3. Нити

Чистый, заряженный озоном воздух ворвался в душное помещение, перелистнув разложенный на массивном деревянном столе пергамент. Пьеро подошел к окну и коротко глянул на затянутое тучами небо, отливавшее металлическим блеском, и втайне порадовался тому, что собрание уже успело закончиться. Огромные шкафы, доходящие до самого потолка, со множеством книг, скрывали серые стены и маленький диван, спрятанный меж ними. На полу алый, как свежая кровь, ковер. Тяжелые двери со скрипом распахнулись. От возникшего сквозняка шторы на окне заколыхались, мазнув по щеке, и несколько холодных капель, упав на кожу, тут же застыли крохотными льдинками.   — Какого хера, Педролино? — И я рад тебя видеть, Траин. — Пьеро нисколько не впечатленный грубыми словами, медленно развернулся к вошедшему Капитану. — Что он делает в Тейвате?! — Капитан, что имеет собственный кодекс чести, неустанно следует воинскому этикету, не вступает в схватки с ослабшими противниками и стремится помогать людям: честный, суровый, упертый и собраный, сейчас готов вышвырнуть главу из окна Заполярного дворца. — Не стоит горячиться. В противном случае можно пожалеть, не так ли? — Пьеро уверен что складка от нахмуренных бровей, скрытых маской, на миг разглаживается. Капитано поспешно возвращает отрешенность. Глупо было предполагать, что он забыл о той «перепалке», что шрамами осталась на их телах. — Дела давно минувшие, Шут, не стоит. — ненавязчиво бросает, но Пьеро, глядя пару секунд, нехотя кивает, услышав явное: «Не надо» — Почему он здесь? — Что же… — пытается подобрать слова, решительно смотря на Капитано, взглядом проделывая в нем дыру — На этот раз будь по-твоему — и замолкает, заставляя Траина теряться в догадках. Хер знает что у него на уме. Педролино умен, умен настолько, что можно сломать собственную голову, пытаясь разгадать его. Капитано часто утопал в загадках, после — в пугающих ответах, подкинутых самим Главой. Тяжелый вздох. — Понимаешь ли, все сложно. И снова молчание. — Зачем ты привел его сюда? — Капитано, видимо, решил выжать максимум из этого разговора и узнать все интересующие его вопросы. — А что по твоему я должен был сделать. Оставить невинного ребенка замерзать насмерть? — Пьеро знает, что выводит собеседника из себя, но заканчивать не планирует. Пусть злится, пусть слушает, пусть пытается вникнуть и понять. — Ты несешь чушь. Рассказал о нем. —Капитано неопределенно взмахивает руками, а Педролино замолкает. Знает, что прозвучит дальше — Но не сообщил эту деталь. Какого хера, Шут? — То, что я говорил тогда — правда. Я не соврал тебе ни в чем. Ты сам знаешь, Траин, Кхаэнри’ах — это место, где никого не волнует, что меч в твоих руках вдвое больше и тяжелее тебя самого. Конечно же Капитано знает и понимает, как и любой из них. — И его не волновало, что тело его жены, матери Кэйи, еще не остыло. Это вторичное, неважное, важное — выжить самому и сохранить наследника престола, явно не первую, но теперь последнюю надежду, даже когда твоя страна — пепелище, продолжать тренироваться и тренировать, хоть до смерти. Пьеро чувствует ошеломление, повисшее в комнате. Как жаль, что его это уже не шокирует, и не шокировало еще до катаклизма, когда был придворным магом. Украдкой, вспоминается с болью в глазах качающий головой Дайнслейф и чудесные психоанализы и потрясающие умозаключения Альбедо. — Тогда он смотрел на отца, как на величайшего в мире героя и образец для подражания, восхищался им без меры. Но его отец… — молчание затягивается, а Капитано по-прежнему не издает и звука — Я не знаю, жив ли он еще, но искренне надеюсь, что нет, кто-кто, а он заслуживает того, чтобы его ублюдская натура соответствовала внешности. Я убил бы его, и даже не подумал бы жалеть. Возможно, он хотел лучшего для нации, ведь извечная мысль всех спасти не кажется такой чудовищной, но он явно не задумался какой ценой собирается этого достичь. Мы были прокляты за тяжкий грех и обречены на бесконечные мучения плоти, обречены смотреть, как гибнет всё, что так любили. — Слова Пьеро словно яд проникают прямо под гниющую кожу. Больно. Капитано чувствует, как осыпается в мелкую пепельную крошку — тлен на языке и терпкое послевкусие, заставляющее застыть. Перед глазами плывет и в голове так тихо и пусто, что кровь набатом, кажется, разламывает виски. Пьеро, казалось, не ожидал вопроса, слетевшего с языка его «друга», меж тем готовясь к новому потоку брани. — Ты злишься, на него, правда? — говорит Капитано надломленным шепотом. — Ты тоже. — голос Пьеро тихий и хриплый. Он - нерасторопность в агонии, тяжело даже дышать. Буря выжигающая всплески кислоты внутри Траина затихает, не оставляя за собой ничего. — Что будет с Кэйей? — На данный момент проклятье запечатано, но мне неизвестно, насколько это долгосрочная перспектива. — они оба знали что от кары небес за неповиновение и нежелание жить по указке богов избавиться невозможно, но наследник, чья жизни куда ценнее, чем кажется на первый взгляд, был способен «исцелить» это. Но никому из них двоих неведомо, как это происходит. — Хорошо. — Капитано видимо уже в гробу себя видел с этим Пьеро. Тяжелый вздох. — Но ты должен рассказать Хранителю ветви. Даже несмотря на все что ты сказал, теперь он - Последняя надежда — прошептал мужчина голосом, полным отчаяния — Однажды Империя стребует с него непомерно огромный долг. И уходит. Без криков и скандалов. Просто уходит, оставляя за спиной многолетнюю ненависть и страдание.

