Глава тридцать шестая. Часть вторая. Осколки спокойной тишины.

— Венгера, 1 год Би Су Врёна. Ыёгай. Повстанческий предел. 19 января. 00:18 ночи —

      Её лихорадило. Всё тело сковывало по рукам и ногам, не давая осознавать мир перед глазами. Лиора металась по кровати, пытаясь найти холодное место, но кожа горела, источая тепло. Лоб вспотел, а майка взмокла несмотря на то, что одеяло оказалось выдворено с кровати на пол.       Дверь с тихим скрипом открылась, не выводя полковника из беспокойного сна. Усагири аккуратно прокралась к кровати и, приложив к лбу руку, тут же отдёрнула. Стоящий на тумбочке тазик с водой опустел, стоило лассурке взметнуть ладонями. Девушка аккуратно разделила образовавшуюся в воздухе кляксу и окутала руки с ногами, медленно охлаждая. Юная медработница пыхтела, стараясь сделать ровно, но то ли усталость сказывалась, то ли недостаток образования, но местами лёд оказался толще, а в других и вовсе таял слишком стремительно. Пустив пальцами волну, Усагири аккуратно перераспределила воду, сделав ровнее. Все открытые участки тела оказались окутаны второй, холодной и приятной, кожей.       Однако, когда подобная участь коснулась лба, то Зорхан остановилась. Её тело распласталось звездой по кровати, переставая вертеться и сгибать края бинтов.       Усагири, пристально следя за лицом спящей, так и не уловила, что именно сейчас у неё в голове. Вздохнув, девушка поняла: сон отменяется. — Ну… ничего. Мне всё равно больше нечем заняться. И некому меня гнать отсюда.

***

      Зашуршал песок под порывом ветра. Солнце только-только начинало свой пусть по небу, сметая на своём пути хмурые ночные тучи и звёзды, не желая уступать владения никому.       Несколько тойкуров твёрдого пути вспахивали землю, вырывая траву. Финиковые деревья прикрывали спины работяг густой кроной. Утро только вступило в силу, но остальные были здесь ещё когда не ушёл ночной холод.       Несколько женщин в порядке каованг усердно высаживали рассаду. Это были, кажется, сорт лейосского перца, переносящего как жару, так и холод.       Взгляд зацепился за Маслагис, которая, нелепо заколов волосы на самой макушке, постоянно сдувала пряди, падающие на лицо, но продолжала усердно работать руками. Татуировки выигрышно подчёркивали тонкие пальцы и узкие ладони, стремясь прямо от ногтей до плеч. Несколько завитков уходили вглубь бандо, завязанного на груди бантиком.       Усмехнувшись, мужчина приподнял полы одежд, после чего двинулся прямо по воде, тихо шлёпая босыми ногами по её глади. Волны расходились в разные стороны, рисуя огромные пшеничные лепёшки, расползающиеся к берегам. Несколько девушек повели взглядом в сторону, стремясь понять, не показалось ли им, однако тут же отворачивались, а лицо загоралось розово-золотым свечением. Маслагис с бледной кожей и иссия-чёрными, как ночь, волосами, выглядела чернильным пятном на позолоченном пергаменте.       Когда мужчина был уже почти у берега, только тогда Иврахи заметила его. Она, отряхнув ладони, помахала и улыбнулась. Нелепая гулька на голове накренилась назад, оттягивая пряди у лица. — Я удивлён. — И чем же? Что я не белоручка? — Ну, глядя на твои татуировки никто не приведёт подобную аналогию.       Маслагис закатила глаза и, подтянув штанины до колен, наклонилась, приминая землю вокруг ростка по кругу. — Ты удивительно стойко справляешься с земледелием. До храма занималась подобным? — Моя мать была тойкуркой твёрдого пути. Она отвечала за обработку земель, которые принадлежали храму, так что земледелие не то, чтобы чуждо мне. Я и сама удивлена, что здесь делают… так. У меня на родине тепло, но влажно, а ночами и вовсе чуть прохладнее, чем днём. Мы не занимается выращиванием… рассады? — Как тогда садите? Просто.. сеете? Это же глупо. — У нас очень много земли, так что мы не так скрупулёзно подходим к выращиванию семян. Наверное, поэтому ваша система видения хозяйства более совершенна… — Потому что земляные ресурсы у нас ограничены? — Ага.       Девушка кивнула, взяв полупустое ведро и аккуратно заливая той лунки. — Ты работаешь уже второй месяц, а всё не хочешь признать неправоту… король тебя в могилу сгонит, а ты и носом не шевелишь. — Мы вроде бы говорили об этом.       Девушка напряглась, слыша упрёк, а потому демонстративно отвернулась. Ной нахмурился. — Ты всё равно не могла убить тех людей без суда. Ты преступница. — Они убили Венескиру. Пусть радуются, что хотя бы их кишки сослужили добрую службу. — Если бы не я и не Сокрин, то, побойся Создателя, от тебя бы и мокрого места не осталось, Маслагис! Ты понимаешь это? — Нет, это ты пойми. Я не хочу это обсуждать. Это не значит «я обсужу это, но с кем-то другим.» Нет. Я вообще не хочу об этом говорить, ясно? Дело сделано. И если этот слабоумный старик надеется, что я принесу извинения, то пусть запасётся терпением. — Ты просто гордая дура! Тебя чуть не повесили! Или того хуже— четвертовать! Тебе же банально повезло, что Сокрин и я выступили на твоей стороне!       Мужчина шипел змеёй, пытаясь унять норов женщина, однако получил лишь злой взгляд и плотно сжатые губы. — Если ты думаешь, что я не права, то можешь больше ко мне не подходить. Хочешь портить кому-то настроение— найди себе другую гордую дуру.       Ядовито выплюнула Маслагис, а после, сняв ведро с головы, которое всё ещё это там держала, внезапно вылила его на Ноя, окатив едва тёплой водой с головы до ног. Она знала, что подобное определенно застанет врасплох.       Мужчина, чьи одежды пропитались водой и липли к телу, словно только-только постиранное бельё, убрал прилипшие к лицу пряди и, выплюнув воду изо рта, зло фыркнул. Он хотел что-то сказать, но краем глаза увидел, как девушка удаляется к группе тойкуров-пахарей, забирая большую плетёную корзинку с глиняными горшочками.       Простым движением кисти Ланум стряхнул воду и, фыркнув, направился в сторону женщины, которую уже терпеть не мог.       Мысли спутывались, то заставляя мозг кипеть от количества образом, то расцветать подобно царскому саду богатой гаммой эмоций.

