Глава тридцать седьмая. Некоронованный бог.

— Венгера, 1 год Би Су Врёна. Ыёгай. Повстанческий предел. 22 января. 07:01 утра —

      Сев на кровать, Рэй с улыбкой разрывает полученное минутой ранее письмо. Конверт помятый, местами грязный, но почерк на нём— родной и витиеватый. Бабушкин.       Достав записку, парень начинает бегать по строчкам глазами:

Пишет Эгита Шой.

Мы выдвигаемся в Денерию, сейчас поздний вечер 2 января. Не знаю, когда дойдёт(и дойдёт ли вообще), но надеюсь на это.

Я уже разучилась писать кому-то письма, так что потренируюсь на тебе.

Мы с семьёй Малейсы, Норайо и Михеем, запрягли верблюдов. Холодно, но придуманные мною грелки неплохи. Просто пришила туда карман да бросила плоский камень, а раз в час сменяю. Многим моя идея понравилась, но ни то, чтобы это было чем-то инновационным.

Странно признавать, но этому меня научил Итан с его командой. Когда мы только нашли этих оборванцев… о, на них ни лица, ни нормальной одежды не водилось. Хорошо, что хоть было лето, однако ночи всё равно холодны. Понятное дело, что спать в обнимку с костром не получится, а Лиоры на всех не хватит, а Лео да Кейл ранены были, с ними особо не пообнимаешься в холодную ночь.

Адам… о Адам, он сообразил эту вещь. Мне порой кажется, что Адам всё ещё не умер. Что он где-то с вами или уехал далеко-далеко, вслед за своей семьёй. Но потом вспоминаю.

Ночью вообще не стоит писать письма, знаешь? Я что-то расчувствовалась, например.

Норайо милая женщина, пусть и любит шикать. Мне нравится с ними. Даже верблюды её слушаются несмотря на то, что она наверняка даже с лошадьми близко не была знакома.

Михей всё также строг, но нервозен. Норайо успокаивает его тревоги, гладит по спине и поит тёплой водой с ложкой мёда. Гадость, конечно, редкостная, но лучше промолчать.

Чем дольше мы здесь остаёмся— тем выразительнее морщинка на его лбу. Разумеется, его опасения ясны, как завтрашний день— дочь всё-таки так далеко. Но он бормочет что-то, что и разобрать ни мне, ни его жене не получается.

Ханна приболела прямо перед твоим отъездом, выходили три дня назад, из-за чего тут и задержались. Боюсь, что когда будем в Денерии, то это письмо только дойдёт, если не позже. Наверняка это последний посыльный, которого я вообще встречу, если всё пойдёт кувырком.

Кайсен жив и здоров, немного схуднул, но здесь и заниматься особо нечем, кроме хождения туда-сюда. Починили-то мы всё давным-давно, а увезти не сможем сколько хотим.

Я же в порядке. Кошки с нами, но это жутко неудобно. Уж прости, но я едва не выпустила их всех пару дней назад. Пусть они и сами более-менее питаются, всё-таки научены охоте, но сам факт их наличия угнетает. Ханна настояла, чтобы мы придержали их, а мне всё дурнее от такого количества попутчиков. Как подумаю, как с ними по пустыне переться, так и всё желание проходит.

Хорошо хоть, что границу давным-давно прорвали и там никто не стоит, капая на мозг. Грустно только, что сопроводить некому. Тот мужчина(кажется Байзен?), что был с вами, уехал прямо перед нами. Так ещё и с семьёй.

Пора ложиться спать.

Ладно, Рэй. Я, наверное, всё.

Спасибо(?), что прочёл это. Ты мне очень дорог.»

      Подобное откровение от бабушки заставило Коши расплыться в улыбке. Утро определённо не могло быть испорчено.

***

      Утро же для Агнесс ещё не началось: сладко валяясь в постели, девушка откинула ногами одеяло к краю, распластавшись на простыне в позе звезды. Спала с открытым ртом, тихо похрапывая, смяв наволочку подушки так, что та задралась наверх, прикрывая той глаза.       Дверь в комнату тихо открывается, едва ли издав скрип. Эйлер продолжает видеть сон, пока Шерон, аккуратно приземлившись на край кровати, с улыбкой накрывает её одеялом до бёдер. Чуть нахмурившись, когда такая забота была отвергнута ногами, Шой положила пальцы той на талию и начала щекотать.       От столь внезапной смены ощущений тело дёрнулось, а Агнесс подрывается с места, начиная тут же хохотать. Она стукается головой об изгородь, но от этого смех становится только заразительнее. — Прекрати! Прекрати! Я встаю!       Пропищала она, когда чужие пальцы прошлись по линии талии и тут же отпихнула Шерон, когда почувствовала ослабление хватки.       Шой свалилась на пол, но сразу же поднялась с тихим треском бетона, который великодушно изменился под влиянием зофства, дабы поставить тойкурку на ноги. — Сегодня такой важный день, а ты всё спишь! — Могла и иначе разбудить.       Буркнула Эйлер, приминая вьющиеся лохмы. Несколько раз пройдясь по ним металлическими пальцами понимает, что это бесполезно и, махнув головой, откидывая их назад. — Я хотела уточнить пару моментов про цизедство. Есть вероятность, что зофу может не помочь Итану. Выглядит дурно до сих пор.       Нахмурив брови, Агнесс уселась на кровати так, чтобы оставить гостье место. — Ты сейчас серьёзно? У меня? Да у тебя же буквально опыта больше. Да и у Эдона. У той же Усагири знаний больше наверняка. Лассуры практикуют это с самого детства и насмотренность у них лучше... ты же знаешь, что если мы пропустим какой-нибудь ингредиент или положим не тот, то ритуал схлопнется. — Несмотря на всё, что она сделала для нас, доверием пользуешься ты. Нам нужен третий взгляд на ситуацию, а раз ты провела… обряд, то знаний у тебя немало. Ты нам будешь нужна просто в качестве подстраховки, хорошо? — Но, если удар придётся по мне? Что тогда? — Я же говорю— подстраховка. Это не значит, что ты будешь принимать прямое участие. Просто проверишь все компоненты. — Хорошо, но… только так. На более я не согласна. — Ну это понятно.       С ухмылкой проговорила Шой, из-за чего получила подушкой в лицо.