***

Солнце снова встаёт. Это происходит каждое утро. Заспанные глаза тяжело разомкнуть под ослепляющий свет, тем более, когда они были сомкнуты, субъективно, пару минут назад. Тело пронизано нечеловеческим страхом, прокручивая в голове очередное страшное видение пришедшее ночью.

***

Людям Тейвата сны снились редко. Но порождение мертвой нации, они терзали каждую ночь. Каким бы теплым и радостным не было начало, конец всегда один. «Первый кремень освещает далёкое прошлое, - землю начала путешествия, мы называем это домом. Пути назад может уже не быть, но когда мы с вами обнимаем ночь, она остаётся чистой, как зеркало, и будет оставаться вечно». Сначала Кхаэнри’а встречала своего ребенка теплыми объятиями. Она испытывала его, истязала мертвым морем воспоминаний детских грёз о туманном счастье. Альбедо помнил его, не мог забыть, бегущего по широким коридорам дворца с высокими потолками, резными колоннами и цветастыми гобеленами. Тогда, он смеялся громко и открыто, душа была легкой, словно перо, никакие тайны не отягощали ее, не тянули на дно, как камень. Мальчик был «проблемой»: маленький принц, без конца жаждущий всем и вся помочь, уследить за которым мог не каждый. Альбедо — один из немногих, кто мог его приструнить. На поляне, залитой мягким светом заката, царит атмосфера умиротворения и красоты. Небо окрашивается в теплые оттенки оранжевого, розового и пурпурного, словно художник размашисто проводит кистью по холсту. Легкий ветерок шевелит траву, создавая волны на зеленом ковре, а цветы, распустившиеся на поляне, сияют в лучах уходящего солнца, как драгоценные камни. Птицы, наполняют воздух мелодиями, добавляя звуковую палитру к этому живописному пейзажу. На горизонте солнце медленно опускается, и его последние лучи пробиваются сквозь облака, создавая эффект золотого сияния. Поляна наполняется спокойствием, и кажется, что время останавливается, позволяя насладиться этой волшебной атмосферой. Альбедо улыбнулся впервые за вечер, когда ребенок невозмутимо облокотился на чужое плечо. Алхимик был уверен: он не мог дождаться, когда повзрослеет. Пусть жизнь его станет ещё труднее с королевскими заботами, но Альбедо будет рядом. Мальчик, увидев слабую тень улыбки с румянцем на щеках, на обычно отягощённом мыслями лице, заулыбался еще больше. Альбедо перебирает синие локоны в своих руках, пока мальчик, сидит с венком из белых цветов на макушке, старательно плетя ещё один, видимо для самого алхимика. — Бедо, это для тебя! — мальчик, одетый в легкую белую рубашку и темно синие шорты, внезапно подскакивает намереваясь надеть красивый веночек на голову Альбедо. Из-за телодвижения, алхимик замечает сине-фиолетовые, даже с капелькой красного, синяки и порезы на руках маленького принца, но ничего не говорит. Он знает, все расспросы и догадки приведут либо к филигранному игнорированию, либо к бессмысленным отмашкам - «Я упал» или «Не обращай внимание, все в порядке» — Спасибо, Кэй… — неуверенно отвечает Альбедо. В этом «Кэй» отчетливо слышится «Ваше Величество», но ребенок без лишних препинаний цепляет венок на голову светловолосого. — Как проходят твои тренировки? — Как говорит отец, все идет по плану, но..— мальчик думает что именно сказать, не раскрывая темной подноготной занятий. Задирает голову— искры безрассудной храбрости, подрагивающие губы и широко распахнутые глаза — чистые, кристальные, таких у его отца никогда не было. — Он говорит чтобы я старался лучше. Маленькие ладошки — в кулачки, а непролитые слезы, несказанные слова держит в себе изо всех сил. Изо всех сил и ровно до момента, пока теплые руки Альбедо не начнут ласково перебирать — ультрамарин и синеву самого океана, отражение лунного света, неизвестного ему, — пряди волос. Изо всех сил, пока главный алхимик, взяв на руки, не начинает обнимать его так, как никогда не обнимет Его Высочество. Альбедо зло хмурит брови, поминая последними словами его отца, аккуратно поглаживая по спине рыдающего принца пока тот позволяет себе побыть предельно слабым сейчас. Вскрытым вдоль и поперек - так, что каждый уголок души видно. Всего раз. Один единственный раз Прямо сейчас Альбедо обнимает мальчонку, который еще слишком юн для всего того, что с ним происходит. Верните разум правителю Кхаэнрии. Волосы рассыпаны по худым плечам. У маленького принца взгляд невинностью способен сломать кости. И ломает, ведь с каждым днем его кристальной наивности все меньше — отец готовит его к великой миссии. Ему семь, он ничего не может противопоставить. Ему всего семь, и он слышит о возложенной на него миссии чаще, чем звук собственного имени. У Альбедо дрожат руки. Тонкие пальцы путаются у мальчишки в волосах, стынут изваянием, неозвученными словами, чувствами. — Эй — голос нетвердый, теплый до одури. Мальчик сворачивается клубком на коленях, льнет ближе к руке стирающей слезы с его щек. — Ты же не уйдешь? Не оставишь меня?.. Бедо? — голос ломается под давлением всхлипов - он еще не совсем понимает концепцию смерти, но на ребра с неимоверной силой что-то давит - позже, думает Альбедо, он поймет, что так плачет сердце. — Бедо? — слезы жгут зажмуренные глаза, пальчики комкают плащ. — Почему ты плачешь? — Альбедо