Часть 81

Легионер вышла из шатра, разорванное алое полотно, местами покрытое кровью, иногда развевалось на ветру, на ткани местами виднелись жирные, бордовые пятна. Металлические фрагменты ее брони блестели от налипшей крови. Она вышла, оставляя за собой лишь тишину и запах металла, исходившие из полотняной арки шатра, разверзшейся наружу словно пасть мифического лесного чудища. Неметаллические элементы брони, ''украшенные'' кусочками плоти, будто впитывала тусклый свет, пробивавшийся сквозь облака, словно сама природа пыталась скрыть от света то, что произошло внутри. Она шла, не обращая внимания на своих соратников — других легионеров, которые, как всегда, выполняли свою работу с должным безразличием, достойным воинов. Все они были одинаково рослые, и широкие, как мифические герои древности. Одеты они были весьма однородны, различались лишь в анатомических особенностях мужского, и женского пола. Единственные кто выделялся — это были центурионы, лучшие из лучших, хомо фунги обладавшие редким даром управления пространством, силой мысли. Их боевое облачение в целом соблюдало общие воинские каноны, и выделялось наличием особых командирских инсигний. Например, особые надписи на грудном дисплее, позолоченные элементы брони, плюмаж на шлеме, особое оружие. Со стороны это выглядело очень красиво, и имело грубую, но все же свою эстетику. Центурионы бродили с остальными по бывшему полю боя, ментально кидая приказы своим легионерам, поправляя их в целом слаженные действия. Толстые шлемы были увенчаны небольшими гребнями, они были сильно запачканы в крови, и грязи, их изогнутые формы сливались с окружающим миром. Они добивали раненых людей, оставшихся без надежды, как будто это было делом чести, а не жестокости. Воительница, переступая через трупы, чувствовала, как ненависть к людям, которые посмели вторгнуться в её мир, разрывает её изнутри. Эти людишки, эти жалкие создания, осмелились тронуть её! Лорд Старкоф, этот низший выродок, хрестоматийный человеческий мусор, как же она презирала их всех. Как они могли вообще существовать рядом с такими, как она? От гнева она наступила на голову еще живого ополченца, и раздавила ее как гнилой арбуз, вдавив когда-то человеческое лицо в грязь, она продолжила идти. Её лицо было скрыто под маской спокойствия, но по мелким подёргиваниям лицевых мышц, и бегающему взгляду можно было увидеть ярость, которую она не могла скрыть полностью, гнев что кипел внутри. И к счастью, прерывая ее внутреннее самоедство, один из легионеров подал ей кувшин с водой. Она остановилась, на мгновение отвлекшись от своих мыслей. Теплая улыбка пробилась сквозь её мрачное выражение лица. Она послала ему ментальные эмоции благодарности и, приняв кувшин, испила воды, чувствуя, как она остужает часть тех чувств, и эмоций, что сжигала её изнутри. Взяв кувшин обратно, легионер посмотрел на неё с тревогой. — ''Великий государь немного не того ожидал'', — послание прозвучало в ее голове, его голос был полон уважения, но в нем чувствовалась и нотка осуждения. Девушка с досады прикусила губу. ''Согласна'', — произнесла она, её голос был тихим, но полным решимости. — ''Я приму любую критику от великого''. — Она знала, что её действия были оправданы, но в то же время понимала, что в глазах великого они могли выглядеть иначе. Товарищ лишь пожал плечами, его выражение лица не изменилось. ''Не злоупотребляй добротой великого'', — сказал он. — ''это всего лишь пограничная стычка, стоит быть менее конфликтным, он ведь дает нам свободу воли в обмен на нашу мудрость''. — Эти слова отозвались в её сердце, от досады она прикусила губу до крови, она не могла позволить себе быть слабой. От края ее пухлых губ пошла тонкая струйка крови, на белоснежной коже это выглядело очень контрастно, и жутковато. ''Согласна'', — ответила она холодно, стирая ладонью кровь. — ''Великий слишком добр. Я действовала в рамках дозволенного, но приму все что мне накажет Великий''. — Она знала, что её действия были необходимы, поэтому надеялась что все обойдётся. В этом