***

      Лиора, аккуратно поправив волосы, садится обратно.       Проснулась женщина столь рано, что ещё даже солнце не успело взойти. Она ходила туда-сюда, предоставленная самой себе, пока Эдон не обнаружил её в коридоре. Мужчина уточнил, чувствует ли Зорхан себя неважно, на что получил вполне конкретный запрос: — Впусти меня к Итану. Мне неспокойно…       И, не найдя никаких отговорок, мужчина всё-таки отпер дверь комнаты-палаты, после чего отдал ей ключ.       Лиора сидела здесь уже полтора часа, если верить циферблату шатлена, который лежал на тумбе. Нервно ходя взад вперёд, девушка вновь садится на край кровати и, уняв жар собственного ядра, прикасается ладонью к его лбу. Ничего необычного… отчего же так тревожно на душе? — Просыпайся скорее… ты не можешь бросить нас всех.       Устало заявила Зорхан, аккуратно поглаживая ощетинившуюся кожу лица. На губах невольно играет улыбка, пусть и вялая.       Она берёт его за руку и, осторожно укутав в Нокса одеяло, сидит на краю кровати, стараясь не уснуть, считая пульс столь родного сердца.

***

— Эй, как там с картошкой?!       Из подсобки донёсся голос Мэлоха— парень из южных трущоб, чуть старше их всех, а потому его оставили за главного на кухне. — Почти всё сделали!       Устало прокричала Малейса, кидая корнеплод к остальным. До этого картошка уже купалась в воде, не без помощи зофу, конечно, а потому плюхалась в кастрюлю уже чистой.       Подняв голову, Саонапи увидела, как трое самых младших из десяти оставшихся повстанцев меняют воду после влажной уборки коридоров. Им в этом помогает отлучившийся Бен— методичным перебиранием воздуха пальцами, Кюри демонстрирует силу контроля собственного пути. Парень выжимает тряпки аккуратно, меняет мутную воду на чистую и помогает тем умывать руки. Четырнадцатилетние ребята, у которых ни семьи, ни друзей кроме друг друга, приняли волевое решение— остаться здесь до самого конца света.       Рядом появилась Усагири— девушка, тяжело вздыхая, тащит на пару с Шейноком новую порцию муки и риса на кухню. Остальные четверо сидят рядом с ней и, пыхтя, чистят лук, морковь да чеснок.       Бен подходит через пару минут и вновь принимается за свою обязанность— промывает рис маленькими порциями, чтобы точно-точно избавиться от сухих травинок. — Я чищу эту картошку уже полчаса, а она всё не кончается…       Жалуется Саонапи, видя, как собственные пальцы сморщились от влаги. — Можем поменяться.       Пожимает плечами Кюри, протягивая сито с маленькими-маленькими дырочками, в котором отмокает рис. Рядом с ним на четверть полный мешок с рисом. — Да вы джентльмен.       Улыбается девушка, тут же вскакивая с места. Бен закатывает глаза и, тяжело вздохнув, пересаживается на её место, взяв в руки ножик. — Вам нужна помощь?       Улыбается Усагири, выходя из подсобки с пятном от муки на лбу. Оттуда же выползает и Мэлох, но с несколькими свертками в руках. Возможно их сегодня побалуют сыром или ещё чем!       Рис, бобы да каши с супами вкусные, но ведь ими долго, так ещё и по кругу, не пропитаешься. — Нет, всё хорошо. Садись лучше, отдохни.       Махает головой Караксара, чистящаяся морковь.       Все собравшиеся здесь, так или иначе, готовы оставаться здесь вплоть до судьбоносного часа затмения. Многим есть, что терять, но десяти повстанцам— нет. Ни семьи, ни родных. Только… надежда. И горячий ужин, который обязательно порадует желудок.       Усагири, покачав головой, садится рядом с Бенедиктом, на свободный стук, и, слов руки на коленях, несколько секунд мнётся, прежде чем отобрать нож. — Ты лучше… сходи отдохни. Я хочу помочь.       Уверяет лассурка и глаза её не врут. Девушка последний месяц мечется их стороны в сторону, пытаясь найти себе занятие, но то тут то там оказывается если не бесполезна, то малоэффективна и, считай, запасной вариант запасного варианта. Шерон даёт только полы мыть да стирать халаты, а в остальное время… что делать бедняге, которая чувствует себя неприкаянной?       Кюри с видом хмурой тучи, будто из глаз вот-вот стрельнет молния, кряхтит, отставляя стул назад. Он идёт в сторону ножей, которые нужно заточить, дабы хорошо разделать рыбу.       И в этот момент мир словно становится чёрно-белым, как свежая фотография.              Бенедикт, широко раскрыв глаза, опустил их вниз. Ноги словно увязли в глине, тут же подкосив корпус. Кюри, спохватившись, тут же втянул руку в надежде найти нож, однако пальцы лишь вцепились в дверцу кухонного стола. Малейса тут же подскочила и, изъяв воду из кастрюль, грязную и чистую, обхватила ледяными руками чужие. Усагири вскочила следом, удерживая Саонапи за талию на месте, т.к. та начала ехать в сторону странного… портала, в который провалился Бен?!              Лассурцы пытались всем скопом затащить его обратно, как в сказке про редис, однако ничего, кроме боли в мышцах и луж на полу не получили. Кюри пропал также стремительно, как и загорается очередная звезда на небе.              Малейса, запыхавшись, прижимала холодные руки к щекам, пытаясь унять дрожь. Усагири же, сорвавшись с места, ринулась по коридору.

***

      Рэй отчётливо помнил счастливую улыбку, из-за которого щипало лицевые мышцы. Пламя свечи на тумбочке, помогающее прочитать письмо. Полутьму, уютно окутывающую со всех сторон несмотря на холод пола, когда ноги его коснулись. Отыскав носки, Коши натягивал второй, параллельно глазами ища тапочки, дабы выйти и помочь с чем-нибудь, однако едва вторая ступня коснулась бетонного покрытия комнаты, тут же провалилась. Потеряв баланс, парень махнул руками назад, но тело начало проваливаться в странную белую дыру, из которой лился почти что звёздный свет. Комнату озарило будто бы дневное сияние, а из дыры в пространстве тянуло шлейфом из растений и… слышались вздохи?       Рэй тут же схватился на ножку кровати, повиснув между реальностью и брешью, пытаясь подтянуться вверх и забраться на кровати целиком, однако мебель словно обмазали маслом и мокрые пальцы соскользнули с металла. С громким криком Коши начал падать вниз. В тот же момент, за секунду до проигрыша неизвестным силами, мужчина услышал шаги в начале коридора.

