Часть 1

Тогда

***

      В её новой жизне есть три константы: темная одежда, сгорбленные плечи и мысли о суициде.       Саффет не любит темные цвета. Ни в каких проявлениях. Даже в его комнате все сделано из тошнотворного белого дерева. Отделано светлыми, ни разу не подходящими этому месту цветами. Со времен начала догадываться почему. Она видела лишь однажды, как на каком-то приватном разговоре с Тарыком и дедом Ахмедом Саффет получил звучную оплеуху от последнего. И плевать, что "глава семьи" в коляске. Рука не потеряла тяжести от возраста. Суна подозревала, что отклонения её мужа частично связаны с подобными эпизодами. А ещё, что просторный погреб в доме когда-то служим местом наказания для братьев Ихсанлы. Поэтому чем темнее на ней одежда, тем редче он будет на неё смотреть. Его обильное внимание и так едва не душит её.       Пока еще Суна почти не способна признаться себе, что жалеет: лучше бы дед Ахмед забил Саффета до смерти.       Отвратительная осанка тоже имела свою причину. Мать и главная женщина семьи...её Суна презирала. Ненавидела пусть не так пламенно, как Саффета, но жалела каждый глоток кислорода для неё. Её тяжёлые задумчивые взгляды, что буквально гвоздями вколачивали в стул. Тонкие, поджатые губы, в купе с легким недовольным цоканьем языка. Острые, ядовитые слова и вечное попрекание. Как мать её волновало, что жена сынка недостаточно увлечена им. Недостаточно заботится о нём. Хочется ткнуть в неё ножом для масла и напомнить, что у неё были опции выростить людей, а не монстров.       А еще лучше сделать аборт.       Пока Саффет в душе Суна с максимальной скоростью одевается сама. Судорожно закидывает в рот пилюли седативных. Слишком лёгких, чтоб вызвать привыкание, как писали в интернете, но с ее дозами достаточные, чтоб не сойти с ума. Еще один её атрибут. Руки дрожат, пока она выуживает из шкафа чёрное платье длиной в пол. Под горло. С закрывающими каждый миллиметр кожи рукавами. Синяки отца еще не сошли до конца. Хотя едва ли кого-то это будет беспокоить тут.       Особняк Ихсанлы не отчий дом или поместье Корханов. Жестокость тут набирает новые обороты, даже притворство почти ленивое.       Раньше она любила одеваться. Выбирать одежду несмотря на мизерный размер гардероба. Смотреть в зеркало перед выходом, поправляя недочёты. Просто быть красивее и привлекательней, чем она есть. Сейчас она боиться зеркал. Каждый раз собственное отражение того гляди отправит её в новую истерику. Потому что в сегодняшних реалиях Суна Шанлы – скорее мертва, чем жива. Или отчаянно желает подобного.       Звук отодвигающейся двери в душевой кабине резко и грубо вытягивает ее из собственных мыслей. Пальцы едва не рвут ткань, когда она натягивает сегодняшний наряд. От вида белых разводов на полу буквально тошнит. После завтрака всё уберут, словно не было тех мучительных минут ночью. Того мерзкого позора и дробящего кости отвращения. Только чтоб через время на полу появились новые пятна.       Она сгибается дважды в коридор в ложных рвотных позывах и сдерживает себя, только чтоб не выблевать принятые таблетки. Со временем она научится не думать и не вспоминать. Не концентрироваться и ощущать всё так остро. У неё нету выбора, кроме как адаптироваться, привыкнуть. И от этого внутри всё словно кромсается ржавым, пятнающим гнойные раны ножом.       В коридоре она тихо крадётся в гостевую ванную и долго плещет в лицо ледяной водой, чтоб убрать припухлость глаз. Вчера, когда Саффет уже уснул, ее накрыло. Может повлиял факт того, что Сейран и Ферит снова помолвлены. Её сестра снова получает счастливый брак и мужчину, что любит. Просто нормального мужчину. Сейран будет гулять на своей свадьбе, а она корчится от отвращения на полу. Ожесточённо тереть собственные ступни, смывая касания Саффета, даже его взгляды. И то мылом без отдушек.       Всё наседает. Сжимается. Давит и крошит в пыль.       