Глава тридцать восемая. Недостающий компонент бесконечно-вечного счастья.

      Тьма за веками Лиоры не была пустой. Она ощущалась густой, как забродившее вино, как деготь, вязко затягивающий в глубину чужой памяти. Зорхан не спала, а тонула. И вынырнула не в собственном сознании, а в чужой спальне, где воздух висел тяжелым саваном, пропитанным воском, молоком и… предсмертным хрипом, доносящимся из-за тонкой завесы ткани вместо двери.       Комната Ноя изменилась: стала неуютно тёмной, отливающей холодным синими, но оставалась чистой. Песчаный камень стен смягчен ткаными гобеленами из соседнего Эросэйка, с вышитыми на нём птица— знаком надежды, но уже разбитым. Единственный светильник — глиняная плошка с тряпичным фитилем — отбрасывал прыгающие тени, превращая Ноя в колышущегося золотого великана. Он сидел в низком кресле, спиной к комнате, за которой угасала его вселенная. На руках, прижатая к груди, где под ночной рубахой бешено билось разбитое сердце, спала кроха Райана. Родной маленький кулачок покоился на его ключице, как перышко.       Мужчина качал её. Монотонно, словно изменял прогрессию собственного горя. Его лицо, обычно совершенная маска невозмутимости, сейчас казалось изваянием из того же камня, что стены, но треснувшим изнутри. Ни слезы. Ни звука. Только нижняя губа, зажатая до побелевшей кожи, выдавала нечеловеческое усилие. А внутри… О, внутри Лиора чувствовала это— невыносимый, пронзительный звон. Как будто нервы натянуты до предела и вибрируют под ледяным ветром безнадеги. Каждый вдох обжигал лёгкие ледяной крошкой. Каждое покачивание требовало усилий. Он знал. Каждое затихающее рыдание из-за стены, каждый слабый, прерывистый стон Маслагис, отдавшей жизнь двум другим младенцам— Тадалье и Офелии — бил молотом по его душе. Взгляд устремлен в стену, но видел лишь лицо любимой, бледнеющее, ускользающее в небытие вместо картины, на которую пал взор. — Маслагис…       Имя эхом ударилось о стены собственного рассудка. Рука, поддерживающая Райану, дрогнула— не от слабости, а от сдерживаемого рыдания, которое так и не вырвалось наружу. Лишь слеза, невероятная, невозможная для него, наконец сорвалась с нижних ресниц и упала на лоб младенца, как росинка скорби.       И мир — этот маленький, горящий ад любви и потери — взорвался ослепительной белизной.       Лиору швырнуло, как щепку в шторм, из тесной скорби в холодное величие. Высоченные своды, колонны из белейшего денерского мрамора, в которых играли прожилки чистого золота. Гигантские окна в пол открывались в бездонную синеву неба, а легкие, как дыхание, шторы из струящегося газа колыхались, словно живые призраки. Воздух здесь кристально чист, прохладен, пахнул горным ветром и… безжалостной властью. Красота места ощущалась ледяной, подавляющей. Лиора замерла, невидимая, в тени колоссальной колонны, чувствуя, как мрамор под ногами отдает холодом смерти.       Воздух в тронном зале, прежде наполненный ароматом горных цветов и холодом власти, сгустился до предела. Высоченные своды из белого мрамора с золотыми прожилками, гигантские окна, открывающиеся в бездонную синеву неба— вся эта подавляющая роскошь вдруг стала тесной клеткой. В центре — Ной, Советник, его обычно безупречная осанка сейчас напряжена, как тетива лука. В руке, сжатой в белый от усилия кулак, — сосуд из тонкой меди. Медово-коричневый металл с кроваво-красными жилками пульсировал изнутри густым золотисто-солнечным светом— яшмовый эликсир.       На троне из полированного золота король Бернард вскочил, как ужаленный. Его лицо, обычно исполненное надменного спокойствия, оказалось искажено смесью недоверия, гнева и первобытного страха. Одна рука мертвой хваткой вцепилась в звериную голову подлокотника, другая — дрожащая— протянута к Ною. — Ной!       Голос сорвался, пытаясь быть громом власти, но став лишь треском сухого сучка на морозе. — Очнись, безумец! Это не игрушка для твоих амбиций! Эликсир — священная кровь этой земли! Его нельзя просто… ВЕРНИ! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ!       Ной медленно поднял взгляд. Не на короля, чья ярость билась о стены, а на сосуд. На мерцающую внутри бездну обещания. В золотых глазах не имелось ни тени преданного советника, ни отчаявшегося отца. Только пустыня, оставшаяся после катастрофы смерти Маслагис, и жгучее, всепоглощающее пламя цели, выжегшее все остальное — разум, страх, сомнения. Голос его стал тише шелеста газовых штор у окон, но каждое слово падало на мраморный пол с весом расплавленного свинца:        — Священная?       Лёгкая, ледяная усмешка скользнула по губам, лишенная жизни. — Она мертва. А это…       Он сжал сосуд так, что костяшки пальцев побелели. — …единственный ключ к двери, которую я выбью. Даже если за ней сама тропа душ. — ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ СИЛЫ, КОТОРУЮ ДЕРЖИШЬ!       Взревел Бернард, теряя последние остатки королевского достоинства. Его страх превратился в ярость загнанного зверя. Он не стал звать стражу — которая сражалась внизу с повстанцами, — а бросился сам. Не король — разъяренный бык в пурпуре. — ВЕРНИ!       Начался танец смерти. Бернард, несмотря на годы у трона, был силен и яростен. Его атака стала грубой, мощной, лишенной изящества фехтования, но смертоносной в своей ярости. Широкая рука рванулась не к Ною, а к сосуду. Советник отшатнулся с грацией боевого тойкура, его движения — выверенные, экономичные — парировали захваты, отвечали короткими, жесткими ударами локтями, открытой ладонью в солнечное сплетение. Они кружили у подножия трона, опрокидывая низкий столик с картами, сбивая вазу с цветами и фруктами. Мрамор покрылся трещинами под их ногами. Золотые прожилки казались венами этого камня.       Бернард был сильнее в грубой силе, но Ной — быстрее, точнее, отчаяннее. Каждый его нерв натянут, каждая мысль — о Маслагис, о ее угасающем дыхании в собственной спальне. Этот эликсир не являлся силой, а необходимым воздухом для нёе! Но… мысль-молния пронзила его разум: « Дать его сейчас? Сделать её одну бессмертной? Оставить её одну в вечности, когда я, дети… можем умереть? Нет. Это не спасение. Это проклятие одиночества. Сначала… сначала нужно сделать неуязвимыми всех. Себя и моих девочек. Потом… вернуть её в мир, где она не будет одиноким духом среди смертных! » — ОТДАЙ!       Рев Бернарда вырвал Ноя из раздумий. Король, воспользовавшись мигом, рванул вперёд, а его пальцы коснулись холодной меди сосуда! Ещё мгновение — и он вырвет его!       Ужас и ярость слились воедино. Ной не думал, а действовал. Его воля, уже отточенная годами практик, но ещё не знавшая мощи бессмертия, впилась не в тело короля, а в содержимое сосуда. В жидкость. В священный, густой эликсир, точно кровь бога. — МОЙ!       Хрипло выдохнул Ной.       И эликсир… ожил. Он вздулся внутри сосуда, бурля, не подчиняясь гравитации. Потом тонкая, сияющая струя вырвалась из горлышка, преодолев расстояние по воздуху, как змея, и вонзилась Ною в открытый рот. Он не пил — втягивал его, как утопающий глоток воздуха. Сироп обжигал горло, наполнял теплом, которое быстро превращалось в жгучую боль, в вибрацию, сотрясающую кости.       Бернард в ужасе отпрянул, держа в руках пустой сосуд. Его глаза расширились от непонимания и первобытного страха перед увиденным кощунством. — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ!       