***

      Агнесс, отпив воды, поставила стакан на тумбу. Шерон успела уйти и к ней заглянула Эмили. Эйлер уже успела сходить к Кассерс в палату и с каждым днём цвет кожи менялся с пепельного до золотистого, подчёркивая поправляющееся здоровье целительницы.       Она всё ещё ходила с тростью, но передвигалась активнее и даже ходила на обеды с ужинами. Шерон назвала это не иначе, чем чудом.       Тойкурки только приняли удобные положения для непродолжительной беседы, как ощущение безопасности пропало. Всё стало чёрным с белыми всполохами и серыми тенями, соединяя Эмили со стенами в одно. Глаз изумлённо моргал и, не успев вскрикнуть, девушка тут же провалилась вниз. Кассерс смогла лишь подскочить с насиженного табурета и броситься вперёд, как ноги подвели и она, ударившись коленями, осела около кровати, схватив простыню, на которой секунду назад сидела Агнесс.

***

      Тут же вскочив с места, Бенедикт встал в боевую стойку. В глаза ударил яркий свет, будто бы лицо находилось аккурат рядом с солнцем. Закрыв глаза ладонями, парень тихо застонал, видя разноцветные пятна.       Свалившийся рядом человек не кряхтел и не мычал от боли, а просто тихо вздыхал.       Прикрыв глаз, Кюри отметил— Итан всё ещё без сознания. Вот бы и ему такой крепкий сон…       Очи уже немного привыкли к максимальной яркости и начали осмотр владений: в шагах двадцати озеро, разномастные цветы да трава по щиколотку. Местами озеро обложено камнями, на которых уже поселился мох.       Если это место, через которое уходили Райана и Тадалья, то всё становится понятно: что-то вроде… ебучей дыры между двумя точками мира? Ничего здесь быть понятного не может!       Паника накрывает всё быстрее, когда звуки тихого треска нарастают. Оглядываясь, парень успех подхватит Рэя. Блондин так перепугался, что даже Кюри ударил ладонью по лицу, оставляя неприятную пульсацию в челюсти. — Какого денерца здесь происходит?!       Завопил Коши, садя на упавшем, после удара, друге. Бенедикт, скрипя зубами, сбрасывает того с себя и садится на… да неизвестно на что! Полом назвать сложно, да и до потолка тут не то, чтобы можно дотянуться. — Да если бы я знал!       Фыркнул в ответ медик, заправляя пряди за уши. Хрустнув кулаками, встал, щурясь. Всё-таки слишком ярко. — Итан, ты, я… стоп…       Допёрло до Бенедикта запоздало: Рэй уже ринулся в сторону, чтобы поймать падающую Агнесс. Благо та не зарядила другу по лицу ни ногой, ни рукой. И ведь неизвестно, что из этого хуже. Девушка потушила подпаленные волосы друга тихо охая. Видимо всё-таки успела применить зофу. — Что это за… комната ужасов?       Недовольно проворчал Кюри, повторно осматриваясь. Эйлер же замерла на месте, где в сторону озера. Её лицо покраснело, затем резко посерело. Ноги задрожали, выдавая страх. — Что… как… мы…       Пролепетала девушка одними губами, прежде чем сверху вновь начало трещать. Ещё один портал выплюнул… Окедию?!       В её руках, тонких и до того белых, словно она состояла из мела, виднелся маленький ножик для масла. Бен, подбегая ближе к появившейся союзнике, аккуратно подставил плечо, помогая Ланум подняться. — Откуда ты здесь? Что происходит? — Я… не успела… началось… — Что не успела?       Бенедикт уже знал ответ на вопрос, который задал стоящий рядом с Эйлер Рэй, однако губы сжались в тонкую белую полосу, не давая губам ответить. — Я так д-долго… думала, что смогу-у… переубедить родных, что… потратила огромное к-количество времени и… и только сейчас решилась… перейти к отчаянным… действиям.       Окедия кашляла и кашляла, едва ли не захлёбываясь собственной кровью, но всё-таки не позволяла товарищам забрать нож. Она сжимала его так крепко, что казалось без пальцев в придачу оружие не забрать. Агнесс, поддерживаемся плечом Коши, начала часто дышать, глядя в отражение озера. Тойкурка искристого пути пыталась выровнять ритм собственного сердца, прижав металлическую ладонь к груди, но ничего не выходило. Рэй помог подруге сесть и начала аккуратно поглаживать по спине. — Мы… у озера… душ…       Просипела Агнесс, жадно разглядывая воду. Казалось ещё секунда— и она на четвереньках рванёт вперёд, лишь бы изучить дно вдоль и поперёк. Ну… или в обратную сторону. Эйлер оставалась непредсказуемой даже в моменты собственного страха.       Кюри осторожно последовал примеру друга, помогая Ланум не задохнуться в кровавой пене собственного кашля. Вся его рабочая футболка пропиталась цизедовым и пахло от него так, будто сутки проторчал на металлургическом заводе среди ржавых балок. Окедия выглядела хуже трупа: их раны на животе сочилась кровь при каждом вдохе, а едва заросшая шея вновь раскрывалась, стоило той схватить немного больше воздуха. Подозвав жестом немного воды из озера, Бенедикт аккуратно приложил руку к тонкой, но глубокой царапине на коже. Жидкость мерно забурлила, начиная издавать звуки люминесцентной лампы из госпиталя. Парень менял наклон ладони, не шевеля пальцами, проходясь по всей длине раны. Поджав губы, Кюри неспешно прижал всю руку к чужой шее, с помощью зофу ощупывая повреждения. — Побудь терпеливой. Может быть больно. — Просто убей меня… незачем так мучиться со мной… — Если бы хотела— сама бы сделала, верно? Я врач, а не убийца. — Б-бывший военный… какая уж… т-тут… разница?       Её глаза медленно тускнели, будто Кинвало выдыхалась даже от просто надобности снабжать лёгкие кислородом. Бен ускорился, проходясь светящейся водой по ране. От несильно давления на повреждённую артерию Ланум гулко вздохнула и раскрыла очи, вызываясь из плена столь желанного сна. На лбу залегла недовольная морщинка.       Воздух над озером застыл. Не треск, а низкое, вибрирующее гулкое бульканье, словно небо стало поверхностью гигантского аквариума. Свет, и без того слепящий, сконцентрировался в одной точке, растягиваясь в вертикальную щель. Из неё сочился не просто свет, а натуральное величие, тяжелое и древнее, как скала.       Сначала показались ноги. Не шагнули— выплыли. Обутые в сапоги из мерцающей золотом кожи, они коснулись поверхности озера. Затем — длинный, струящийся плащ цвета спелой пшеницы, расшитые тончайшими узорами, напоминающими звёздные карты. Ткань не развевалась, а висела с невозмутимой статичностью, нарушаемой лишь медленным движением вниз.

Ной.