и не заметил как по его щекам, протянулись соленые дорожки слез. — Все будет хорошо. — нежность голоса, непоколебимое спокойствие и мудрость бескрайних миров делает лишь больней. —Я обещаю, Ваше Высочество — Альбедо прикладывает руку к груди, к самому сердцу, пока мальчик, по крупицам, в очередной раз собирает светящиеся самыми чистыми лучами счастье. Улыбка на губах непрошеная. Но заметить сложно. Ветер ласково треплет по волосам, разворачивает душу. Ребенок глядит на Альбедо с немым вопросом в глазах. Вроде бы и так ясно, что тот имеет в виду, но в то же время... Он не понимает. Альбедо в принципе мало что понимает в этой жизни, как оказывается. — Хочешь спросить что-то? — Мальчик поднимает голову и смотрит на Альбедо прямо и на удивление открыто, так, как делает это слишком редко. Алхимик невероятно устал постоянно чувствовать на себе этот тяжелый взгляд, сплетенный из недосказанности. — Мне жизни не хватит. — Принц упирается подбородком в сложенные руки, пряча улыбку в сгибе локтя. Альбедо смотрит на сгустившиеся тучи на небе и облизывает потрескавшиеся губы. Будет ли дождь? Как долго? — Бедо, давай посмотрим на звезды? — любопытство и непонимание простейших истин. В душу заглядывает так, что Альбедо - спокойствие и размеренность самой природы, на долю секунды теряется, оторопев, вглядывается в ответ в чистые сапфиры. Алхимик готов рассказать все, до чего только сможет дотянуться Его Маленькое Высочество. Голос Альбедо - вечность и недосягаемость звездного марева, убаюкивающее спокойствие в морской штиль, мелодия в бесконечности. — Тебе действительно они так интересны? — мальчишка хмурит тонкие брови, возмущение так легко читается на юном лице. Альбедо с трудом сдерживает неясное ему тепло, стоит распознать в этой мимике свою собственную. — Ну — секунда промедлений чтобы со всем своим возмущением выпалить ответ — Да… Все таки сдулся — думается алхимику. Альбедо уверен, что именно так и выглядит искренность. — Дайн говорит, что я - маленькая звездочка. Хочу посмотреть, чтобы понять, насколько мы с ними схожи. — Ты совершенно, не похож на них — уголок губ приподнимается в подобии улыбки непроизвольно. — Звезды холодны и безразличны, несмотря на всю свою непостижимую красоту. Утомленные вечностью, они не искрят и не любят так сильно, как это делаешь ты. Человеку присуща особая энергия. Она сильная, она яростная, она не похожа на… на мою. Люди умеют высасывать жизнь из самих себя и живут полумертвыми очень долго. А я… Я никогда так не умел. Никто не был способен бежать с улыбкой и заливаться смехом, в кислой радости воспевая то, что все еще живой, что в ногах силы, а в голове бриллианты опыта. Никому не удавалось игнорировать мироощущение в пользу еды, тепла и бьющегося сердца. Мне подобные не радуются, что выжили. Мне подобные умирают, если не живут. А ты не такой. Ты первый на моей памяти, подобный мотыльку, летящего на пламя. Даже осознав, что твои крылья будут обожжены, ты не способен становиться. И молчание на эту откровенность служит ответом. Мальчик сжимает онемевшие пальцы на хлопковой рубашке, что пропахла травой и цветами, до самого хруста накрахмаленной ткани. Когда солнце опускается за горизонт, небо начинает постепенно темнеть. Сначала появляются первые звезды, как крошечные огоньки, пробивающиеся сквозь завесу сумерек. Их свет, пронзительный и таинственный, медленно наполняет пространство, создавая ощущение волшебства. Каждый миг света звезд — это путешествие, которое длилось миллионы или даже миллиарды лет, прежде чем достигнуть наших глаз. Когда мы смотрим на звезды, мы не только видим их настоящее, но и заглядываем в прошлое. Когда звезды начинают сиять на небесной синеве, их отражение находит путь в глазах мальчика, что подобно маленьким зеркалам, ловят этот свет и преломляют его, позволяя воспринимать всю красоту ночного неба. В темноте зрачки расширяются, впитывая каждую каплю света. Мальчик приподнял голову, и его глаза заблестели от удивления, когда он увидел, как бесчисленные огоньки мерцают в темноте. Каждая звезда казалась ему уникальной, словно кто-то разбросал по небу миллионы драгоценных камней. Смотреть на звезды одному — скучно, ведь на небе простирается бескрайняя ширь: куда ни поверни голову — звезды поглощают целый мир. — Некоторые люди считают, что по звёздам можно узнать будущее - внезапно говорит Альбедо, поворачивая голову к собеседнику. — Однако другие утверждают, что когда рождается особенный человек, чьи заслуги в будущем будут столь велики, что их заметит даже Селестия, на небе появляется созвездие, отражающее его судьбу. — Тогда что происходит, когда звёзды падают? — Значит, история подошла к концу. — А я-то надеялся, что они и правда исполняют желания. — Глупость. Весь мир, потерянный Альбедо, сейчас находится у ног мальчика. Вся боль, им испытанная, оживает и полыхает под кожей, оседая гарью на изнанках вен. Перед ним - все. Перед ним все и ничего одновременно. — Если есть люди, как падающие звезды, — руки Кэйи дрожат, — то я такой же? Я для тебя - падающая звезда? Сложно. Все это — сложно.  