мире, полном предательства, лжи, и мерзких людей она не хотела по своей слабости терять кого-то из своих сородичей. Государь без сомнения мог понять такую логику, ведь первичнее все же была жизнь сородичей. Они стояли под серым небом, окруженные трупами и звуками возни. Её ненависть к людям, мутантам, и зверью была сильна, но в то же время она понимала, что эта ненависть должна быть направлена в правильное русло. Она должна была использовать её, чтобы вести своих к победе. Её ненависть — это не просто чувство, а мощный инструмент, который она использовала, хоть и не лишённый искренности. Вдруг на краю зрения, она заметила группу легионеров, которые, отойдя от основного потока, останавливались у трупов людишек. Они склонялись над безжизненными телами и произносили некие слова, которые были для неё неразличимы, после этого они к следующему трупу. Девушка скривила губы, и в её глазах зажглась искра недовольства. — Что за глупость опять делают эти верующие? — на этот раз она произнесла вслух, её голос нарочито звучал резко, как лезвие ножа, разрезающее тишину. Её товарищ, стоявший рядом, задумался на мгновение, прежде чем ответить. Он был одним из немногих, кто мог с ней спорить, и его спокойствие всегда удивляло её. — Они возносят молитвы погибшим людям, — произнес он, его голос был тихим, но уверенным. — В конце концов, они тоже наши братья и сестры, хоть и пребывающие во тьме, вне грибных истин. Девушка, услышав эти слова, скривила лицо, как будто проглотила что-то горькое. — Братья? Сестры? — повторила она с презрением. — Людишки, в отличие от нас, всего лишь животные, а может, и ещё хуже. Наши братья занимаются пустой работой, отпуская молитвы в адрес их грязных трупов. Её товарищ лишь пожал плечами, его выражение лица оставалось спокойным, как будто он привык к её резким высказываниям. — Сторонники первосвященника всегда были странными, — произнес он, глядя на группу, которая продолжала свои молитвы, не обращая внимания на окружающий мир. — Впрочем, это их дело. Если хотят молиться, пусть молятся. Великий этому не препятствует, в конце концов в молитве они постоянно почитают и его тоже. Она почувствовала, как внутри неё снова закипает гнев. Эти люди, эти жалкие создания, осмелившиеся дышать, не заслуживали ни уважения, ни сострадания. А ''верующие'', как они могли стоять здесь, среди трупов, и произносить слова, которые не могли оправдать ни одного из погибших? Она не могла понять, как можно быть таким наивным, таким слепым к реальности, которая их окружала. — Глупость, — произнесла она, её голос стал ещё более резким. — проявление жалости к людишкам, это серьёзная ошибка. Верующие не в меру добрые, уверена это из-за них и появились эти поганые резервации, где содержат слепцов – вонючий биомусор, по факту ничем не отличающиеся от внешних варваров. Её товарищ, казалось, не собирался с ней спорить. Он просто смотрел на легионеров, которые продолжали свои ритуалы, и в его глазах не было ни осуждения, ни презрения. — Возможно, — сказал он наконец. — Но, по крайней мере, они делают что-то. Они пытаются придать смысл всему, в том числе и декадентам, хоть они и мертвые сейчас. Девушка фыркнула, её губы скривились в усмешке. — Смысл? В чем смысл? — произнесла она с презрением. — В том, что они погибли за свою глупость? В том, что они пришли сюда, чтобы сражаться с нами, и теперь их тела лежат здесь, как отбросы? В том что они как грязные свиньи снова хотят утянуть нас вниз? Товарищ не ответил, и это молчание лишь подчеркивало её гнев. Она чувствовала, как в ней нарастает раздражение, и ей хотелось закричать, чтобы они все поняли, что их действия не имеют смысла. Но она знала, что это ничего не изменит. Эти люди, эти легионеры, были частью её мира, и она должна была с ними считаться, даже если не могла понять их. Она уважала их, потому что она была их мира они – хомо фунги. — Если ты так сильно ненавидишь то что они делают, — произнес ее товарищ, его голос был тихим, но в нем звучала уверенность, — попробуй объяснить, им что они не правы. В конце