      Он парил в центре, его золотая кожа, волосы и глаза сливались со светом портала, делая того похожим на ожившую статую Создателя. Лицо — безупречный овал, лишенный морщин, но не возраста. 245 лет смотрели сквозь золотые зрачки, холодные и всевидящие. Спуск был торжественным, неспешным, словно само время замедлялось в его присутствии.       По бокам от него, чуть сзади и ниже, возникли две другие фигуры, выплывшие из сияния.       Справа — Райана. Она будто сошла с театральных подмостков фантазии в кошмарную реальность. Длинное синее платье, струящееся как ночь, контрастировало с мраморной белизной её кожи. Чёрные волосы убраны в две косы, струящиеся с плеч и украшающие тонкую шею. В одной руке — тонкая, смертоносная рапира, в другой — изящная трубка с ароматным дымком, которой призрачно вился вокруг неё даже в этом странном месте. Глаза с холодным любопытством скользнули по собравшимся, задержавшись на Агнесс у воды и на окровавленной фигуре в руках Бенедикта. На лице — легкая, саркастичная полуулыбка. Родинка под глазом казалась каплей чернил на белоснежном пергаменте. Перчатки — неизменно белые и шёлковые.       Слева— Тадалья. Она была грозой, сжатой в человеческую форму. Ладная и стройная, как пламя свечи, в практичных брюках и тунике глубокого кроваво-цизедового цвета. Её долгие смольные волосы стянуты в тугой боевой хвост, обнажая загорелое лицо с резкими чертами. Черные глаза горели яростным огнем, немедленно нашедшим и зафиксировавшим Окедию. В позе маршалки чувствовалась невероятная мощь, готовая вырваться в любую секунду. Средняя Ланум не держала оружие в руках — она и являлась оружием. Взгляд сочился чистейшим, неразбавленным презрением.       Портал сомкнулся за ними с тихим хлюпающим звуком. Трое стояли теперь на воздухе, в нескольких метрах над поверхностью озера, взирая на пришедших раньше сверху вниз. Тишина повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь хриплым дыханием Офелии и учащенным— Рэя и Агнесс.       Золотые глаза Ноя медленно, с невыносимой тяжестью, опустились. Минули Бена, напряженно сжавшего зубы, Рэя, заслонившего собой Агнесс, саму Агнесс, дрожащую у воды... и остановились на дочери. На её бледном, искаженном болью лице. На дрожащих руках. На том, что она сжимала в белых, окровавленных пальцах.       Маленький нож для масла. С тупым лезвием, простой деревянной ручкой. Жалкий, кухонный инструмент, который он оставил на подносе на завтраке.       Мышцы на идеально гладком золотом лице едва дрогнули. Не гнев. Не ярость. Разочарование. Глубокое, леденящее, как вечная мерзлота. Любовь? Да, где-то в бездне его бессмертия она теплилась— но сейчас её затмило это разочарование. Как ребенок, пытающийся сразить титана игрушечным мечом.       Он вздохнул. Звук был тихим, но прозвучал как громовой раскат в напряженной тишине.       Голос Ноя низкий, ровный, без интонаций, но несущий невероятную тяжесть: — Киванло...       Пауза. Золотой взгляд пригвоздил её. — Нож для масла? Это орудие твоего бунта?       В словах — не презрение, а усталое недоумение. Как будто он смотрел на неразумное дитя, размахивающее палкой.       Окедия рванулась вперед, оттолкнув Бена. Кашель вырвал из горла фонтанчик алой пены, залившей ее подбородок. Голос хриплый, срывающийся, но полный неистовой ненависти: — Я тебе… не вещь! Я... Окедия! И этот нож... лучше твоего... гнилого плана! Ритуал... провалится, посмотришь! Никто не будет... счастлив! Ни ты... ни они!       Она махнула окровавленной рукой в сторону сестер. — Ты... убьешь их! Оставишь... пустые... скорлупы! Я... знаю! Ты... монстр!       Ной совершенно не шевелился, лишь чуть сузив золотые зрачки, фыркнул. Коротко, сухо. Как будто отмахнулся от назойливой мухи: — Как всегда, дочь моя, ты ничего не понимаешь. Я давным-давно расшифровал записи и выучил каждое слово наизусть. Ты позволяешь эмоциям затмевать разум.       Голос оставался спокойным, но в нём появилась стальная нить. — Кинвало. Отдай нож и прекрати этот жалкий фарс.       Слово Кинвало подействовало как удар тока. Окедия вскрикнула— не от физической боли, а от невыносимой душевной муки. Глаза вспыхнули безумием и яростью. — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!       Завопила она, забыв о боли и слабости. С диким рыком, больше похожим на предсмертный хрип раненого зверя, она рванулась вперед, прямо на золотую фигуру отца, занося жалкий нож.       Но не успела сделать и трех шагов.       Фиолетовая и синяя молнии метнулись с флангов Ноя.       Тадалья приземлилась перед ней как разъяренная пантера, перекрывая путь. Идентичное лицо исказила гримаса ярости и презрения. — Предательница!       Прошипела она, боевая стойка мгновенна, кулаки сжаты, готовая разнести собственную сестру в клочья. Магма бурлила в крови, как естественный компонент.       Райана спустилась изящно, словно сходя со сцены. Она встала чуть сбоку, рапира непринужденно направлена в сторону Окедии, дымок от трубки вьется вокруг мраморного лика. — Милая сестрица…       Её голос настолько сладок, что ядовит. — Ты выглядишь просто... отвратительно. И пахнешь соответствующим образом. Думала, твой кухонный нож впечатлит отца? Наивная дура.       Черные глаза холодно сверкнули.       Окедия замерла, задыхаясь, зажатая между сестрами, её взгляд, полный ненависти и отчаяния, был прикован к Ною, стоящему позади них как золотой идол.       Бенедикт резко встал, отталкиваясь от земли. Глаза горели решимостью сквозь боль от недолеченных ран Окедии. Он видел беспомощность Агнесс, ярость Рэя, но понимал — Ной главная угроза. Его руки поднялись, ладони раскрылись в сторону огромного, сияющего озера. — Рэй, Агнесс! Отвлеките их! Он — мой!       Вода озера отозвалась. Не просто брызги или волна. Огромные, прозрачные щупальца, сверкающие под неестественным светом, вырвались из глубины и устремились к Кюри, как послушные змеи. Они обвились вокруг рук и предплечий, не мокрые, а живые и текучие, становясь продолжением его воли. Бен сконцентрировался, напрягая лицо. Парень не просто поднял воду, а вытянул из озера огромный, вихревой поток, чистый и холодный, сконцентрировав тот перед собой в сверкающую, вращающуюся сферу. Вода гудела, вибрируя с низкой частотой. Вода была его путём. Жизнью. Оружие. Профессионализм чувствовался в каждом движении, в каждой вибрации магической энергии.       Впервые за долгое время во взгляде Ноя проскользнуло… нечто. Не гнев, а... интерес. Легкое, почти незаметное удивление появилось на лице. Мужчина медленно повернул голову к Бену. Его рука, до сих пор висевшая вдоль тела, плавно поднялась. Не к озеру. К воздуху. — Любопытно. Но...       Голос оставался спокойным, как поверхность глубокого океана. Он не стал тянуть воду из озера. Не стал создавать шумные вихри, а просто… сжал пальцы в воздухе перед собой.       И влага, витавшая в пространстве этого яркого мира — крошечные, невидимые глазу частицы влаги — мгновенно сконденсировалась перед ним. Не поток, не сфера. Идеально гладкий, зеркальный диск изо льда, размером с щит. Он висел в воздухе без видимой поддержки, абсолютно неподвижный, отражая искаженные фигуры и слепящий свет. Простота и абсолютная точность контролирования влаги соперника были пугающими. Эт не бой, понял Кюри, а демонстрация абсолютного мастерства. Генерал армии. Бессмертный.       Любимчик звёзд. Вода была его, как и всё остальное в этом мире.       Бен замер на мгновение, глядя на непроницаемый щит. Собственное лицо исказила решимость. Он взмахнул руками. Вращающаяся водяная сфера с ревом устремилась вперед, превращаясь в гигантский копьевидный поток, направленный прямо в центр диска врага.       Ной не дрогнул. Его палец едва заметно дрогнул.       