Ной не отвечал. Он стоял, запрокинув голову, тело его сотрясали конвульсии. По жилам бежали волны света — золотого, зеленого, кроваво-цизедового. Они вырывались сквозь кожу, на миг озаряя зал скелетом его сущности, выжигая человеческое, оставляя лишь костяк будущего бессмертного. Пустой сосуд выпал из ослабевших пальцев и гулко, как погребальный колокол, ударился о мрамор, покатившись к ногам ошеломленного короля.       Боль казалась нечеловеческой. Преображение — мучительным. Но сквозь боль и свет, сквозь рвущиеся ткани души и тела, горела одна мысль: «Выдержу. Все выдержу для нее. Для них. Для нашей совместной вечности вместе.»       Он выпрямился. Сияние схлынуло, втянутое внутрь, оставив лишь едва уловимый, неестественный ореол вокруг него. Кожа приобрела глубинное золотое сияние, глаза стали бездонными озерами расплавленного солнца. Он повернулся к Бернарду. Голос его грянул, заполнив пространство не звуком, а самой вибрацией бытия, сотрясая колонны до основания и леденя кровь в жилах короля:        — ЧЕГО БЫ МНЕ НИ СТОИЛА ТВОЯ ЖИЗНЬ, МАСЛАГИС…       Слова не были клятвой, а приговором вселенной, высеченным из льда и стали. — ТЫ ЕЁ ПОЛУЧИШЬ! Я ВЕРНУ ТЕБЯ, ДАЖЕ ЕСЛИ МНЕ ПРИДЕТСЯ ПЕРЕВЕРНУТЬ ОСНОВЫ ЭТОГО МИРА И ВЫРВАТЬ САМОЙ ВЕЧНОСТИ СЕРДЦЕ!       В тени колонны, незримая свидетельница, Лиора почувствовала, как сон рвётся. Последним ощущением был не крик короля, а гулкий, бесконечный звон медного сосуда о камень и всепоглощающий, леденящий душу вопль бессмертного отчаяния, навсегда запечатанный в новообретенной, вечной груди Ноя. Звон, ставший эхом грядущего апокалипсиса.

***

      Тяжелый, лекарственный воздух палаты разорван не криком, а взрывом отчаяния. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, задыхаясь, застыла Шерон. Её лицо, обычно собранное, даже жёсткое, искажено чистым, нефильтрованным ужасом. Волосы выбились из привычного пучка, глаза дико метались по комнате, цепляясь сначала за пустую кровать Итана, затем— за Лиору, сброшенную резким пробуждением с угла постели. Одеяло, накрывающее Нокса, сползло на пол, как след внезапного исчезновения. — Лиора!       Голос Шерон сорвался, хриплый и надломленный, словно рвущаяся струна. Она не вошла — ввалилась, шатаясь, явно пьяная от новости, указывая дрожащим пальцем на пустые простыни. — Они все... ичезли! Рэй, Агнесс, Бен…       Ее взгляд метнулся к Лиоре. В глазах читался дикий ужас, а лицо застыло маской страха. — Итан! Ной забрал их всех! Прямо из-под нашего носа! Белая дыра… их засосала!       Она чуть не рухнула, схватившись за косяк. — Он там одни! Среди таких врагов! В этой… этой ловушке!       Зорхан вскочила на ноги, сердце колотилось где-то в глотке, сбивая дыхание. Остатки сна — золотые слезы отца, клятва в мраморном зале, звон сосуда — смешались с леденящей реальностью пустой кровати. Она чувствовала дрожь Шерон, видела панику в глазах, и кусочки сна сложились в жуткую мозаику. Итан был там. Вместе с жертвами. Вместе с монстром. — Ради жены…       Вырвалось у Лиоры сбивчиво, голос дрожал. Она схватила Шерон за предплечья, пытаясь встряхнуть, вложить в неё это знание. Красно-жёлтые глаза в полутьме комнату горели не паникой, а лихорадочной догадкой. — Шерон, он… я видела, как он пьет эликсир! Кричит о Маслагис… Чего бы ни стоила твоя жизнь, ты ее получишь!       Лиора тряхнула тойкурку твёрдого пути. — Он не просто бог… а самый настоящий безумец! Ной делает это ради воскрешения Маслагис, понимаешь? Это его слабость! Итан там! И он может это использовать! Надо предупредить его!       Шерон замерла, впитывая слова. На мгновение ужас в глазах сменился острым, почти хищным пониманием. — Затмение…       Прошептала Зорхан, сжимая пальцы сильнее, глядя на пустую кровать как на могильную плиту. — Если Итан сможет… дотянуть… если затмение пройдет, то его ритуал… может рухнуть! Стать невозможным! Надо предупредить Итана! Дать ему и это оружие! — Замок!       Шерон ахнула, её рука вцепилась в кулон на своей шее — теплый золотой ключ. — Он с ним! Замок там!       Надежда, дикая и отчаянная, вспыхнула перед глазами. Мэйсон сжала ключ в кулаке, закрыла глаза, вложив в прикосновение всю силу воли, весь крик души, всю информацию. Она не просто звала, а самолично пробиралась по каналу связи, заставляя чужую голову гудеть от грохота собственного голоса: «ИТАН! СЛЫШИШЬ?! НОЙ ДЕЛАЕТ ЭТО РАДИ МАСЛАГИС! ТЯНИ ВРЕМЯ! ИСПОЛЬЗУЙ ЭТО! ДЕРЖИСЬ! ДО ЗАТМЕНИЯ!»       Ни звука. Ни вибрации. Только мертвая тишина палаты и гул собственной крови в ушах. «ОТВЕЧАЙ!»       Мысленно завопила она, вкладывая в импульс всю ярость, весь страх, скопившийся внутри едким гнойником.       И тогда кулон-ключ в её сжатом кулаке вспыхнул ослепительным, болезненным белым светом. Не тепло— жар. Жгучий, раскаленный металл. Шерон вскрикнула, отдернув руку. На её ладони и пальцах остались четкие красные, пузырящиеся отметины — ожоги от артефакта. Связь была… но односторонняя. Как крик в глухую стену. Или в коматозный мозг. Замок там, но Итан... Итан не отвечал. Сигнал бился о стену его беспамятства. — Он… не слышит…       Прошептала Шой, глядя на свои обожженные пальцы, начинающие медленно затягиваться. Голос её был пустым, сломленным. Вся ярость, вся надежда ушли, оставив только ледяную пустыню поражения и вины. — Летит в пустоту… он… не слышит…       Она сжала обожженную руку в кулак, боль оказалось ничтожной по сравнению с горечью беспомощности. Итан там, среди ужаса, а они не могут до него достучаться.       За ее спиной возникла твердая, спокойная тень. Эдон. Мужчина не говорил ничего. Просто положил свою большую, тяжелую руку на правое плечо подруги. Не утешая — удерживая. Якорь в шторме отчаяния и чувства вины. Его молчание говорило: «Ты сделала, что могла. Он не один — там все они.» — Дыши, Шерон.       Тихий, мягкий голос раздался справа. Эмили. Она уже оказалась рядом с Лиорой, которая, бледная как полотно, смотрела на пустую кровать и обожженную руку Шой, словно видя в этом двойное проклятие. Кассерс осторожно взяла подругу за локоть. Её прикосновение удивительно спокойное и твердое. — Соберись. Паника — их союзник.       Целительница перевела взгляд на Шерон, потом снова на Зорхан. — Сигнал ушёл, а значит он достиг Итана. Даже если нет ответа… даже если Итан без сознания… семя знания посеяно. Возможно, оно прорастет там, в том кошмаре.       Эмили сделала шаг вперед, а голос той стал тише, но жёстче. — Наше знание — оружие здесь. Как мы можем использовать факт его безумия, этот мотив, чтобы помочь им там? Чтобы тянуть время здесь и сейчас?       Её вопрос висел в воздухе, тяжелый и единственно важный. Таймер затмения тикал неумолимо. Каждый удар сердца — потерянная секунда для всех них.       Тишина в палате сгустилась, но теперь это была не тишина поражения, а концентраци перед прыжком в неизвестность. Знание о безумии Ноя, купленное Лиорой во сне и оплаченное ожогом, висело над ними, как обоюдоострый меч. Один клинок направлен туда, к Итану, неся слабую надежду. Другой — оставался здесь, в их руках. Как им воспользоваться? Как создать помеху абсолюту из этой комнаты отчаяния? Взгляды Шерон, Лиоры и Эдона встретились в немом вопросе с Эмили. Время текло сквозь пальцы, как песок, но идеи всё никак не рождались.