Если бы ты только знал, Кэйа, если бы ты только знал. «Знаю» — говорит взгляд напротив. Он много чего говорит. Альбедо видит все. Но стоит лишь моргнуть, как он оказывается в темноте. Альбедо смаргивает пелену с глаз, и ему удается распознать до боли родной силуэт. Стучащее в висках сердце затмевает окружающую его непроглядную мглу, не позволяя сосредоточиться на окружении и полноценно вернуться в реальность. Альбедо оседает на пол, если в этой пустоте вообще хоть что-то можно обозначить как «пол», не в силах отвести взгляда от чужого, безэмоционального лица. Глаза - зеркала души, были пусты. Если не приглядываться, они казались вообще белыми. Тело становится ватным, непослушным. Чужим словно. В ушах звенит. В голове - пусто. Невыносимо хочется просто закрыть глаза. Пропасть. Сделать вид, что ничего не было. Альбедо вообще ничего не хочет чувствовать. Тьма, наступающая со всех сторон, становится спасительным куполом. Она накрывает с головой, погружая в свои объятия. Сколько они стоят в этой тьме? час? день? вечность? Но Кэйа начал говорить, и от его слов захотелось просто рыдать. Как всегда. Теперь. — Мои крылья давным-давно связали за спиной, — Альбедо не нужно было пояснять, кто именно это сделал. — На них всегда будут шрамы, их никуда не денешь, не отрежешь, не прикроешь. Память есть память. Шрамы и слёзы - моё прошлое... Я не смог стать счастливым. Но оказалось страшнее всего - быть забытым. Но… - пауза казалась Альбедо вечностью. —Забудь- сказал Кэйа, разворачиваясь и уходя все дальше и дальше от сломленного парня. Оставляя после своих слов лишь гниющую пустоту внутри своего некогда учителя. Взгляд Альбедо вначале просветлел, уголки губ потянулись вверх, но потом он замер, изгиб на губах вновь вытянулся в прямую: — Что?... Что забыть? — Забудь. — то ли Кэйа, то ли его собственный разум повторил последние слово еще раз. Альбедо застыл в молчании, а Кэйа, почти скрывшийся во тьме, меж тем проговорил, обращаясь больше к самому себе. — Забудь меня. Всё равно очень скоро никто и не вспомнит обо мне. После этой фразы Альбедо широко раскрыл глаза, по щеке беззвучно скатилась дорожка слёз, оставляя за собой бледный след. Он нервно сглотнул и проговорил. — Я… В эту минуту он почувствовал настоящий, пробирающий до костей мороз.　 — Я не забуду. Он бросился следом и закричал, обращаясь к его спине — Я не забуду! Кэйа обернулся и увидел, как горят в темноте глаза парня — ярко, будто смотрят в самое сердце. Его лицо излучало одновременно и гнев, и печаль, и радость, и безумие. А Альбедо... Альбедо так боялся услышать нечто такое. Такое холодное. Безликое. Но услышал. 
Сквозь хлынувшие слёзы он повторил: — Я не забуду. Я никогда тебя не забуду! Нервный смех сорвался настолько неестественно, что парень перестал сдерживать себя и захохотал в голос, игнорируя слезы. Как же он хотел притянуть юношу к себе. Прижать, как тогда, закрывая его от всех кошмаров, когда-то свалившихся на плечи совсем юного мальчика. — Прости, я опоздал — фраза, разрезавшая вновь повисшую тишину, прорвала внутреннюю плотину сдерживаемых чувств, оглушая алхимика. — Когда это произошло, я должен был найти тебя. Я так привык говорить не то, что думаю на самом деле, вплетая во фразы истинную суть, чтобы ты ловил все сходу и понимал. Умоляю, прости меня. Прости, что не говорил насколько ты мне дорог, не показывал, что дорожу. Умоляю, прости. — начиная с шепота, не контролируя себя то уходя в крик, то снова затихая, пока слезы стекали по фарфоровым щекам и исчезали во тьме. Кэйя вновь медленно обернулся. Он смотрел на Альбедо глазами, полными слез. — Я скучал — тихо говорит он. Хочет сказать еще что-нибудь, но не может - чувствует, как жжет глаза, а губы растягиваются в непроизвольной улыбке. Он не должен плакать сейчас. Кэйа подошел к алхимику и крепко обнял его, окружая сотрясающееся в слезах тело такой долгожданной и необходимой теплотой. Альбедо делает то, чего делать был не намерен: смотрит на Кэйю с мыслью, что больше его уже не увидит. На лице улыбки уже нет - ни легкой, ни простой. Кэйа только и успевает, что сдавленно икнуть, прежде чем объятия становятся настолько крепкими, что он вытягивается струной, задерживает дыхание, боясь вздохнуть. Его хватает ровно на три секунды, и легкие вновь заполняет запах лаванды и древесного угля. Из другой жизни словно. Такой близкий и далекий одновременно. Забытый будто, но в то же время под сердцем чужими поцелуями выжженный. — Прости меня, — с губ снова слетают слова. Он снова обнимает - так крепко, что принц удивленно вздыхает — прости. Кэйа смотрит на Альбедо, у которого такое лицо, словно на его глазах кто-то умирает. При смерти находится и вот-вот последний вздох испустит. Он опускает голову и упирается лбом в чужое плечо. — Я так сильно скучаю по тебе. — П-пожалуйста, не оставляй м-меня… — Альбедо пытался сдержать рыдания, но скрываемые годами эмоции не хотели прекращаться. — Мы еще встретимся. — прошептал Кэйа ему на ухо, слегка задев висок. Взгляд напротив - грустный слишком. От него сквозит чем-то из прошлой жизни. Там ушедшие годы оживают и снова умирают в тот же миг. Он снова был рядом. Спустя столько времени Альбедо вновь почувствовал себя дома. Впервые он не захотел просыпаться. Селестия, он был счастлив.