***

      Лиора громко вздохнула, привлекая внимание Усагири, которая быстро заморгала, разгоняя сонливость. Свеча окутала комнату мягким светом, делая светящиеся даже в темноте глаза Зорхан не такими жуткими.       Лассурка собрала растопленную воду обратно в таз. Обмокнув постиранную повязку в прохладную воду, она кладёт её на лоб, убирая излишки.       Рассвет. Пески. Дорога до королевского зала. Большая лестница, на которой они впервые поговорили. Всё в лучах рассветного солнца. Ярко и пышно, как в любой летний день. Но тут... Завернув, Ной ахнул, едва не выронив свитки. На площадке между ступеньками, виднелась кровь. Подняв взгляд ещё выше, мужчина увидел, что ветки деревьев вместо плодов украшали кишки. Их прежние обладатели же, выпотрошенные и словно разодранные диким зверев, красовались рядом. Стараясь не наследить, Ланум тут же поднялся выше. Он понимал, что кровь неестественно лежит на плите.       И, наконец, увидел. Виновные наказаны.       Надпись кровью. Написано криво, но читаемо, будто бы... их автор дотошно не изучал грамматику денерского языка.       Сердце упало к пяткам и поднялось обратно, едва ли стуча с прежне частотой. Нет. Быстрее. Гораздо. Так, словно пыталось пробить собой рёбра и вырваться наружу.       Вдали послышался мужской пронзительный крик.       Спустя мгновение перед глазами предстала картина, как отрубленные головы, явно принадлежащие тем виновным, насажены на дорожные фонарики королевского сада.