***

      Воздух над озером звенел от напряжения, густой от запаха крови, озона и ледяного презрения Ноя. Он стоял, как золотой идол над кругом униженных, ритуальный нож с кровавыми искрами уже касался вытянутой, дрожащей руки Райаны. Глаза той полные ужаса и предательства. И смотрели они не на лезвие, а на отца. Тадалья, скованная невидимыми оковами взбунтовавшейся крови, издавала хриплый стон ярости и беспомощности, пытаясь двинуться, чтобы броситься на отца — уже не важно, что с ней будет дальше. Бен, с лицом, залитым кровью из носа и рта, чувствовал, как невидимая удавка сознания сжимается. Он видел, как Агнесс синеет, как Рэй дергается в пыли, как Окедия захлебывается собственной жизнью. И видел нож, поднимающийся над Райаной. «Нет. Не сейчас. Не так.»       Мысль пронзила мозг, как раскаленный гвоздь. Голова. Он должен освободить хотя бы голову. Хотя бы мысль. Его путь — вода. Жизнь. Контроль. Даже здесь, в этом проклятом месте, под пятой того, кто считал воду своей рабыней. Он не мог шевельнуть руками, но вода… вода была везде. В озере, в воздухе, в них самих. Он сосредоточился не на потоке, не на атаке, а на микроскопическом. На капле пота, скатившейся с виска Ноя. На влаге, витающей между его золотыми ресницами. На тончайшей пленке слюны внутри рта, когда тот открыл его, чтобы произнести приговор дочери.       Бен сжал не кулак, а мысль. Невидимый замах из чистейшего намерения, выкованный в отчаянии. — Райана…       Начал Ной, и в этот миг…       ШЛЁП!       Не удар. Оплеуха. Самая настоящая, мокрая, звонкая, из чистейшей воды оазиса душ. Она вырвалась не снизу, а сбоку, из пустоты воздуха перед самым его лицом. Комок воды размером с кулак, сконцентрированный до твердости камня, врезался Ною прямо в висок и глаз с хлюпающим, оскорбительным звуком. Золотая голова дернулась вбок. Идеальная маска на миг исказилась шоком и… унижением. Ритуальный нож дрогнул, не коснувшись кожи Райаны, выпадая из пальцем ему под ноги. Капли воды, смешанные с его кровью от рассеченной брови, скатились по скуле. — Насекомое!       Рык Ноя был не громовым, а шипящим, как раскаленное железо в воде. Его золотые глаза, один теперь прищуренный, метнулись к Бенедикту. Контроль над кровью Кюри начался с новой силой, вырывая хриплый стон. Но долю секунды… долю… всего долю абсолютное внимание было разбито. Отвлечено на дерзость.       Этой доли хватило.       Кюри, сквозь боль и кровь, толкнул волю. Целясь в Тадалью. В ее кровь, в чужое огненное ядро, сдавленное волей монстра. Он не пытался контролировать — лишь взорвал внутренний замок, наложенный отцом. Как скальпелем по струне. — А-А-АРГХ!       Вопль средней Ланум был словно от освобождения. Женское тело, до этого согнутое в конвульсивном поклоне, взорвалось. Невидимые оковы лопнули с треском рвущейся ткани. Она вскочила пружиной, выпрямляясь во весь рост. И в этот же момент вошла в импульс, стоило лишь укусить собственную губу до крови.       Это не возгорание леса. Не огненная волна, а не иначе, чем взрыв сверхновой. Из её глаз вырвались снопы ослепительного белого пламени, сжигающие радужку, оставляя лишь светящиеся угольные провалы. Черные волосы вспыхнули, превратившись в живую корону пылающего газа и ярости, тянущуюся к небу факелом. По коже пробежали волны раскаленного воздуха, спекающие пыль в стеклянную корку, покрывающую руки. Жар повалил волнами, заставляя Рэя закашляться, а Райану отшатнуться. Озеро рядом зашипело, испаряясь клубами пара. Момусо проснулась. — ОТЕЦ!       Её голос стал ревом плавильной печи, лишенным человеческих обертонов. Она не шагнула — сорвалась с места. Воздух треснул от сверхзвукового хлопка. Белое пространство исказилось миражом от нестерпимого жара.       Кулак Тадальи, обернутый сжимающимся до белизны пламенем, метнулся в золотую грудь. Ной, только оправившийся от оплеухи водой, парировал не магией, а ладонью. Золото кожи против белого огня. Взрывная волна разметала пыль кольцом. Пространство под ногами Ноя треснуло, помялось, но он не сдвинулся ни на сантиметр. Трещина пошла вдоль пола, тут же затягиваясь.       Его лицо исказила гримаса не боли, а… раздражения. Как от назойливой мухи, которая вдруг жалит. — Настырная девчонка…       Прошипел он, но слова потонули в рёве.       Бен вступил в бой. Не в лоб. Знал — вода бессильна против его контроля. Кюри вырвал из озера, пожалуй, с миллиард ледяных игл. Остро отточенных, размером с палец, несущихся со скоростью пуль.              Не в Ноя — в спину Тадальи?              Нет! Мимо.              Они пронеслись в сантиметрах от её пылающего тела, и жар Импульса направил их, как в аэродинамической трубе, придав ускорение и раскалив до красна. Раскаленные докрасна ледяные стрелы, управляемые волей Бена, метнулись в Ноя со всех сторон, в щели его защиты, в глаза, в суставы, по плану превратив кожу в сплошной оголённый нерв.       