***

Темно. Темно не только в комнате, но и где-то внутри, в самом сердце, если конечно оно у него есть. Душно. Невидимый чёрный и липкий канат крепко затягивается на шее скользящим узлом. И с каждым пробуждением узел всё туже и крепче. Это дает понять, что наступил день. Ещё один ёбанный день. Ещё один из бесконечного потока времени, которому Альбедо уже потерял счёт. Дни и ночи, слившиеся в одну бесцветную бездну. Чёрная дыра, что затягивает в беспросветную пустоту, сжимает до квантов и оставляет только один путь к отступлению. И это всего лишь вопрос времени. Тело механически отрывается от кровати. Мышцы ватные. «Я всегда буду с тобой, Кэйа. Даже если умру — буду с тобой. До конца». До конца. Альбедо бредил кошмарами, криками погибающей нации, предсмертной агонией тысяч голосов, которую он лицезрел лично. Ему снились беспокойные сны о мире, отделённом от них линией бесконечного горизонта. От пересечения призрачной границы самоубийственным методом детей Каэнрии отделяло лишь время. Страх пронизывает каждую клеточку его тела, заставляя раз за разом прокручивать ночное воссоединение с падшей нацией. Каждое утро солнце встаёт, несмотря на всю тяжесть ночи. Утро согреет и разгонит туманы, что на душе. Но Альбедо солнце не грело и «туманы» не спешили сходить, продолжая застилать взор в виде слёз и беспокойств пытливого ума алхимика. После каждого заката наступает рассвет. Жизненный же рассвет далёк. Каждая ночь кажется последней. Казалось, что с обретением чего-то, а точнее кого-то, жизнь должна стать проще и размеренней. Когда-то синеволосый ребенок своим присутствием, создавал иллюзию покоя и счастья. Но иллюзия на то и иллюзия, не так ли? Существовало ли слово "счастье" в языке Каэнри'ах? В словаре брошенного, растоптанного, униженного и обречённого на уничтожение народа? Буквы незнакомо перекатывались на языке, всё не желая складываться в чуждые на генетическом уровне слова. Как можно говорить о том, чего никогда не знал и что даже не думал получить? Всё, что несло в себе хоть что-то, дабы придать сил и оторвать голову от саднящих колен, было варварски стёрто. «Зачем всё это проклятому народу, если тот приговорён к несчастному существованию?» Люди вокруг лишь подозрительно косятся, но ничего не говорят, а буквы мондштадскими птицами посылают к небу, дабы рассеять в пелене мятых белых облаков. Грустная усмешка желала слететь с губ каждый раз, когда взгляд цеплялся за собор Барбатоса. Настоятельницы, возносившие молитвы своему Архонту, были слишком противны в своих прославлениях. Слышит ли Барбатос своих верующих? А услышал бы его? Того, кто дарил ту самую иллюзию «счастья»? Как Архонт ещё терпит на своих землях проклятое отребье? Не то чтобы Альбедо это волновало, но было любопытно. Его чувства онемели слишком сильно, чтобы он всерьёз беспокоился о чем-либо. Глупо наверное надеяться, что своим пребыванием на посту главного алхимика, он сможет искупить грехи, которые глыбой тьмы висели над разумом. Сам Альбедо на месте Барбатоса давно уничтожил бы угрозу для Мондштадта. Несмотря на то, что методы Архонтов алхимику были гнусны как тому, кто прочувствовал их на себе, но их логику он понимает. Какая ирония. Меланхолию мыслей прерывает буйство зелёного цвета, попавшее в поле зрения. По улице неспешным шагом идет мальчик-бард, в ярком зелёном берете и плаще. Он украдкой посмотрел на Альбедо и сверкнув глазами, скрылся в темном переулке. Послушницу, идущую впереди, едва не сбивает с ног прохожий. Сокрушённо выругавшись, она торопливо вознесла короткую молитву Барбатосу за свою вспышку негодования. Ухмылка на мгновение проступает на маске лица. Молись, и не дай Архонт тебе и всему Мондштадту увидеть настоящий гнев Селестии, несравнимый с карой за небольшие бытовые грехи или непотребную речь. Что нужно тем, кого прокляли, исказив облик и погрузив разум в хаос? Тем, кто день за днём не живет, а существует, забыв прошлое, но не забыв тоски по отнятой нормальной жизни? Когда что-то терзает мёртвую душу месяцы, годы и столетия. Фигура напротив пряма до безупречности, а в чёрной ткани плаща клубятся далёкие воспоминания. Вспоминать эту тьму страшно, настолько сломанный разум отвык от неё, но отвергнуть все эти годы, Альбедо никак не мог. Шея и руки, помеченные проклятьем, тянущееся уродливой тенью за спиной от самой родины, отозвались болью на знакомый зов. В опущенных глазах блондина читается усталость, родная, знакомая, общая на двоих, и это второй раз, когда Альбедо встречает кого-то из своей старой, тогда еще счастливой жизни, а не существования. Впечатав взгляд прямо в глаза алхимика, блондин сделал шаг вперёд. — Рад встрече, Дайнслейф. — приветствие и речь, на только им понятном языке слетают с губ Альбедо неожиданно, но вполне оправдано. — Не ожидал, что увижу тебя снова. Столкновение взглядов. И что Альбедо, что Хранитель замирают. Зрачки-звезды смотрят изнеможенно, замучено. Они стоят, замерев, затаив дыхание, словно в мире ничего не происходит, будто время остановилось — а оно остановилось, только лишь для них одних.