концов атеисты постоянно с ними собачатся. Мне вот лично все равно, но вот ты можешь попробовать. Она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул огонь. — Объяснить? — повторила она, её голос стал холодным. — Зачем? Я не собираюсь тратить время на это. Товарищ лишь покачал головой, и в его глазах мелькнуло разочарование. — Ну тогда и не бухти. Даже если ты не понимаешь, все что они делают, в рамках дозволенного, это не значит что они хуже тебя. Девушка вздохнула, и её плечи слегка опустились. — Ненавижу людей, — произнесла она, глядя на легионеров, которые продолжали свои ритуалы, словно не замечая, как мир вокруг них рушится. — Не понимаю, почему Великий так пытается поднять всю эту мразь из грязи? Не проще ли все зачистить, а затем начав заново, пойти против ксеносов и прочей инопланетной мрази. Товарищ посмотрел на неё с пониманием, но в его глазах не было осуждения. — Возможно, — сказал он. — Но, Великому виднее. Она не ответила, её мысли были заняты чем-то другим. Она вспомнила, как в детстве, когда она еще обычным человеком, её мать рассказывала ей истории о героях, которые сражались за правду и справедливость, и как она мечтала стать одной из них. Но теперь, когда она оказалась здесь, среди трупов и страданий, эти мечты казались далёкими и неосуществимыми. — Когда уже всё это закончится, — произнесла она, её голос стал тихим. — Я хочу вернуться домой и оставить всё это позади. Приграничная пустошь мне не нравится. Товарищ посмотрел на неё с сочувствием. — Я тоже этого хочу, — сказал он. — Но пока мы здесь, мы должны делать то, что должны. *** Время текло, как медленно растекающееся облако, расплывшееся по небосводу, и в этом бесконечном пространстве я, вновь погрузился в размышления о природе человеческой сущности. Человечество, как я его знал, всегда искало себя в бесконечных лабиринтах своих же страстей и страхов, как будто не в силах вырваться из паутины собственных иллюзий. И сейчас я наблюдал за своими людьми, за их стремлениями, за их надеждами, и, несмотря на все изменения, что происходили вокруг, в них самих, мне становилось ясно: люди, вероятно, никогда не изменятся. Накануне я смог выделить уже третью группу среди моих адептов, среди тех, кто принял меня как своего покровителя, возникла фракция — так называемые изоляционисты. Их появление стало для меня неожиданностью, как тень, вырисовывающаяся на фоне светлого горизонта. Я начал копаться в их мыслях, как в старых, забытых книгах, которые хранят в себе тайны и недомолвки. Их надежды и чаяния были полны противоречий, как будто они сами не знали, чего хотят. Они искали исключительности, превосходства над обычными людьми, стремясь возвысить свою расу — хомо фунги — и в то же время отвергали всех, кто не вписывался в их идеал. С каждым новым днем я все больше ощущал, как их мрачные мысли проникают в мою сущность, становясь для меня более понятными. Они обращались ко мне с просьбами, с надеждой на то, что я, как их покровитель, смогу сделать их великими, могущественными, недоступными для тех, кто не ниже них, и их собратьев. Я видел в их глазах искры ненависти к человечеству, к тем, кто не смог подняться на их уровень, и это вызывало во мне странное чувство. Я даже мог их в какой-то степени понять их точку зрения, что, возможно, они правы. Возможно, человечество действительно не заслуживает спасения. Я мог это понять, но не согласиться. Я не мог одобрить подобное. Но в то же время я не мог избавиться от мысли, что это лишь очередной виток в бесконечном круговороте человеческой природы. Атеисты, верующие, изоляционисты — все они были частью одного и того же механизма, который, казалось, никогда не мог остановиться. Каждый из них искал свою истину, свою правду, но в конечном итоге все они лишь повторяли одни и те же ошибки, как будто были заключены в бесконечный цикл, из которого не было выхода. Атеисты отвергали все, что не могли объяснить разумом, они искали смысл в пустоте, в бездне, в которой не было ни надежды, ни света. Верующие же, напротив, искали утешение