Ной фыркнул. Его свободная рука махнула. Воздух перед ним сгустился, стал видимым, вязким, как сироп. Раскаленные стрелы вязли в нём, плавились, шипели и гасли, не долетев. Но это отвлекло его на долю секунды.       Второй удар Тадалья нанесла не кулаком. Локтем. Вращательное движение, сокрушительный удар снизу вверх, под подбородок. Ной отклонился назад с невозмутимой грацией танцора. Пламенный локоть просвистел в сантиметре от его горла. Жар опалил кожу. Он ответил не зофством. Пяткой. Молниеносный удар в солнечное сплетение Тадальи. Раздался глухой стук, как о барабан. Момусо отлетела на пять метров, оставив в воздухе дымный след, врезалась в невидимую стену пространства. Камень его треснул. Она оттолкнулась, даже не согнувшись, пламя вокруг неё взметнулось выше — импульс горел на износ.       Бен атаковал снова. Не водой, а влагу в воздухе вокруг. Он сконденсировал ее мгновенно в плотный шар внутри его золотого одеяния, у самого тела. И взорвал тот изнутри ледяными осколками. Ткань вздулась, лязгнули разрывы стежков. Ной вздрогнул — впервые по-настоящему. Не от боли. От неожиданности. От наглости. На безупречной золотой коже ниже ребер проступила тонкая сеточка царапин от осколков — первая физическая отметина за века. — ДОСТАТОЧНО!       Рев Ноя потряс пространство. Золотое сияние вокруг того вспыхнуло, сжигая остатки льда и пара. Он не стал парировать следующий удар Тадальи, а его поймал. Его пальцы впились в чужое пылающее запястье. Пламя взвыло, пытаясь спалить плоть, но золотая кожа лишь задымилась. Ной дернул на себя. — Агх!       Тадалья потеряла равновесие. Импульс начал мерцать. Пять минут она не выдержит, так что непродолжительная минута подходила к концу. Белый огонь в глазах погас, оставив лишь ярость и усталость в человеческих зрачках. Пламенные волосы опали, превратившись в короткий, дымящийся ежик черных прядей. Её сила таяла на глазах. — Ты всегда была… с горячей головой, дочь.       Прошипел Ной, а голос его звучал холоднее глубинного льда. Он занёс свободную руку, сжатую в кулак, для сокрушительного удара по лицу потерявшей импульс дочери. В глазах Ноя — ледяная пустота палача, подносящего топор к шее отработанной куклы.       Бен отпрыгнул. Не от страха. Тактически. Увидел мерцание Тадальи, почувствовал спад ее мощи. Броситься сейчас на помощь — значило попасть под удар и быть раздавленным вместе с ней. Он откатился в сторону, к краю озера, тяжело дыша, кровь стекала по подбородку, капая на пол пурпурной клякой. Его глаза метались между Ноем, занесшим кулак над Тадальей, скованными фигурами друзей, и… неподвижным телом Итана, лежащим чуть в стороне. Время импульса истекло. Их отчаянный танец ярости и воды кончился. Теперь Ной снова являлся абсолютом. И был раздражен. Очень. «Кончено. С ней.»       Мысль его была холодна и тяжела, как речной булыжник. Тадалья выдохлась, выжатая тисками отцовской воли. Собственный взгляд, острый как скальпель, метнулся по кругу скорби.       Райана. Скрюченная на коленях, словно сломанная марионетка. Её изуродованная голова — там, где Рэй вырвал клок плоти с волосами — была повернута не к палачу, а к Окедии. Сестра лежала на спине, а тело выгнуто в немой судороге удушья. Алая пена пузырилась на губах, на подбородке, с каждым хриплым, клокочущим выдохом. Звук тонущего в собственных легких. И Райана тянулась. Не за милостью. К сестре. Её вытянутая рука дрожала от нечеловеческого усилия, сухожилия на шее вздулись, как канаты. Пальцы судорожно сжимали пустоту, сантиметр за сантиметром преодолевая невидимую стену воли Ноя. Лицо — маска под запекшейся кровью. Но глаза. Адские глаза Сэкуум, всегда полные презрения или расчета, сейчас выглядели красными. Не от злобы. От лопнувших капилляров? От слез? От невыносимой, первобытной жалости и вины? Непроницаемо. Но в них горел новый огонь — огонь разбитого зеркала души.              Офелия. У озера, прямо около траву, тускло поблескивал ритуальный нож. Черный, как ночная бездна, с кровавыми искрами внутри. Видимо, когда ледяные шипы Бена шипели и крошились у лица Ноя, Окедия, собрав последние крохи зофу(скованной, но не убитой), не атаковала. Она дернула ручкой клинка. Жалкий саботаж, оплаченный новыми хрипами и алой пеной на губах.       Рэй. Ярость. Кулаки. Плотный бой. И... Агнесс. Затылком Бен ощутил сдвиг. Не увидел — почувствовал кожей, влажностью воздуха. То стальное давление, что сжимало влагу в теле тойкурки, скручивало той сосуды в тугой узел... оно дрогнуло. Не лопнуло — ослабло. Как тетива лука после выстрела. Концентрация Ноя оказала разорвана их дерзкой атакой, его гневом на Тадалью, его... досадой.       Решение созрело за долю вздоха. Пока Посланник Звёзд прикован вниманием к Тадалье, Бен рванул свою волю не к озеру, а вглубь. Вглубь самого себя, в свою собственную кровь, все еще сжатую ледяными пальцами чужой воли. Он сосредоточился на толчке. На одном, яростном, физиологическом спазме — как сердце, выталкивающее жизнь в аорту. Он сконцентрировал этот импульс там, где чужая хватка была тоньше — в мозгу Рэя.