***

За год может произойти много всего, а за сто лет человек меняется полностью. Невозможно помнить каждую мелочь. К тому же, многие вещи лучше забыть без остатка. Но Дайнслейф, словно, и не поменялся вовсе. Те же глаза, манеры, голос. Захлестнувшее Альбедо чувство было сродни тому, как если бы из тела ржавой вилкой за одно мгновение выскребли все органы, оставляя после себя лишь кровавые ошмётки и нестерпимую боль в месте, которое принадлежало – принадлежит – тому человеку. Столетия назад внутри Дайнслейфа разбилось нечто не подлежащее восстановлению, разлетевшись по уголкам гниющий души бесчисленными осколками, раны от которых не заживут и буду кровоточить еще очень и очень долго. Ведь он видел, отчётливо помнил ту ночь, но разум по-прежнему сопротивлялся, не желая до конца принимать действительность. Дайнслейф, был тем, кто стал для Альбедо первым настоящим другом, после знакомства с Кэйей, с кем он провел вместе уже довольно много времени, но не успел привязаться настолько, что бы не представлять свою дальнейшую жизнь без него. В «Доле ангелов» шумно, хоть посетители и косят взгляды на незнакомца, Альбедо сразу подмечает ключевые нюансы: Крепус, очевидно узнавший о прибытии неизвестного путешественника, стоит за барной стойкой, протирая бокалы, подмечает, как за привычными медитативными движениями кроется настороженность — и Дайнслейф, прошедший в самый дальний угол и не заказавший ничего, понятно кого ожидает. Так много хочется ему сказать. Почему Хранитель ветви не пришёл тогда, когда ребенок, которого обязался защищать, падал так быстро вниз с высоты, на которую взбирался долгие годы? Почему ты молчал так долго? Аккуратным движением Альбедо усаживается за стол напротив Дайнслейфа, и разговоры зевак потихоньку стихают, обострив внимание на них, но Алхимик поднимает руку и машет. — Бармен, «Полуденную смерть» для гостя Города свободы. Крепус поставив бокалы с напитком, переводит свой пронзительный взгляд с одного на другого, не проронив ни слова, уходит. Хранитель ветви, будучи натурой достаточно специфичной для простых смертных, и бровью не ведет, продолжая глядеть будто бы сквозь Альбедо. Сейчас был тот самый момент, чтобы начать сокровенно-ломкий разговор, что под ребрами шипами-колючками ранит, но уже не болит, временами лишь крутит да ломает хребет и ребра. Молчание неловкое — но оно не должно длиться вечно. Альбедо видит, как лицо напротив набирает решимость, вместе с тем и готовность, готовность к тому, чего случиться не должно никогда и ни за что — его сердце этого не переживет. — Что ты забыл в Тейвате и Мондштадте в частности? — не выдерживает Альбедо. Дайнслейф смотрит на Алхимика и говорит, словно мысли в слова обратил именно он. — Я прибыл сюда к тебе. Альбедо давится воздухом, закашлявшись и пялится на Хранителя, как на нового архонта, перестав дышать. Блять, Дайн, зачем. Наступает тишина. Она звенит в ушах, давит грузом на плечи и, что еще хуже, ломает, кажется, только его одного: Дайнслейф сидит, сложив на столе руки изредка поглядывая на него, витая где-то далеко в своих мыслях. Когда-то он был готов на всё ради этого тупицы, и Дайнслейф это знал. В итоге он использовал это против него, умоляя забыть Кэйю, пока сам горевал о своей сломанной душе. Дайн покинул Альбедо, как только все стало ясно, и потребовались года, чтобы убедить самого себя в том, что он невиновен и ничего больше не знает. Никто не мог видеть, сколько слез впитала черная подкладка плаща. После стольких лет, склоняя голову и принимая любые повороты судьбы, Дайн проклял их обоих. Он умолял старого друга перестать убиваться, а когда Альбедо не поддался на уговоры, Дайн потерял руку в борьбе с проклятьем, когда собирался уничтожить то единственное, что осталось из прошлого, а Альбедо — многолетнее доверие. — Мне жаль, — тихо сказал Дайн, многозначительно смотря на руки Альбедо, скрытые перчатками и в ответ сжал свою, «отравленную» в кулак. Было чертовски больно, но он сделал это. Дайнслейф вздохнул, то ли от усталости, то ли от облегчения, и спросил: — Ты же так и не научился думать о себе, я прав? — голос Дайнслейфа звучал устало. Он надеялся, что время сможет что-то изменить внутри Альбедо. Поможет ему поверить в то, что он достоин большего, чем думает. Но внутри него, кажется, продолжает клокотать вина. Дайн понимал, что сложно по щелчку пальцев избавиться от чувства, с которым живёшь вот уже 500 лет. Но когда-то это должно было закончиться? — Подумать о себе? — переспрашивает Альбедо, словно не понимает о чём говорит Хранитель. — Почему ты до сих пор думаешь о нем? В первую очередь ты должен думать о своём благополучии, — Дайнслейф, казалось, говорил банальные и понятные вещи. Но на каждое своё слово в итоге получал удивлённый взгляд. — Ты… Да что ты можешь знать… — гневным шепотом сказал Альбедо, не замечая с какой яростью он выплюнул эти слова. — А ты? — Дайн продолжает говорить спокойно. Как обычно. И только самый внимательный в мире человек смог бы заметить, что он сильнее сжал бокал. Дышать становится тяжелее, эмоции рвутся наружу. Всё, что он так бережно хранил внутри, этот разговор вырывает с корнем. Сумеречный меч ставит бокал на стол, а тот глухо ударяется донышком о поверхность несколько раз, выдавая еле заметную дрожь в его руке. — Хочешь знать, что я думаю на этот счёт? — Выкладывай. Руки врезаются в кожу бедер до