Щит... запел. Высокой, чистой нотой. И в следующее мгновение его поверхность закипела, не от тепла, а от чистой энергии. Он не стал блокировать удар Бена, а просто… преобразовал его.       Встречный поток Кюри, столкнувшись с диском, не разбился. Он... растворился. Впитался в щит, как капля в океан. А затем, из центра диска, вырвался не один, а десятки тончайших, как лезвия бритвы, струй ледяной воды. Они неслись с невероятной скоростью, не в Бена, а вокруг него, создавая мгновенно сжимающуюся клетку из сверкающих, смертоносных водяных игл. Каждая струя оказалась идеально контролируема, каждая — угроза. Это не просто ответ. Это урок.       Бой начался. Магия воды запела свою смертоносную симфонию в мире неестественного света. Профессионал против Мастера. А вокруг них уже кипели другие схватки: ярость Тадальи против отчаяния Окедии, холодное изящество Райаны против защищающихся Рэя с Агнесс.       Водяная клетка Ноя сжималась. Ледяные иглы, острые как скальпели, шипели в сантиметрах от кожи Бена. Он вцепился в два потока воды, пытаясь раздвинуть смертоносные прутья, лицо багровело от напряжения. Капли пота мгновенно замерзали на висках. — Агнесс! Любой...!       Выдохнул он, сквозь стиснутые зубы.       Эйлер рванула. Не к Ною — к краю озера. Правая рука вонзилась в камень берега, а левая помогла его подняла. Вода дрогнула. Из глубин озера, подтянутой при помощи валуна, вырвались... не волны. Тени. Бесформенные, шевелящиеся сгустки тьмы, похожие на обрывки ночи. Они устремились к Ною, не атакуя, а обволакивая, пытаясь затуманить золотое сияние, впитать свет. Это было не физическое воздействие, а духовное — атака на восприятие, на связь с миром. Лицо Агнесс оказалось искажено гримасой концентрации и боли — контакт с таким количеством разноцветных душ напрягал единственный глаз.       Ной, на миг отвлеченный призрачными тенями, слегка развел пальцы. Ледяная клетка вокруг Бена замерла на долю секунды.       Воздух над озером дрожал от сгустков невидимой ярости. Рэй и Райана кружили в смертельном танго, где каждый шаг отмерялся свистом рассекаемого ветра. Рапира маршалки выписывала изящные дуги смерти, а черные волосы струились следом, словно шлейф ночи. Рэй метался, как загнанный зверь, пока его удары ветра разбивались о чужое мастерство. Она парировала его порывы легкими взмахами клинка, словно смахивая назойливую пыльцу. Красота старшей Ланум была ещё одним холодным оружием.       Лезвие просвистело у виска Коши, оставив ледяной поцелуй смерти позади. Он рванулся вперед, в зону, где рапира теряла силу, надеясь на кулаки и ярость. Но Райана взметнула голову — и черная грива обрушилась на него, словно живая, душащая сеть. Шелковистые пряди впились в рот, нос, глаза, обвили шею мертвой петлей. Он захлебнулся запахом дорогих духов и собственной крови. Острая боль рассекла щеку — её ногти, длинные и отточенные, как кинжалы, впились в плоть до кости. Перчатки в пылу битвы оказались элегантно сняты! — Чертова сука!       Вырвалось у него сквозь кровавую пену удушья и шелковый плен. — Невежественный щенок.       Её голос прозвучал сверху, сладкий и ядовитый, как испорченный мед, а ноги обвили талию, заманивая в сети беспомощности. — Красота требует жертв. И причиняет боль.       Петля на шее затянулась туже, в так с движениями запястья. Одновременно с этим острие рапиры метнулось к незащищенному животу, играя с жизнью.       Слепота, удушье, боль. Инстинкт зверя пересилил разум. Руки Рэя впились в душащие пряди. Пальцы сжали прохладные кончики. И дернул. Со всей ярости, со всего отчаяния. Со звериным рыком. — Ай!       Её крик был внезапным, лишенным сладости. Чистая ярость и боль, заполняющая собой всё пространство.       Он рванул косичку на себя. Ленты остались в руках, как и клочки волос. На безупречной голове маршалки зияли кровавые надрывы у самых висков. Ослепительная вспышка пламени, выпущенная Агнесс в их сторону, осыпала кончики её волос пеплом и едким дымом. Захват ослаб. Коши вырвался, откатившись, выплевывая клоки черных прядей и собственную кровь. Но в его глазах горело понимание: её гордость — это слабое место.       Ярость Райаны оказалась слепой и всесокрушающей. Совершенство порушено. Она забыла о рапире, забыла о фехтовании. С рыком, больше подходящим раненой пантере, чем светской даме, маршалка прыгнула на него. Ногти-кинжалы целились в глаза. Они сцепились грудью о грудь, рухнув в пыль, в клубок дерущихся теней. Это уже не поединок стихий, а грязная, первобытная схватка:       Её локоть, точный и жесткий, вогнался ему под диафрагму, вышибая воздух. Его колено, собранное всей силой, ударило ту в бок, вызвав хриплый стон. Острый ноготь скользнул по мужскому виску, вырывая дугу плоти и бровей. Его кулак, обернутый вихрем, обрушился на мраморное плечо — кость хрустнула приглушенно, как сломанная ветка. — Хватит!       Женский голос был хриплым от ненависти. Змеиным движением она вывернулась, ноги сомкнулись вокруг чужой шеи, а тело наклонилось вперёд, вскидывая руки в стальной удушающий треугольник. Мышцы напряглись, пережимая сонные артерии. Рэй побагровел, глаза закатились, вены на лбу вздулись. Мир сузился до её лица, склоненного над ним. Искаженного нечеловеческой злобой и торжеством. — Сдохни, грязный пес.       Прошипела Райана и её пальцы впились в пшеничные волосы, прижимая голову к бедру. Левая рука давила на артерию, правая держала захват. Дыхание перехватило. Темнело. Последние искры сознания еле справлялись с натиском чужого ветра.       Инстинкт выживания сработал раньше мысли. Его голова рванулась вперед. Зубы, как клыки загнанного волка, впились в тонкую кожу женского левого предплечья, чуть выше запястья. Не просто укус. Рывок. Голова моталась с животной яростью. — ААААРГХ!       Вопль Сэкуум разорвал воздух: дикий, полный невыносимой боли и оскверненной плоти. Нечеловеческий звук. Хруст раздавленных сухожилий, рвущейся кожи. Захват тут ослаб.       Он оторвался. Выплюнул теплый, скользкий лоскут— обрывок бело-розовой плоти с оттенком фиолетовых вен. Кровь хлынула из рваной раны на руке, цизедовым на мраморной коже. Ее крик превратился в булькающий вой.       Свободная рука Коши, не разжимаясь, впилась в уцелевшие пряди у ее виска. Не отталкивал. Рвал. С отчаянием обреченного. Шелковистость превратилась в скрежещущую массу под пальцами. Еще один клок черного шелка, с мокрым лоскутом кожи, остался в его руке. — А-А-А! МОИ ВОЛОСЫ!       Её голос сорвался в визгливую истерику, смесь невыносимой физической боли и абсолютного, сокрушительного поругания собственной сущности. Она откатилась по земле, хватаясь окровавленной рукой за голову, где зияла уродливая плешь. Её лицо оказалось искажено гримасой, где агония смешалась с ужасом перед собственной изувеченной красотой.       Рэй отполз, давясь воздухом, как выброшенная на берег рыба. Лицо представляло собой маску из крови, грязи и глубоких царапин. Во рту стоял медный привкус чужой крови и что-то иное, чужое. Он выплюнул кровавую слюну, чувствуя, как дрожь пробегает по изможденному телу. Взгляд упал на искалеченную фигуру Райаны, корчащуюся в пыли среди клочьев собственной гордости. Кровавые борозды от ногтей жгло то холодом до жаром, заставляя лицевые мышцы гореть. — Сука.       Прохрипел он, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги. Голос был хриплым, но в нем читалась усталая, звериная победа. — Это тебе за Адама, тварь.       Он развернулся и заковылял прочь, к главной битве, оставив ту в луже собственной крови, слез и сломанного совершенства. Победа осталось за ним, купленная куском чужой плоти и горсткой вырванных корней. Цена выживания в балете, ставшем бойней.