***

      Мир был багровым от боли, рваным от нехватки воздуха. Грудная клетка — тиски. Шея — вздувшийся канат. Медный привкус крови на языке — и всепоглощающая жажда рвать, бить, крушить заполнила собой всё естество. И вдруг — ЩЕЛЧОК. Не звук. Ощущение. Тиски на висках ослабли на миг. Достаточно для звериного рефлекса.       ХРЯСЬ!       Кулак Коши, окровавленный, с ободранными до мяса костяшками, с диким, хриплым ревом вырвался из позы покорного моления. Он не целился, а бил вверх, по диагонали, туда, где висела рука Ноя, занесенная для сокрушительного удара по Тадалье. Удар пришелся не по руке, а по запястью золотого идола. Глухой стук, как об камень. — !       Ной не вскрикнул. Он вздрогнул всем телом. Его кулак дернулся в сторону, сбитый с траектории. Не боль — оскорбительная неожиданность. Дерзость этого полумертвого комка плоти! Золотые зрачки, сузившиеся до булавочных уколов, метнулись на Рэя. На миг — только на миг — Тадалья перестала существовать.       Этого хватило Бенедикту. — ДАВАЙ!       Рявкнул Кюри, уже вскакивая. Он не освобождал Рэя целиком — не было времени и сил. Он дал ему миг свободы. Миг чистой, неконтролируемой ярости. И друг использовал это.       Пока Ной отвлекался на сбитый удар, Рэй, с рыком раненного зверя, пришёл в движение, подобно старому, но надёжному механизму. Он рванул вперед по земле, как торпеда, сокращая дистанцию до нуля. Кулаки, локти, колени — все стало оружием. Дикий, бешеный шквал ударов обрушился на ноги, пах, низ живота. Не было зофу. Только голая, звериная ярость. Глухие удары по золотой плоти, отдача, ломающая костяшки пальцев. Но Коши бил с такой исступленной силой, что даже Ной сделал полшага назад, блокируя удары предплечьями активнее. На величественном лице впервые появилось не раздражение, а стальная ярость. — СУКИНЫ ДЕТИ!       Его голос потерял мертвенный покой. В нём зазвенел колокол кары. Ной отшвырнул Тадалью в сторону как тряпку и сфокусировался на назойливых мошках. Рука метнулась, чтобы схватить Рэя за горло и сжать в кровавый фарш.       Кюри атаковал. Не спасал Рэя напрямую, а отвлекал. Он вырвал из озера два хлыста — тонкие, свистящие бичи, кончики, закаленные льдом до бритвенной остроты. Они метнулись не в тело (Бен знал — испарит), а в глаза. Инстинкт — Ной отвел голову, прикрыл лицо рукой. Хлысты разбились о золотое предплечье, осыпав его алмазной крошкой льда. Коши успел откатиться, избежав гибельной хватки. Грудь тойкура ветряного пути ходуном ходила, кровь текла из носа, но глаза горели безумием боя, несмотря на жжение гематом и царапин на лице.       Дистанция умерла. Бен уже не у озера. Он ринулся вперед, встав плечом к плечу с Рэем. Его дыхание хрипело, кровь стекала по подбородку, но глаза спокойны, как глубина. Тактика работала: Рэй — яростный шквал в упор, изматывающий, отвлекающий, заставляющий Ноя тратить мгновения на парирование тупой силы. Бен — острые, точные удары на дистанции кинжала, вынуждающие денерца отвлекаться на магическую защиту. Они не побеждали, а воровали время. Секунду. Еще секунду. Каждое мгновение — глоток воздуха для остальных.       И за это украденное время Бен ловил краем сознания…       Райану. Ее пальцы, побелевшие от усилия, коснулись окровавленной руки Окедии. Миг. Только миг. Потом новая волна контроля Ноя пригвоздила ту. Но миг был. На каменном лице — вспышка чего-то нечеловеческого. Отчаяние? Слёзы…?              Агнесс. Железная хватка на её сосудах ослабла ещё больше. Металлические руки за спиной сжалась в кулаки. Настоящие, стальные. Единственный глаз, мутный от удушья, метнулся, поймав тусклый блеск черного ножа у озера. В нем вспыхнула искра. Острая. Решительная. Избавиться!       Итана. Неподвижный. Но правый указательный палец… дрогнул. Слабо. Почти призрачно. Это отголосок ярости боя? Или… семя знания о безумии Ноя, посеянное через боль и расстояние?       Ной выпрямился, стряхнув со своего безупречного предплечья ледяную крошку. Ни царапины. Ни боли. Только холодная, абсолютная ярость. Он посмотрел на Рэя, тяжело дышащего рядом с Беном, на самого Кюри, стоящего как скала, на Тадалью, беззвучно стонущую в пыли, на Райану, коснувшуюся Офелии. Золотое сияние вокруг головы сгустилось, стало осязаемым гнетом, давящим на легкие. — Довольно.       Произнес он. Голос стал тише шепота, но прорезал гул боя, как нож масло. В нём нет раздражения. Лишь окончательность. — Ваш жалкий танец окончен.       Он поднял руку. Не для ритуала. Воздух затрещал, заряжаясь невиданной мощью. Каждая молекула звенела от напряжения. Время, вырванное кулаками Рэя и ледяной хитростью Бена, истекло. Цена следующего удара — уничтожение.       Мир был серым и звенящим. Каждый вдох – раскаленная игла в сдавленном горле. Каждое биение сердца – глухой удар по наковальне внутри грудной клетки. Агнесс стояла на коленях, но внутри... внутри всё горело ледяным огнем.       Мир сузился до тисков в горле и белого звона в ушах. Каждый вдох рвал воспаленные легкие. Но в этой агонии, в миленьком зазоре ослабшего контроля, когда золотой бог отвлекся на яростный танец, вспыхнуло знание. Не надежда. Знание. Цизедское знание, выжженное в её душе годами боли, страха и изучения пути, который стал проклятием и спасением.       Семь.       Число всплыло из пепла памяти, четкое, как выгравированное на стали.              Семь.              Не произвольное число.              Семь точек силы.              Семь душ, привязанных к ритуалу кровью и волей инициатора.              Семь живых ингредиентов в цизедстве безумия Ноя.              Она чувствовала эту связь — мерзкую, чужеродную паутину, вплетенную в собственное ядро. Агнесс. Бен. Рэй. Итан. Окедия. Тадалья. Райана. Они были не просто пленниками. Они представляли собой компоненты. Живые, страдающие, но необходимые переменные в этом уравнении.       И тут же, как удар собственного металлического кулака по наковальне рассудка, всплыли ее собственные слова. Резкие, уверенные, сказанные Шерон в стенах собственной спальник:        —… Лассурцы практикуют это с самого детства и насмотренность у них лучше… ты же знаешь, что если мы пропустим какой-нибудь ингредиент или положим не тот, то ритуал схлопнется.       Формула родилась мгновенно. Ясная. Неумолимая. Чистая математика.       Убрать один компонент. Себя. Нарушить баланс. Ритуал схлопнется. Откат... убьёт Ноя. Наверняка. Навсегда. Остальные... Заимеют шанс.       И тут же — цунами. Не сомнения в формуле. Личное. Физическое. Душевное.       Умереть.       Слово не было абстракцией. Оно— её горло под лезвием. Её последним хрипом. Её телом, падающим на холодный камень. Темнотой. «Я не хочу!»       