в божественном, в том, что было выше их понимания, но часто забывали о том, что их вера могла быть также источником ненависти и разделения. И вот теперь, когда изоляционисты подняли свои головы, я понимал, что они лишь добавляют еще одну грань к этому многогранному конфликту. Я размышлял о том, как же так получилось, что в мире, где царит столько возможностей для роста и развития, люди все равно выбирают путь ненависти и разделения. Может быть, это и есть их истинная природа? Может быть, они никогда не смогут избавиться от этой тьмы, что живет в их сердцах? Изоляционисты, как я уже говорил, стремились к исключительности. Они не хотели принимать других, не хотели делиться своей силой и знаниями. Они мечтали о мире, где только они, и им подобные были бы хозяевами, где их раса могла бы править. Я видел, как их идеалы размывались, как страсть к превосходству превращалась в ненависть к тем, кто не разделяет их взгляды. Они не просто отвергали людей, они стремились к их уничтожению, к полной изоляции от всего, что могло бы угрожать их существованию. И вот я, оказался в центре этого конфликта, этого противоречия. Я чувствовал, как их мысли проникают в меня, как я становлюсь частью их стремлений, и это вызывало во мне страх. Страх того, что я могу потерять свою сущность, свою индивидуальность, что я могу стать тем, кем не хочу быть. Я понимал, что, возможно, единственным выходом из этой ситуации было бы принять все три фракции, попытаться объединить их, найти общий язык. Но как это сделать, когда каждая из них была так уверена в своей правоте? Как мне стать мостом между этими мирами, когда каждый из них был готов спорить до судного дня? . И все же, несмотря на все эти мысли, я не мог избавиться от надежды. Надежды на то, что, возможно, однажды человечество сможет преодолеть свои страхи и ненависть, что они смогут найти путь к пониманию и согласию. Но эта надежда была хрупкой, как стекло, готовое разбиться в любой момент. В конце концов, я осознал, что, возможно, именно в этом и заключалась моя миссия — не изменить людей, а помочь им понять самих себя, помочь им увидеть, что они не одни, что их страхи и надежды разделяют миллионы других. Я должен был стать тем, кто соединит их, кто покажет им, что даже в самых темных уголках их душ есть место для света. И, может быть, именно это и было тем, что они искали — не исключительности, не превосходства, а понимания и принятия. Я продолжал наблюдать за своими адептами, за их борьбой, за их надеждами и страхами. Продолжал углубляться в размышления о природе моих адептов, о том, что привело к возникновению изоляционистов. В их взглядах, в их словах я чувствовал не только ненависть, но и глубокую, подавленную боль, это модно было явственно разделить и увидеть в ментальных откликах. Они были не злодеями ; Результат не только их личных переживаний, но и глобальных катастроф, которые оставили неизгладимый след в их сознании. Вторжение пришельцев, этот ужасный момент, когда небосвод, казавшийся когда-то безмятежным, был разорван на куски, когда мир, рухнул в одно мгновение, жизнь в аду постапокалипсиса. Это не просто событие, это была катастрофа, которая изменила их восприятие реальности. Геноцид человеческой расы, который последовал за этим вторжением, оставил в их душах глубокие шрамы. Будущие изоляционисты, погруженные в свои мрачные размышления, искали виновных в этом ужасном исходе. И, как это часто бывает в такие моменты, они нашли их среди тех, кто когда-то был своим, мог таковым считаться. Обычные люди, те, кто не смогли защитить себя, кто не смогли объединиться против общего врага, стали для них символом слабости. Они видели в них свою прошлую жизнь, свою уязвимость, и это вызывало в них ненависть, как будто бы они пытались избавиться от тени, которая преследовала их на протяжении всей жизни. В их сознании обычные люди стали олицетворением всего того, что они ненавидели в себе. Они не могли простить себе свою беспомощность, свою неспособность защитить своих близких, и поэтому обратили свой гнев