боли, до болючих синяков. Хочется сбежать. Но лучше уж так. Лучше, наконец, вытащить из этого камня всю нужную информацию. — Я считаю, что ты просто губишь себя — он скрестил руки на груди и прикрыл глаза, чтобы не дай бездна, не пересечься с ним взглядом до конца монолога. — В нормальном ли ты сейчас состоянии? Нет. Можно ли с этим что-то сделать? Да. Альбедо, это болезнь. Но от неё есть лекарство, если хорошенько подумать и найти его. Думаю, что я уже почти на верном пути. — В каком смысле… — каждое слово Дайна словно кувалдой по голове. Он не верил, что вина так сильно способна туманить разум. Знал, что ему с трудом удается читает человеческие эмоции, чувства, но не придавал этому большого значения. Их взгляды столкнулись. Впервые за долгое время Альбедо показалось, что он увидел в этих глазах что-то кроме холода. Такое же ощущение было, когда они только встретились после катастрофы. Но всё изменилось… Дайнслейф не хочет, чтобы Альбедо вредил себе. Он желает, чтобы тот перестал тонуть в бесконечном потоке вины. — Не буду тянуть. После того, как мы… Как я сделал то что сделал, не было ни дня, чтобы я не думал о том, что поступил неправильно. Положился на эмоции. Изменил самому себе. Но в то же время я понимал, что зол на тебя. Меня злила твоя позиция, и я не понимал её. Осознал лишь спустя время, что мое исчезновение было таким же, как и его. Это делу не поможет. Это наказание не только для тебя, но и для меня. Мог ли я просто явиться к тебе и извиниться? Нет, не мог. Почему? Я понятия не имею. Всё, что я сейчас делаю - это попытка извиниться. Я решил, что буду присматривать за тобой. Они смотрели друг на друга, не моргая, не дыша. Это было так странно. — Ты сказал что это болезнь, и от неё можно излечиться. — Альбедо прерывает зрительный контакт и смотрит на свои руки — Но я не хочу выздоравливать… — Почему? — их разговор вдруг стал таким спокойным, словно буря в океане, наконец, прекратилась. Сил больше нет. Да и незачем уже сдерживать себя. Если выбрасывать всё наружу, раздевать душу, то так тому и быть. Они снова молчат. Наверное, Альбедо бы привык к тишине этой, если бы ее не нарушал ворох мыслей в собственной голове. И как это сказать... Начать здалека? Альбедо все еще чувствует обиду, но ему не десять лет, чтобы не понимать истинную природу всех сказанных слов. Он упрям во многих вопросах, бесспорно, но упрямство и гордость отходят на второй план куда быстрее, чем он успевает это осознать. Сейчас другие вещи куда важнее. Это все настолько абсурдно. Настолько глупо и смешно, но Альбедо только шумно выдыхает через нос и смотрит в одну точку. — Это должна быть его жизнь, - говорит потерянно, а самому удавиться хочется. Дайнслейф не сразу понимает даже, что акцент на другое слово сделан. Жизнь. — Его, да, но истина не здесь. Истина в том, что есть жизнь моя. Я не должен делать все это. Не должен притворяться человеком только по-тому, что тебе моча в голову стрельнула. Я не обязан жить чужой жизнью. Она ведь не станет моей, сколько бы дней ни носил на лице маску. И не буду. Я всегда останусь просто собой. Понимаешь? — Альбедо пытается заглянуть в глаза Дайна, но тот взгляд старательно отводит. — Он ведь вернется когда-нибудь. Я просто... не хочу, чтобы он вернулся и увидел, что его жизнь разрушена. Ты понимаешь? — снова спрашивает он. Дайнслейф понимает. Но не кивает. Не может просто. Ему вдруг так больно становится, что все тело деревенеет. Он так хорошо понимает, что в окно выйти хочется, сорвав следом за собой занавеску, будто фату на свадьбу со смертью. — Именно поэтому ты так и не смог ни с кем сблизится? — Я лишь пародия на человека. И именно ты не имеешь права это оспаривать. — И ты боишься, что люди могут причинить тебе вред? — Нет. Я выносливый. — Это верно. Тогда чего ты опасаешься? — Неподготовленности. Мне ведь неизвестно, сколько они продержатся и когда перестанут во мне нуждаться. Ведь людям всегда что-то нужно. Просто нужды у всех разные. — Значит, ты просто боишься сблизится с кем то, из-за того что они могут перестать в тебе нуждаться? — Меня пугает то, что я чувствую, когда это случается, но я привык. — Альбедо усмехается. — Уже привык. Если честно, не люблю к чему-то привыкать, потому что потом всегда наступает момент, когда тебе приходится учиться снова жить без этого. Альбедо скучает по прошлой жизни в Кхаэнри’ах - скучает по родным закоулкам, некогда прекрасным и восхищающим любого странника, самого бывалого искателя приключений, но превращенным в давно истлевшие руины, горстки пепла, - горстки пепла целой цивилизации. Состояние снова стало подавленным, в душе поднялась волна глубокой печали, утопившая последние положительные эмоции, и оставившая свой отпечаток на его лице в виде наполненных невыразимой скорбью глаз. Теперь он меланхолично наблюдал за посетителями таверны. Головная боль начала беспокоить его сразу после той минуты слабости, но он не обращал на неё совершенно никакого внимания. — Когда я был в Снежной то слышал, что в Заполярном дворце появился ребенок. — Слова слетели с языка чересчур быстро, чтобы Дайнслейф мог их контролировать. Он ничего не мог с этим сделать. И, возможно, так оно и было, но подобные высказывания больше походили на жалкие оправдания череды его промахов, ранее им совершённых. — Зачем ты говоришь мне об этом? — Альбедо говорит тише, чем ему кажется. — Ребенок, на