Крик души, заглушающий логику. Жажда жизни вспыхнула ослепительно, болезненно. Она чувствовала холод камня под голубыми коленями — и тот вдруг стал бесценным. Вспомнила горячий чай по утрам, который готовил отец перед школой несмотря на то, что тойкуры искристого пути в принципе не могли почувствовать холода еды. Тёплый смех Рэя над глупой шуткой из журнала. Спокойный взгляд Бена за стеклами очков и медленное курение на балконе с утра, когда им не спалось. Нежные пальцы Эмили, поправляющие ей прядь волос по утрам. Занятия с Шерон, вечно недовольной из-за, пожалуй, всего. Надежду. Ту самую, крошечную, что, может быть, когда-нибудь, металл станет просто... руками, а татуировка— детской шуткой на её груди, а не клеймом. Что она сможет жить. Просто жить. Без страха, без боли, без необходимости отдавать ещё что-то. «Я только начала! Только выбралась из той тьмы! Почему снова я? Почему опять выбирать между жизнью и...»       Мысль оборвалась. Нет. Не между жизнью и смертью. Между своей жизнью и их жизнями. Между своим завтра и их.       Ужас охватил всё тело. Ледяной, парализующий. Ком в горле стал огромным. Босые ступни инстинктивно поджались, пальцы вцепились в пыль. Ей всего восемнадцать. Впереди могло быть столько всего... Солнце. Дождь. Усталость после долгого дня. Глупые ссоры. Тихие вечера. Она хотела этого. Прямо сейчас. Отчаянно. До слез. До боли в груди. Хотела узнать, каково это — проснуться и не бояться будущего.       И второе «но». Глубокое, как пропасть. «Я не хочу быть убийцей.»       Не мысль. Клятва. Выжженная в душе после того, как собственные руки... по чужой воле... Она поклялась себе в темноте, плача от отвращения и стыда тогда, на крыше. Никогда больше. Никогда не дарить смерть. Даже себе. Потому что самоубийство — это тоже убийство. Убийство Агнесс. Прерывание собственной истории.       И это чувствовалось как самое страшное предательство — предательство самой себя, того хрупкого ростка нормальности, что пытался пробиться сквозь металл и боль. «Но, если я не сделаю этого... он использует нас. Всех. Как дрова для своего костра. Он убьет нас своей волей, сделает соучастниками геноцида! Я стану... ингредиентом в убийстве мира ради его безумия!»       Отчаяние смешалось с глубочайшим отвращением. К Ною. К его плану. К самой мысли быть частью этого. Быть использованной. Как инструмент. Как расходный материал. Опять.       Время сжалось. Бой вокруг гремел— удары, крики Ноя, шипение зофу. Но для Агнесс наступила глухая тишина. Тишина экзистенциального выбора. В ней бились: жажда жизни. Сладкая, невыносимо яркая память о простых радостях и надежда на будущее. Ответственность. За них. За Рэя, ревущего в ярости рядом. За Бена, чье спокойствие трещало по швам. За Итана, чей палец дрогнул. За Офелию, заслуживающую спокойную жизнь. Даже за Тадалью и Райану, запутавшихся в сетях отца. Она не могла позволить им быть сожженными в топке чужого безумия. Страх. Перед болью, темнотой, небытием. Перед актом самоуничтожения. Клятва. Никогда не убивать. Никого. Даже себя. Железная уверенность: убрать один компонент — разрушить ритуал. Гарантированно. Откат убьет инициатора. Это не шанс. Это расчет. Как в учебнике. Её учебнике.       Ужас стал ингредиентом. Глубокая, экзистенциальная тошнота от мысли, что её жизнь, её душа станут топливом для гибели всего, что ей дорого.       Они сплелись в тугой, окровавленный узел. Безвыходный. Она смотрела на нож в пыли. Тот был символом. Символом её выбора. Смерти.       А потом — взгляд. Рэй, отброшенный ударом так, что его голова повернулась. Их глаза встретились. Во взгляде карих глаз не виднелось мольбы. Лишь ясность. Ясность обреченности. И готовность умереть. Сейчас. Со следующим ударом. Ради чего? Возможно, ради того, чтобы дать ей еще секунду. Этот взгляд стал последней каплей.       Волна абсолютной решимости затмила разум. Любовь перевесила страх. Ответственность перевесила клятву. Знание перевесило сомнение. Отвращение к роли ингредиента перевесило всё. «Я не хочу умирать. Я клялась не убивать...но я не могу быть частью этого. Я не могу позволить ему использовать нас всех. Я не могу позволить им умереть за меня или из-за меня. Лучше одна... чем все. И формула... она верна. Я знаю. Я САМА ЭТО ГОВОРИЛА.»       Выбор сделан. Не в пользу жизни. В пользу жизней. Не в пользу клятвы. В пользу спасения. Не в пользу страха. В пользу любви и ярости против несправедливости.       Действие было резким. Точным. Как расчет хирурга перед первым разрезом.       Толчок босыми носками. От материи пространства. Вся сила отчаяния и решимости — в мышцы голени.              Бросок-падение. Вперёд. К черному лезвию в пыли и траве. Руки, более не скованные, рванули вниз.              Хватка. Металлические пальцы схватили рукоять. Камень был мертвым. Но при прикосновении кровяные искры внутри вспыхнули ярче, почуяв намерение. Не уничтожить нож — использовать его против себя. Против ритуала.              Подъём. Она встала на колени, держа рукоять обеими руками. Лезвие, черное и окончательное, дрожало не от страха, а от адреналина, от напряжения всех мышц спины и торса.       Девушка увидела Ноя краем глаза. Мужчина обернулся, а его золотое лицо в тот же миг исказилось не гневом, а шоком. Шоком от понимания. Агнесс увидела Рэя и Бена, замерших в миг относительной тишины, их лица — маски сосредоточенности. Глаза смотря на врага в упор, не упуская ни одного движения.       Время вышло. Рефлексия умерла. Остался только финальный акт. Активным компонентом ритуала была она. И она приняла решение вычеркнуть себя из уравнения.       Белый свет пространства сжался до точки над лезвием черного ножа. Агнесс видела только его тусклый блеск. Видела отражение собственного единственного глаза в темном камне — полного ужаса, любви и непоколебимой решимости. Формула безупречна. Убрать компонент. Разрушить баланс. Убить ритуал. Спасти их.       Эйлер занесла руку. Короткая дуга. К хрупкому горлу. К сонной артерии. — НЕ СМЕЙ!       Голос Ноя грянул не громом, а ледяным визгом, полным первобытного, животного страха. Он понял. Его золотая рука метнулась вперед не для удара, а ради захвата. Невидимые тиски воли, уже ослабленные её сопротивлением и отвлечением боем, снова сомкнулись вокруг разума и воли, пытаясь заморозить движение, вырвать нож, превратить Агнесс обратно в покорный ингредиент. Золотые глаза горели не всеведением, а паникой творца, видящего, как рушится величайшее творение.       И в этот миг, в этот роковой, проклятый миг, Бенедикт среагировал.       Он не видел ножа у её горла. Не видел решимости. Видел лишь Ноя. Его золотую руку, протянутую в сторону Агнесс. Искажённое яростью лицо денерца. Чувствовал, как невидимые тиски чужой воли снова сжимаются вокруг тойкурки. И для Кюри, измученного, окровавленного, но все ещё видящего в ней лучшего друга и незабываемого товарища, это выглядело только как очередная попытка Ноя снова её сломать. Схватить. Увековечить страдание.       Инстинкт. Чистый, неосознанный, яростный. Защитить.       Бен даже не подумал, но уже рванул чужую волю. И впился в эти невидимые нити. Не чтобы перехватить контроль над Агнесс, а ради того, чтобы оттолкнуть. Как двумя руками отталкивают врага от беззащитного. Он сконцентрировал всю свою уставшую ярость и остатки сил в один мощный, слепой ментальный толчок против воли Ноя, направленной на Эйлер. — ОТВАЛИ ОТ НЕЁ!       Эффект оказался мгновенным и катастрофическим.       Невидимые тиски Ноя, уже почти сомкнувшиеся вокруг воли и тела тойкурки, дрогнули и отшатнулись. Как рука, отдернутая от раскаленного железа. Контроль над чужими мышцами ослаб до минимума. На миг. На один, роковой миг.       