***

      Это поистине жуткое зрелище. Окедия, бледная как смерть, с кровавой пеной на губах, с ножом для масла в трясущейся руке, кидалась на Тадалью. Момусо, мощная и яростная, отбивала атаки почти не глядя, её движения были резкими, отрывистыми, лишенными привычной ярости. Она не била в полную силу. Блокировала кулаком запястье сестры, отводя жалкий нож. Отталкивала ладонью в грудь, избегая раны на животе, заставляя ту спотыкаться. Глаза горели не ненавистью, а мукой и гневом на себя. Магма в венах остыла, но тепло по-прежнему томилось в груди. — П-пропусти! Должна... остановить... его!       Тадалья отвечает сдавленно, сквозь зубы, отводя очередной слабый удар: — Замолчи! Идиотка! Ты... ты убьёшь себя! — Я и… так этого… хочу!       Момусо пропустила удар. Нож для масла скользнул по предплечью, оставив тонкую царапину. Это даже не считалось раной. Это оскорбление. Ярость вспыхнула в глазах, но тут же погасла, сменившись ещё большей болью. Она рыкнула, не в атаке, а в отчаянии, и ответила не кулаком, а мощным толчком ноги в бедро Окедии. Та с грохотом упала на спину, нож вылетел из руки. Тадалья стояла над ней, сжав кулаки, дрожа всем телом. Убить? Не могла. Помочь? Не смела.       Офелия, лежа в траве, задыхаясь, видела всё. Смотрела как Бен, получив глоток воздуха благодаря теням Агнесс, пытается снова удержать Ноя, но его водяные щиты снова трещат под напором. Видела, как Агнесс бледнеет, а металлические руки нагреваются, причиняя плечам боль от ожогов. Девушка нападает и так, и сяк, заставляя пар клубиться, с яростью и болью пробивая бреши в чужой защите. Видела, как Рэй, весь в крови, отчаянно избивает Райану кулаками по лицу, прежде чем вновь оказаться снизу.       Окедия, собрав последние силы, крикнула хрипло, отчаянно, не Тадалье, а Рэю: — РЭЙ! К НИМ! СЕЙЧАС!       Глаза горели последним огнем. Она знала, что это приговор ей обеспечен. Но это… действительно единственный шанс.       Рэй услышал. Он рванул, подставив спину. Рапира Райны, подобранная Тадальей, оставила длинную, жгучую царапину через всю лопатку. Он застонал, но не остановился. Огненный толчок. Взрыв ветра у ног отбросил вперед, как снаряд, мимо Агнесс, прямо в зону боя Бена и Ноя.       Коши ворвался, как разъяренный бык. Не зофу— физика. Он плечом врезался в... ничто. В воздух перед Ноем, где висел водяной щит. Тот прогнулся, забулькал, но выдержал. Коши отскочил, кулаки, обожжённые льдом, обрушились на барьер.       БАМ! БАМ!              Вода разбрызгивалась, но мгновенно восстанавливалась. Это оказался чистейший, бессмысленный на первый взгляд громкий отвлекающий маневр. Рэй орал, бил, перенаправлял огненные шары Агнесс, которые гасли, ударяясь о щит, осыпая Ноя паром и брызгами. Они стали мишенью, живым щитом.       Этот миг хаоса — все, что нужно было Бенедикту. Он отпрыгнул назад, от водяного фронта. Его глаза, обычно спокойные за стёкла очков, а теперь лишённые тех, стали ледяными точками концентрации. Он не видел тела противник, а лишь... карту. Карту артерий, вен, капилляров. Тот самый, недавно освоенный, жуткий навык. Кюри вдохнул, а руки, еще мокрые от воды, сжались в воздухе, пальцы изогнулись в когти, будто вцепились в невидимые нити.