вид лет 7, с синими волосами и глазами-звездами, а имя… — он запнулся. - Кэйа. — Все что смог вымолвить Хранитель ветви. Он не хотел рассказывать Альбедо то, что ненароком услышал в разговоре Педролино и Траина. Не все секреты должны быть раскрыты. Альбедо желал верить этому сильнее, чем чему-либо другому в этом мире. Любое, прежде не имеющее шанса на существование, обрело бы его, но не это. Он даже подумал, что умереть сейчас было бы намного проще, чем принимать за правду ту новость, от которой в один миг точно разрушился мир перед глазами – подобно карточному домику от взмаха чьей-то руки, – а под его развалинами остался лишь он, Альбедо, наедине с суровой реальностью. Нахлынули и воспоминания о прошлом. Кэйа – такое до безумия родное имя. И каждый всплывающий в памяти фрагмент. Всё пережитое сегодня было слишком для него. Ценить сильнее, чем раньше, в тысячу раз, ловить каждое слово и до покрасневших из-за бессонницы глаз бояться потерять его снова. Быть готовым ради него всё изменить. И сдаться не в силах, не в силах забыть, пока не погаснет последний луч надежды. Слишком мучительно и невыносимо. В нём постепенно начинала закипать ярость – жгучая ненависть на Дайна, на собственную слабость. Какого хера он сообщает об этом только сейчас? И в этом приступе едва сдерживаемых эмоций, он вцепился пальцами в край стола, сжимая его до вспухших вен на руках, пока глаза по-прежнему были прикованы к собеседнику. — Мне не удалось узнать он ли это. Также я не могу тебе запретить наведаться туда, но — Дайнслейф отрывает взгляд от бокала и замечает, неожиданную картину, мягкую улыбку на лице Альбедо, что заставляет его замереть и даже на секунду забыть, как дышать. Альбедо редко улыбался так честно. Обычно он демонстрировал другим фальшивку, натренированную годами. — Почему ты улыбаешься? — Я мог бы отправить письмо Педролино — кивает Альбедо скорее сам себе. — Знаю, что он скорее всего даже не откроет его. Но для меня важно не это. Знать, что он жив, что сейчас находится в надежных руках, единственное что сейчас имеет значение для меня. — он рассмеялся. — Это так удивительно, Дайн! Я так долго сожалел о том, что оставил его тогда. Боялся, что больше никогда его не увижу. А он там! Представляешь?! Я счастлив! — он закрыл лицо ладонями, шумно в них выдохнул и вновь обратил взор к собеседнику. Дышит через нос так, словно только что марафон отбегал. Глаза зажмурены, а по телу бегают мурашки. Ещё ему ноги стали ватными казаться. Альбедо сейчас, вот в эту секунду сплошное противоречие. Он не в ладах с собой. Он свет Кэйи, который тот передал ему еще очень и очень давно, который нужен этому миру. — Я… — Алхимик прикрывает рот ладонью. — Прости. Меня сегодня нехило так пошвыряло. — Мне стоило подумать об этом, — кивнул Дайн, после чего попытался встать и уйти, но был остановлен Альбедо. — Уже уходишь? — Да. — Хорошо. — Ты действительно не против? — изучает лицо алхимика, чтобы убедиться в этом. — А? — Точно? Ты не будешь думать, что теперь должен что-то сделать? Единственная причина, по которой я все это рассказал в том, что у меня не было иного выбора. Ты как никто другой должен знать. Но вот что меня волнует больше всего… По какой причине этот Шут — прозвучало не то как имя, не то как оскорбление — не соизволил сообщить об этом. — Так вот о чём ты думал всё это время? — Альбедо задумался, а затем понимающе кивнул. — У меня есть гордость, знаешь ли. Я не собираюсь тупо сидеть ждать. — Вот как? — улыбка сменяется серьёзным лицом. — Тогда вынужден потребовать с тебя все ответы, что ты выяснишь у Главы Фатуи, прежде чем попытаешься пустить его на решето. Дайн доволен своей «работой». Собирается уходить, но внезапно разворачивается и добавляет. — Как бы то не было, помни: ты в этом мире не один. Альбедо лишь кивает, не в силах сделать что-то еще. Это известие не означает, что все те обиды между ними забылись. Но теперь у Альбедо есть надежда. Нет. Не она. Уверенность. Уверенность в том, что он снова увидит Кэйю. Может не скоро. Через год, два или даже десятилетие. Но он готов ждать. Такой уверенности у него не было никогда.

***

Кэйа подрывается с кровати так резко, что чуть ли не падает с неё. Ему снился очень странный сон. Там юноша, светловолосый и белокожий, прямо как те фарфоровые куклы в кабинете Сандроне, умолял не оставлять его. «Я никогда тебя не забуду!» Набатом звучал его голос в голове Кэйи. Они определенно знали друг друга. Но кто это? Почему Кэйа, хоть убей, не мог вспомнить ничего из того, что могло бы связывать их.

***

У каждого есть свое место в жизни, свои координаты. Некая точка пересечения. Но никому не известно, какая именно встреча и с кем перевернет всю жизнь. Возможно, вы даже не раз сталкивались, однако не придавали этому никакого значения. Потому что и не искали то самое значение. История двух людей может начаться прежде, чем они познакомятся, и не закончиться с их расставанием. Можно пропасть, испариться, но чувства не исчезают за миг. Поэтому иногда избежать ее все же не удается, поскольку многие не осознают, когда конкретно она зарождается. Это мгновение как невидимый мотылек — Руками не поймать. Они разные. Они мало чем похожи. Теперь они живут разными жизнями, но есть красная нить, что уходит от одного к другому, оставляя за собой яркий след. Альбедо думал так. Думал, а теперь ничего не может понять.