Но для Агнесс, чье движение уже начато, чья решимость стальна, этого мига хватило.       Её руки, уже занесенные, не встретили сопротивления. Лезвие черного ритуального ножа с тихим, влажным звуком вошло в мягкую ткань шеи, чуть ниже угла челюсти. Глубоко. Точным, решительным движением, как она и планировала — вбок, к сонной артерии. — Агх...!       Не крик. Короткий, хриплый выдох удивления. Глаз расширился. Не от боли — первое мгновение той почти не было. От осознания. Что она сделала. Что путь назад отрезан.       Потом хлынула кровь. Фонтаном. Пурпурным, горячим, пульсирующим в такт последним ударам сердца. Волна хлынула на белый пол пространства, растекаясь зловещим, быстро растущим озером. Нож выпал из ослабевших пальцев с глухим стуком.       Агнесс не упала сразу. Она покачнулась, рука инстинктивно потянулась к шее, к страшному, зияющему разрезу, из которого била жизнь. Её единственный глаз метнулся, поймав взгляд Ноя. В золотых зрачках не было гнева. Лишь шоковое понимание. Формула нарушена. Ритуал обречен. Его вечность — под угрозой. Он даже не смотрел на неё. Только насквозь, в надвигающуюся бездну отката.       Потом Эйлер рухнула. Не вперёд. Назад. На спину. Как скошенный цветок. Удар о головы о камень был глухим, далеким. Белый свет померк, окрасившись в цизедовые пятна на краю зрения. — АГНЕСС!       Рев Рэя разорвал пространство. Не ярость. Чистая, нечеловеческая агония. Коши забыл про Ноя, про бой, про всё. Он рванул вперед, скользя в луже ее крови, по этой пурпурной слизи. — НЕТ! НЕТ! НЕТ!       Бен замер. Мир словно остановился. Теперь он… видел нож. Видел страшную рану. Видел фонтан крови. И… понял свой роковой жест. Свою собственную роль. Он расчистил путь. Его ментальный толчок... помог ей совершить это. — Я... Я...       Хрип вырвался из горла, бессмысленный, полный осознания чудовищной ошибки. Потом инстинкт врача пересилил шок. — КРОВЬ! ДЕРЖИМ КРОВЬ!       Он рухнул на колени, с другой стороны, от павшего тела, его руки, ещё мокрые от воды из озера, впились в девичью шею, пытаясь сдавить рану, пережать артерию. Его собственный путь рванулся к потоку, пытаясь обратить тот вспять, сжать сосуды, вернуть вытекшее. — Держись! Держись, денерец тебя дери! АГНЕСС!       Но кровь слишком сильна. Слишком горяча. Она сочилась сквозь его пальцы, живая и неумолимая. Эйлер лежала без движения. Глаза открытые, смотрящие в белесое небо этого проклятого места. В них нет боли. Только шок. Глубокий, бездонный от содеянного и происходящего. И... пустота. Быстро наступающая пустота.       Рэй схватил ее руку — холодную, но такую родную. — Не уходи! Слышишь? НЕ УХОДИ!       Он тряс её за плечо, бессмысленно, отчаянно. — Мы же... мы же только...       Слова терялись в рыданиях. Коши прижал ее ладонь к своему окровавленному лицу. — Прости... прости...       Бен чувствовал, как под его пальцам пульс в уцелевших сосудах становился слабее. Редким. Прерывистым. Он давил изо всех сил, вкладывая в попытку остановить кровь всю свою силу, всю ярость, всю вину. Влага из озера тянулась к нему, пытаясь помочь, образуя холодный компресс поверх его кожи, но кровь брала свое. — Нельзя... нельзя так...       Бормотал Кюри, лицо его было искажено гримасой отчаяния и профессиональной ярости против неизбежного. — Дыши! ХОТЬ ЧТО-ТО СДЕЛАЙ!       Агнесс вздрогнула. Судорожно. Её грудь поднялась в последнем, хриплом, клокочущем вдохе. Кровь пузырями вырвалась из раны и уголков рта. Её единственный глаз медленно, очень медленно повернулся. Не к небу. Его над ними нет. К ним. К Рэю, прижимающему её руку к своему лицу, залитому кровью и слезами. К Бену, чьи руки давили на шею, чье лицо выглядело белым от ужаса и усилия.       Во взгляде нет упрека. Была... печаль. Бесконечная, бездонная печаль. И что-то ещё... извинение? Как будто она просила прощения за боль, которую им причинила. За свой уход.       И тогда, из уголка ее глаза, медленно, преодолевая липкую кровь на щеке, скатилась одна-единственная слеза. Чистая. Прозрачная. Как последняя капля дождя на закате.       Она задержалась на скуле всего мгновение, сверкнула в белом свете и упала в фиолетовую лужу, смешавшись с остатками жизни.       Под руками Бена пульс остановился. Резко. Окончательно. Грудная клетка больше не поднялась. Напряжение ушло из мышц. Тело обмякло, став невообразимо тяжелым и чужим.       Тишина. Глубокая, звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Рэя и сдавленными всхлипами Бенедикта, все ещё давящего на мертвую шею. Они сидели в луже крови, не в силах пошевелиться, не в силах осознать. Их руки и лица были в багровых пятнах. Перед ними лежало то, что минуту назад представляло из себя Агнесс Эйлер. Теперь — просто тело. Хрупкое. Изувеченное. Окончательное.       Белый свет пространства казался теперь грязно-розовым от отражения крови. И где-то над ними, в этой новой, ужасающей тишине, нависла тень Ноя. Но уже не грозная. Обреченная. Формула завершилась. Компонент изъят. Ритуал мертв. И откат... он уже чувствовал его ледяное дыхание. Но для Рэя и Бена в этот момент существовал только пурпурный пол и холодное тело под их окровавленными руками. Мир сузился до точки невозвратной потери.       Кровавая лужа под телом Агнесс казалась единственной реальностью в ослепляющей белизне. Рэй прижимал её металлическую руку к своему лицу, рыдания сотрясали тело, а глухие, бессмысленные звуки вырывались из перехваченного горла. Его слезы смешивались с кровью, оставляя грязные розовые полосы на щеках. Бен все еще давил на мертвую шею, пока руки дрожали, пальцы белые от напряжения, но под ними уже не было пульсации, только холодная, безжизненная тишина. Взгляд казался остекленевшим, устремленным в никуда, в пустоту, которая теперь была внутри него самого. Он шептал что-то, обрывки проклятий, а может мольбы — все сливалось в один бессвязный, хриплый поток отчаяния. Мир сжался до пятна и невыносимой тяжести утраты.       И тогда воздух запел.       С вибрирующиим звуком. Тонким, высоким, пронизывающим кости. Белый свет пространства сгустился, закрутился вихрем в нескольких шагах от них. Из вихря, плавно, словно выплывая из небытия, возникло существо.       Текиолапси. Голубая кожа, отливающая глубоким аквамарином, казалась высеченной из ночного льда. Шесть длинных, изящных рук спокойно сложены перед ним, как руки фанатично верующего. Лицо, удлиненное и изящное, лишенное человеческой теплоты, с высокими скулами и глубокими глазницами, в которых горели два уголька света — холодных, всевидящих, лишенных всякого сочувствия. Взгляд скользнул по плачущим над телом мужчинам, по луже крови, по застывшему в шоке Ною, и на миг остановился на бледном лице Агнесс. В нём мелькнуло нечто — не жалость, а скорее... сожаление. Как коллекционер, видящий разбитую редкую вазу. — Ритуал…       Голос Текиолапси был подобен шелесту крыльев бабочки в гробовой тишине, но каждое слово отпечатывалось в сознании, как клеймо. —… не может быть завершен.       