Пульс... найден.

      Бен не пытался вырвать кровь наружу. Пошел глубже. Контроль давления. Спазм сосудов. Он сжал невидимый кулак где-то в области солнечного сплетения Ноя.       Тот вдруг замер. Его золотое лицо исказила гримаса не боли, а глубокого, шокирующего недоумения. Идеальный водяной щит дрогнул, потерял форму, превратившись в бесформенную массу. Он поднял руку к груди, пальцы впились в ткань золотого плаща. Его бессмертное, совершенное тело... взбунтовалось? Сердце бешено заколотилось, потом сжалось в ледяной ком. Кровь в магистральных сосудах... остановилась на долю секунды, прежде чем хлынуть снова с чудовищным давлением. В глазах мужчины, впервые за столетия, мелькнуло что-то, похожее на... страх? Страх перед неподконтрольным хаосом внутри себя.       Бен, сквозь стиснутые зубы, пока кровь текла из его носа от невероятного напряжения: — Держи... его... Рэй! Агнесс! СЕЙЧАС!       Озерное измерение взорвалось хаосом. Коши усилил огненный натиск на ослабевшего Ноя. Агнесс, дёрнув рукой, отскочила назад. Окедия, видя успех, попыталась подняться, но Тадалья, приметив шок отца, бросилась не на сестру, а к родителю. Райана, забыв про собственную трагедию, с воплем: — Отец!       Метнулась туда же. Озеро закипело неестественными цветами, будто в него попала капля бензина.       И все это время Кюри с лицом, искаженным усилием и ужасом от собственной силы, держал бессмертного за тонкой нити его собственной, взбунтовавшейся крови. Победа висела на волоске.       Тадалья с рыком, прорываясь сквозь пыль поднятого Коши вихря, заставила руки покрыться огненном: — ОТЕЦ! Я ИДУ!       Но голос Посланника Звёзд — лед, треснувший под давлением. Его золотые глаза метнулись к Бенедикту. В них — не страх. Понимание. Он увидел нити чужого контроля в своей крови. Увидел и... перехватил. — Достаточно... детских игр.       ЩЕЛЧОК.       Не звук. Ощущение. Для всех, кроме Итана.       Кюри издал вопль, тут заглушенный хрипом. Его собственные пальцы — те самые, что сжимали невидимую удавку на сосудах Ноя — вывернулись внутрь с жутким хрустом. Кровь хлынула изо рта и носа, заливая майку кровью вновь. Он рухнул на колени, пытаясь откашляться. Его кровь— оружие— стала собственной клеткой.       Вихрь вокруг Ноя рассыпался. Воздух в легких Рэя замерз. Он схватился за горло, глаза вылезли из орбит. Невидимые тиски сдавили грудную клетку — кровь точно взбунтовалась, отказываясь нести кислород! Он упал лицом в пыль, дергаясь, как рыба на берегу.              Огненные хлысты, обхватывающие ноги денерца секундой ранее, погасли. Тело Агнесс застыло в рывке. Металлическая рука зависла в воздухе. По плечу, шее и лицу пробежали цизедовый волны — кровь под кожей вздулась, застыла буграми, сдавила горло. Единственный глаз закатился, губы посинели. Ни звука. Только тихий булькающий хрип удушения.              Лежа у озера, Окедия только успела приподняться на локте. Теперь же её пригвоздило к земле. Невидимая гиря раздавила грудь. Кровь из ран на шее и животе потекла вспять, заполняя рот, нос. Она бы захлебнулась собственной жизнью, не имей жизни в запасе, а глаза на миг остекленели в немом ужасе, принимая… очередную смерть.              Ярость сменилась шоком. Райана вскрикнула — звук обернулся кровавым пузырем на губах. Рапира, до этого появившаяся в пальцах, выпала из онемевшей руки. Её изуродованные волосы встали дыбом, как будто по ним пустили ток. Сэкуум рухнула на колени, скованная невидимыми оковами собственных вен.       Рывок к отцу обернулся для Тадальи падением. Ноги внезапно подкосились. Пламя на кулаках погасло, будто залитое водой изнутри. Она упала вперед, тело дёргалось в конвульсиях. — От...ц...?       Прохрипела маршалка, пока кровь не выступила на губах. Глаза, ранее полные ярости и преданности секунду назад, отражали только животный ужас. Ужас перед тем, кто дергал за ниточки.       Ной выпрямился. Золотое сияние, смывшее копоть и дым, вновь окутало того, как вторая кожа. Он отряхнул невидимую пыль с безупречных складок плаща— жест бессмысленный и оттого пугающий в своей размеренности. Его взгляд, тяжелый и неспешный, как движение вековых плит, скользнул по дергающимся, скованным фигурам, раскиданным у собственные ног. Его дети и… враги. Шумные, непослушные щенки, перепачканные собственной кровью и грязью бунта. Тихий, усталый вздох, словно после долгого вразумления нерадивых учеников, прошелестел в наступившей мертвой тишине. — Эта несносная драка... порядком утомила.       Голос его тише шелеста высохшей травы, но каждое слово падало, как камень в поверхность духовного оазиса. — Вы... шумные... непослушные... источающие кровь щенки.       Ной сделал шаг. К Бенедикту, корчащемуся у его сапог, с лицом, искаженным немой агонией и кровью, стекающей из носа белый пол. Тень золотого исполина накрыла юношу. — Поиграли в бунт?       Спросил мужчина, и в словах не было гнева, лишь утомленное презрение. — Построили песочные замки... из моего плана?       Ещё шаг. К Рэю. Парень синел, захлебываясь воздухом, которого не мог вдохнуть достаточно, тело билось в судорогах, зубы мелко, безнадежно стучали. Золотое сияние коснулось его посиневшего лица. — Запятнали золото...       Тон Ноя стал чуть тише. —... моей крови.       Третий шаг. К Агнесс. Девушка застыла, как изваяние боли, единственный глаз остекленел от ужаса. Но когда его воля, холодная и неумолимая, приказала ей встать на колени и протянуть руки — она не подчинилась до конца. Металлические руки, тяжелые и чужие, не протянулись вперёд. Вместо этого те скрестились за спиной в немом, отчаянном жесте непокорности. А лицо — бледное, в царапинах и пыли — она повернула к нему, подставив щеку. Живая плоть вместо мертвого металла. Вызов и покорность в одном жесте. Ной на мгновение задержал на ней взгляд — золотые зрачки сузились на долю секунды. — Попытались украсть...       