— Тем временем —

      Мужчина, лёжа на диване, медленно моргал, пытаясь справиться с ужасной головной болью. В ушах, вместо гудения крови, раздавались сотни голосов. Души, невинные и виновные, шептали и кричали, раздирая барабанные перепонки своими голосами.       Внутри, в такие тихие вечера, не было ни света, ни тьмы. Только желание уснуть. Ох, как же давно он не спал.       Даже не хотелось идти в комнату, чтобы почувствовать шёлк простыней и хлопок подушек. Ной только-только подкинул новую порцию дров, а потому энергии оставалось слишком мало.       Когда он пил тот эликсир то не думал о последствиях. Что еда будет не более, чем роскошью. Что вода будет просто жидкостью. Что сон станет не более, чем воспоминанием.       Какие есть плюсы бессмертия, спросите вы? Знания. Сила. Власть.       И всё. В памяти люди задерживались редко, а лица их стирались, стоило церемонии похорон кончиться. Они становились не более, чем крупинкой песчаных часов, которые стояли на столике среди стопок книг.       Самая старая их них, почти ровесница первого короля Денерии, Герант, будто светилась в темноте путеводной звездой. Она показывала путь, по которому Ной шёл и не был намерен сворачивать.       Не потому, что поздно. Не потому, что его дочь задыхается от кровавой рвоты, пытаясь казаться обозлённой.       Офелия просто не понимает своего счастья. Он весь старается не только для себя, но и мира.       Кто-то должен взять на себя груз ответственности и наконец-то совершить то, что другие могут видеть лишь во снах.       С этой «путеводной звездой» ему не страшно даже белокровие.       И всё-таки… чувствовать быстрое старение действительно странно, несмотря на свежесть лица. Столько лет, и вот на последнем прожитом десятке будто бы стал усыхать.       Перед важным событием всегда начинается какая возня?       Открыв глаз, мужчина всмотрелся в темноту. Присев на край дивана, появившаяся Тадалья выглядела понуро.       Мужчина принял положение сидя, уступая дочери побольше места, после чего протянул свою ладонь. Девушка вложила туда руку, опираясь головой о плечо отца. — Ты как?       Сиплый голос дочери не внушает Ною спокойствия. — Лучше. После вашей крови стало легче. Голоса жертв почти стихли. — По тебе не скажешь.       Денерец усмехнулся, поглаживая Момусо по волосам второй рукой. — Как Райана? — Спит. У нас осталось совсем мало времени, отец. Я тоже начинаю хотеть спать. — Не паникуй. Совсем скоро солнцестояние. Помнишь, что нужно делать? — Держаться и не бояться. — Вы опять были у озера сегодня?       Тадалья сдержано кивнула, сжав губы. — Вы ведь ушли с поля боя не просто так, верно? — Мы чуть не добили Нокса. Он подсунулся под удар. Мы не могли рисковать и ушли, хотя и дураку понятно: не будь его там, то стёрли бы восстание в пух и прах. — Вы не можете так рисковать. Люди всё ещё в столице, даже если не в близи Штаба. Ваша битва могла бы внести ненужные жизни. — Мы насытили полотно кровью? Разве тех несчастных лассурцев достаточно? — Разборки между военными и восстанием вышли грандиозными. Я уверен в этом. — Твой план безупречен…       Прошептала девушка, прикрывая глаза. Ной, поджав губы, прищурился, оглядывая столь знакомое лицо повторно и повторно. И наконец заметил, что так долго его терзало. Морщинка между бровей. — Ты начинаешь стареть, Момусо. — Я в порядке.       Посланник Создателя лишь нахмурился, качая головой. — Поспи. Поддайся желанию. Тебе это нужно. — Но… — А я проведаю Кинвало. Не думаю, что ты хочешь этим заниматься.       Тадалья только рассеяно оперлась спиной о диванную обивку, тут же склонив голову на бок. Тихое сопение оказалось до того пугающим и успокаивающим одновременно, что мужчина не сразу понял: а куда он собирался вообще?       И только увидев чашу с водой, Ной наконец двинулся на кухню. Даже если его дочь— упрямица, каких поискать нужно, он всё равно запихнёт в неё несчастную кашу, обмоет и перебинтует. Не потому, что хочет продлить жизнь до ритуала. А потому, что должен.       Он виноват. Он допустил эту ситуацию. Вновь. Как почти полтора века назад, когда его дочери одна за другой стенали от невыносимой боли, заколотые во время той бойни во время Гула Земли. Когда Райана почти месяц спала, не реагируя на мир вокруг. Когда Тадалья билась о стену в желании отомстить каждому, кто посмел в той битве насадить её на пиру и резать-резать-резать тело до кровавой каши. Когда Офелия, мечась от боли по комнате, кричала и ревела зверем, что они сами виноваты в этом. Когда его дочери страдали, а он только и мог, что смотреть и, Бернард его дери, молиться.       И сейчас его дочь, совсем маленькая и едва ли способная хоть на что-то, кроме ненависти и болезненного существования, тоже беспомощна. Как и он сам. Может лишь только смотреть, измеряя шагами комнату и упрашивая поесть.       Окедии уже ничего не нужно, кроме смерти. Ною— ничего, кроме здоровых дочерей.       Неужели это... правда?