Оно произнесло это не как констатацию. Как окончательный приговор. Небесам. Ною. Всем им. Голубые губы не дрогнули. Существо медленно, с невозмутимой грацией, хлопнуло в ладоши. Шесть ладоней встретились в одном бесшумном ударе.       И исчезло. Растворилось в белом свете так же внезапно, как и появился. Не оставив ничего, кроме звенящей тишины и чувства ледяной окончательности.       Его уход стал сигналом. Пространство затряслось. Не сильно. Как будто гигантское стекло, натянутое под ногами, дало трещину. Камни загудели, озеро забурлило неестественными волнами. Свет померк, замигал.       Контроль Ноя рухнул окончательно. Как будто невидимые нити, державшие дочерей, лопнули разом.       Райана, чьи пальцы уже почти касались руки Окедии, вздрогнула всем телом. Она рванулась вперед, не к отцу, не к спасению, а к сестре. Обхватила Кинвало, впившись в окровавленной ночнушке, прижавшись щекой к холодному лбу. Голос её, всегда сладкий, ядовитый и одновременно холодный, теперь был сломанным, хриплым от рыданий, полным абсолютной, детской беспомощности:        — Офелия... Офелия, прости... прости меня! Я не... не видела... я не понимала! Не уходи... пожалуйста... пусть даже ты никогда не простишь... но мне... мне так жаль!       Её слова захлебывались в слезах. Старшая Ланум была унижена, растоптана, вся ее надменность и холодное совершенство рассыпались в прах перед лицом сестриной жертвы и собственной слепоты. Она была просто потерянным ребенком, цепляющимся за последнюю соломинку.       Окедия медленно повернула голову. Не к Райане, плачущей на ее груди. К небу. К белому, слепящему куполу этого места. На бледных, запачканных кровью губах появилась улыбка. Слабая. Искренняя. Освобождающая. Она подняла руку — ту, что не была прижата сестрой. Тонкую, бледную. Посмотрела на нее. И пальцы... начали светиться. Изнутри. Теплым, золотистым светом. Затем они начали рассыпаться. Не в прах, а в крошечные, мерцающие частички света. Как светлячки. Она наблюдала за этим, не с ужасом, а с тихой, почти благоговейной любовью и... принятием.       Тадалья поднялась с земли шатаясь. Не как воин. Точно призрак, она подошла к Ною. Мужчина стоял неподвижно, пока его золотое лицо было маской шока и... пустоты. Ной смотрел на рассыпающуюся руку Окедии, на плачущую Райану, на тело Агнесс. Его вечность трещала по швам. Тадалья остановилась перед ним. Посмотрела в глаза. И ударила. Кулаком в лицо. Прямо в золотую скулу. Звук был глухим, бессмысленным.        — Так тебе и надо, ублюдок!       Ее голос сорвался на визг. Не ярости маршалки. Обиженного ребенка. — Сдохни! Сдохни! СДОХНИ!       Она била снова. Снова. И снова. Как получалось. Беспомощно. Кулаки отскакивали от его неподвижной плоти. Потом силы оставили ее окончательно. Она не упала, а бросилась вперед, обхватив отца за шею, и рухнула, прижавшись лицом к его золотой груди. Ее тело затряслось в рыданиях, пока руки Ноя аккуратно обхватили дочь за плечи. — Это ты во всём виноват… Я не хочу умирать... Папа... я не хочу...       Шепот был полным, абсолютным, детским страхом. Страхом перед светом, который уже забирал Окедию.       Ной не сопротивлялся. Не отталкивал. Он смотрел поверх головы Тадальи на медленно рассыпающуюся Кинвало, на истерично рыдающую Райану подле неё, пытающуюся собрать ускользающие частички сестры. Одна-единственная слеза скатилась по безупречной золотой щеке. Она была чистой, прозрачной, как алмаз. И такой же холодной. Он не плакал. Просто... смотрел. На крах всего, ради чего жил два с половиной века. На конец собственного безумия. — Мне... так жаль... мои девочки...       Прошептал он. Голос был тихим, лишенным интонаций, но в нём дрожала бездна сожаления. Не к дочерям. Не к жертвам. К себе. К своей слепоте. К цене, которую заплатил ранее и заставил заплатить других. К призраку жены, который теперь навсегда останется призраком.       И тогда Ной тоже начал рассыпаться. Сначала с краев. Золотое сияние вокруг замигало, стало нестабильным. Потом кончики пальцев на руках, обнимавших Тадалью, превратились в золотые искры. Они отрывались и уносились вверх, как крошечные светлячки, мерцая теплым, но уже угасающим светом. Процесс ускорялся. Руки. Плечи. Грудь, к которой прижималась рыдающая Тадалья. Его лицо, с той единственной слезой, ещё не упавшей. — НЕТ!       Райана вскочила, увидев это. Ланум бросилась к отцу и сестре, пытаясь схватить их, удержать. Но её пальцы проходили насквозь золотистые частицы, будто трогая дым. — Отец! Тадалья! НЕТ! ОСТАНОВИТЕСЬ!       Крик был истеричным, полным абсолютного ужаса и беспомощности. Она металась между рассыпающейся Офелией и исчезающим Ноем с Тадальей, как пойманная в ловушку птица, бьющаяся о стекло. Собственные пальцы начали светиться и рассыпаться. Сэкуум посмотрела на них с диким ужасом. — НЕ ХОЧУ! Я НЕ ХОЧУ!       Но протест бесполезен. Изящное синее платье, черные длинные пряди, мраморная кожа — все превращалось в облачко светящейся пыли.       Окедия уже почти исчезла. Только улыбка и последний мерцающий огонек в глазах оставались на мгновение, прежде чем раствориться в белом сиянии пространства.       Тадалья, прижатая к растворяющейся груди отца, подняла заплаканное лицо. Увидела золотые искры, уносившие его. Увидела свои руки, начинающие светиться. — Папа...?       прошептала она, а в голосе слышался только чистый, детский вопрос и страх. Ланум не била больше. Просто смотрела, ища защиты от того, что приходило. Но защиты не было. Только золотая пыль. И собственный крик. — А-А-А-А!!       Тот был коротким, пронзительным, полным чистого ужаса перед небытием, и оборвался, когда тело вспыхнуло ярко и рассыпалось тысячами синеватых искр, смешавшись с золотыми частицами отца.       Райана оказалась последней. Девушка стояла посреди белого хаоса, где еще секунду назад была вся семья. Её тело светилось ослепительно, пока та взирала исчезающие руки, на пустоту вокруг. Лицо, искаженное гримасой ужаса и отрицания, вдруг... расслабилось. На миг в глазах мелькнуло странное облегчение. Принятие? Потом Сэкуум подняла взгляд к несуществующему небу, как будто что-то хотела крикнуть, но не успела.       Её фигура вспыхнула ярким жёлтым светом и рассыпалась фейерверком холодных, мерцающих искр, которые медленно угасли в белом сиянии пространства.       Там, где секунду назад находились Ной и его дочери, осталось лишь мерцающее облачко разноцветной пыли — золотое, белое, жёлтое и красное. Оно повисело мгновение в воздухе, словно не решаясь исчезнуть, а потом медленно, невесомо, рассеялось, поглощенное белой пустотой.       Тишина. Глубокая, абсолютная. Только прерывистое дыхание Рэя Коши и сдавленные всхлипы Бенедикта Кюри нарушали её. Пространство перестало трястись. Оно просто... замерло. Белое. Пустое. На пурпурной луже лежало тело Агнесс Эйлер. Рядом плакали двое мужчин, на чьих руках и душах осталась кровь и тяжесть невозможного выбора. Мир не рухнул, а просто... опустел. Исчезновение богов не было громким. Оно оказалось тихим, светящимся и бесконечно печальным. Рассвет светлячков угас, оставив после себя лишь холодный пепел вечности и невыносимую тяжесть человеческой потери.