Прошептал он, и в шепоте этом звенела сталь. —... моё будущее?       Денерец остановился в центре круга страдания. В центре созданного им ада. Поднял руку. Раскрыл ладонь. Простой жест — как опускающийся занавес. — Поиграли. И хватит.       Безнадега висела в воздухе, густая и липкая, как смола. Озеро мерцало фальшивым, холодным светом. Звенела тишина, разрываемая лишь хрипами, бульканьем захлебывающейся крови, жутковатым стуком зубов Рэя в конвульсиях. Итан лежал в стороне— бледный, безмолвный, непричастный островок в этом кровавом море. Золотой бог стоял над разбитыми куклами, дергающимися на его кровавых нитях. Решение зрело в нем — тяжелое, необратимое, как падение гильотины. Песня подходила к концу. Оставался лишь холодный, беззвучный финал. — Шум.       Тихо произнес Ной, словно отгоняя надоедливую муху. — Суета. Бесполезная трата... моего времени.       Его рука скользнула в складки безупречного плаща у груди. Вынырнула, сжимая нож.       Это не оружие войны, а инструмент древнего ужаса. Длинный клинок из камня, черного как беззвездная ночь, но мерцающего изнутри кровавыми искрами — будто заточенные капли страдания. Рукоять — плетеное золото, усыпанное алмазами, холодными как космический вакуум, и изумрудами, таящими бездонную глубину. Красота, застывшая в предсмертном крике.       Окедия, пригвожденная к земле невидимой хваткой, увидела клинок. Черные, полные чистого ужаса глаза узнали его. Из горла, забитого кровавой пеной, вырвался хрип, клокочущий предсмертный стон. — Н-не... Э-это... ошиб...ка-а-а! Душа... тольк... од-на-а-а...!       Взгляд отца скользнул к дочери. Без интереса. Без гнева. Как на надоевшую, скулящую дворняжку. — Предателям… не дают слова.       Едва заметное движение пальцев. И кровь в горле Офелии вздулась. Не просто сдавила дыхание — заткнула его наглухо. Густой, алый ком заполнил глотку, хлынул в трахею. Её предупреждающий крик превратился в булькающий, удушливый стон. Глаза выкатились, безумные и остекленевшие, тело выгнулось немой дугой агонии, открывая раны. Рот навеки запечатала собственная жизнь. — Встать. На колени.       Прозвучал приказ, тихий и не допускающий возражений. Это не просьба, а приговор, вынесенный мирозданием.       Кости хрустнули под невидимым прессом. Сухожилия натянулись, как струны лопнувшей арфы. Стоны, смешанные с жутковатым скрипом насильно сгибаемых суставов, наполнили воздух. Бен, Рэй, Окедия, Райана, Тадалья — все они дернулись вперёд, ровняясь с Агнесс, как марионетки, чьи нити рвутся от напряжения, и встали на колени. Круг униженных. Круг обреченных. Руки — окровавленные, дрожащие — вытянулись вперед, ладонями вверх, в жесте мольбы, навязанной волей палача. Все, кроме Агнесс. Металлические руки остались всё ещё упрямо сцеплены за спиной. Только её голова была поднята, щека — живая, хрупкая мишень — выставлена вперёд. Немой вызов в глазах, полных ужаса. — Н-н-ет...       Хрипло выдохнул Кюри. Его тело казалось одной сплошной раной, разум цеплялся за ясность сквозь боль и кровь, заливающую глотку. Он пытался сжать пальцы вытянутой руки, но едва ли слушались. Скованы.       Ной медленно подошел к нему. Склонился. Холодные, идеальные подушечки пальцев поддели подбородок Бена, заставив посмотреть в бездонные золотые колодцы собственных глаз. На губах денерца заиграла тонкая, ледяная усмешка. — Ты…       Каждое слово полнилось сожалением. — Всегда был... способнее. Умнее. Талантливее... чем многие, кого я знал за века.       Пауза повисла, тяжелая и зловещая. Усмешка стала шире, обнажив безупречные зубы. — Но знаешь? Даже этого... мало. Слишком мало.       Шик.       Нож взметнулся не резко, а с отточенной, ритуальной медлительностью. Черное лезвие, мерцающее кровавыми искрами, коснулось кожи на вытянутой руке тойкура спокойного пути, чуть ниже локтя. Плоть расступилась, как вода, беззвучно и легко. Темная, почти черная кровь — густая, как деготь — хлынула не вниз, а вверх. Струя изогнулась, попирая закон тяготения, устремившись к центру круга. Туда, где в воздухе уже висел Кубок. Не металл, не камень. Цельный кусок черного льда, источающий изнутри тот же кроваво-цизедовый свет, что и клинок. Кровь Бена влилась в него первой. Лед вобрал её, не пролив и капли, стал чернее ночи, гуще смолы.       Беззвучный крик исказил лицо Кюри. Глаза закатились, оставляя лишь безумие белка. Тело затряслось в новой волне судорог, невыносимых и унизительных. Боль от пореза ничтожна перед ужасом этого святотатства.       Ной перевел взгляд на Рэя, корчащегося рядом в попытках надышаться. Синева сошла с лица, как праздничная маска. — Твоя очередь... ветреный щенок.       Произнес он, и клинок повернулся, поймав мертвенный свет.       Райана и Тадалья смотрели на отца. Не с мольбой. С ужасом. Чистым, первобытным, леденящим душу ужасом. Они поняли. Поняли немой крик Офелии. Поняли зловещий блеск ножа. Поняли ненасытную черноту кубка. Поняли его. Их отец... не был спасителем. Не был творцом. Он являлся... палачом. Их палачом. Слезы, смешавшись с кровью и грязью, пробились на щеку Райаны. Тадалья мотала головой в немом, безумном отрицании, но собственная рука, предательски вытянутая, ждала лезвия.       Окедия смотрела сквозь кровавую пелену удушья. Видела нож, нацеленный на Рэя. Видела кубок, поглощающий каплю жизни Бена. Видела ужас, окаменевший на лицах сестер. В собственных остекленевших глазах не было боли. Только знание. И бесконечная, горькая жалость. Она пыталась сказать... пыталась предупредить... Но рот навеки запечатан её же кровью. Душа... готовилась стать первой искупленной жертвой в жерле вечного небытия. А за ней... все остальные.       Ной поднял нож над дрожащей рукой Коши. Черный клинок блеснул в фальшивом свете этого проклятого места. Ритуал начался. Воздух пропитался сладковато-медным запахом крови и леденящим дыханием абсолютной безнадеги. Финал приближался неумолимо. Холодный. Тихий. Ужасающий в своей неотвратимости.