на тех, кто, по их мнению, был причиной их страданий. И их можно было бы понять. Страх, который их охватил, был естественным. Они не хотели больше быть жертвами, не хотели больше испытывать ту боль, что оставила их беззащитными перед лицом врага. Изоляционисты искали защиту, искали единомышленников, надежду и, к сожалению, нашли их в своих мрачных фантазиях о превосходстве, и скорой мести. Они стремились к созданию нового мира, где не было бы места слабым, где только сильные могли бы выжить. И в этом новом мире они видели себя, хомо фунги, как единственно достойных, единственно способных на выживание. Тех, кто не допустит повторного вторжения. Но, несмотря на все эти размышления, я не мог избавиться от чувства, что их путь был ошибочен. Я чувствовал, что ненависть, которую они питали к обычным людям, лишь усугубляла их страдания, что она была тем самым ядом, который медленно, но верно разъедал их души. Я видел, как их идеалы, основанные на страхе и исключительности, превращались в тюрьму, из которой не было выхода. Они могли бы стать великими, могли бы стать защитниками, но вместо этого выбрали путь разрушения. Ненависть к ксеносам была оправдана, а ненависть к людям нет. Их ненависть была лишь отражением их страха. Они боялись повторения прошлого, боялись вновь стать жертвами, и поэтому решили отвергнуть всех, кто мог бы напомнить им о том, что они потеряли. Они искали защиту в изоляции, в отделении себя от всего, что могло бы угрожать их существованию. *** Туман стелился по земле, скрывая все вокруг. В воздухе витал запах влажной земли и разлагающихся листьев. В этом тумане, как будто из другого мира, возвышалась Стена — грандиозная преграда из могучих деревьев, уходящая в небесную синеву. Их стволы, словно огромные колонны, поддерживали своды неба, а кроны образовывали непроницаемый купол, скрывающий от посторонних глаз то, что находилось внутри. Деревья светились мягким зеленоватым светом, их листья переливались под редкими лучами солнца, пробивающегося сквозь туман. Но это свечение было обманчивым — оно привлекало и пугало одновременно. Лес, простирающийся за Стеной, был полон ядовитых спор, которые, разносились по воздуху, которые могли проникать в легкие и вызывая странные видения. Лес способен влиять на разум, заставляя людей видеть то, чего не существует, и слышать голоса, зовущие их вглубь, в объятия зелени. При условии конечно, если люди были чужаками. Звуки леса были многогранны: от тихого шепота ветра до громкого треска веток, словно кто-то невидимый пробирался сквозь заросли. Птицы, когда-то заполнявшие это пространство, исчезли. Запахи, исходящие от леса, были одновременно манящими и отталкивающими. Пряные ноты, смешиваясь с гнилью, создавали атмосферу, в которой жизнь и смерть переплетались в неразрывный узел. На фоне этого природного великолепия, у самой внутренней части подножия Стены, выстраивалась военная техника. Бронетранспортеры, словно огромные жуки, стояли в ожидании. Грузовики, они были нагружены боеприпасами и провизией. Вокруг них суетились легионеры — рослые, крупные мужчины, и женщины. Их лица скрыты под шлемами, а глаза светились холодным голубым светом. Легионеры проверяли свое оборудование, настраивали оружие, обменивались короткими фразами, лагерь был на удивление беден именно на людские реплики. А учитывая что их движения были слаженными и отточенными, как у хорошо отлаженной машины, смотрелось это весьма жутко. Вдруг, вдали, раздался гул моторов. Это были новые эшелоны, прибывающие с подкреплением. Колонны техники, как черные змеи, извивались по дороге, поднимая облака пыли, которые смешивались с туманом, создавая иллюзию, что земля сама готовится к чему-то грандиозному. Бронетранспортеры и грузовики, уставленные до отказа, приближались к Стене. Когда последние грузовики остановились, и тишина окутала лагерь, в воздухе повисло предчувствие, предчувствие большой войны. Такие лагеря стояли по всей восточной границе с московской теократией, и очень скоро войска засевшие в них, готовы были пойти вперед.