Пальцами цепляется за раковину и глубоко дышит, буквально умоляя себя же не срываться снова. Не скатиться в эту яму отчаянья, омерзения и безысходности с утра пораньше. Не разнести эту безвкусную ванную, не разбить это дурацкое зеркало в позолоте, откуда на нее смотрит кто угодно, но не Суна Шанлы. Огладить кончиками пальцев остроту одиного осколка и решительно полоснуть по синим венам. Прервать порочный круг.       Суицидальные мысли — последний и самый значимый аспект в теперяшней жизни. Абсолютно новый в ее сознании, пока ещё неприкаянный. Период после свадьбы Сейран не в счёт. Сейчас ставки выше, отчаянья больше. У неё нет выхода из этого. В Антепе ещё были варианты выйти замуж, избежать отцовского гнета, может снова окунуться в рутину своей жизни. Сейчас...вариантов нет. Саффет ни за что не разведется с ней. Ни за что. До конца жизни она будет видеть его уродливое лицо, ощущать грязные потные руки. Пока на ступнях. Но что будет дальше? Кто дает гарантии, что он не решит однажды зайти дальше? Как...как она это вынесет?       Она снова сгибается в рвотном позыве. Болючем с гортанным кашлем, что забирает воздух. Таблетки таки выходят наружу и она сплёвывает белёсые сгустки вместе с желудочным соком. От ассоциаций закравшихся в голову ее снова колотит. Новый приступ трясет и выворачивает бессильное тело. Глаза и нос щиплет, будто разьедает. Голова наливает свинцом, пока она старается собрать распущенные волосы и не заморать их слюнями.       Нужно успокоиться, — думает Суна сплевывая горький, желчный вкус. — Нужно взять и успокоиться, пока кто-то не увидел и её не заперли в каком-нибудь подвале, посчитав психически не стабильной.       Почему с каждым прожитом годом Суна только открывает новую форму страданий? Почему идет только эта череда отвратительных извращений?       Она всхлипывает, громко и резко. Тут же открывает воду на максимум, чтоб заглушить следующий звук. Ей кричать хочется, по-честному. Но никому нет дела до ее криков или боли. Она это бремя несет одна. И надежды нет. Ее не спасут. Некому и не за чем. И эта безнадёжность, эта разьедающая рассудок беспомощность с каждым разом все сильнее и сильнее сжимают шею ледяными лапами.       Безнедёжность       Отчаянье       Страх       Неужели это всё, что она познает в этой жизни?       Нетерпеливый стук в дверь заставляет сердце снова сбить свой ритм, а саму Суну резко подскочить на месте: — Госпожа, все в порядке? Это Айдан.       — В порядке, не волнуйся, — ответ прилетает незамедлительно. Хриплым, гортанным голосом. Служанки в этом доме были, правда не жили постоянно на территории, а лишь приходили работать на день. Суна не доверяла никому из них. Хорошие люди не пойдут работать в такое место. — Я скоро, нет нужды стоять под дверью.       Скорее всего она постоит в конце коридора и все доложит ее свекрови. К чертям их всех. Пока открывает шкафчик гарнитура едва сдерживает желание сорвать дверцу с петель. На самой верхней полке припрятана вторая косметичка. Тональный крем, тушь и румяна. Идеальный набор жертвы домашнего насилия. Даже с косметикой вид получается жалким. Но пока в доме гостят кузены семьи надо хотя бы поддерживать иллюзию нормальности.       Баде Акынчи возглавляет команду юристов, что, судя по разговорам за столом, успешно отбиваются от обвинений в финансовых махинациях. С Баде всегда был её брат, Бекир, чья деятельность не понятна до конца. Официальной работы нет, но мужчина вечно бегает по делам. В свободное время он много говорил и безостановочно сыпал остротами. Поддевал и смеялся над всеми и каждым по отдельности, но несмотря на это было в нём нечто заставляющее напряжение копиться в теле. Даже её ни черта не понимающее в людях нутро не позволяло ни на секунду поверить, что человек перед ней так прост, каким хочет казаться.       Или же Суна в новых реалиях жила сплошным напряжением, словно раненое животное.       Столовая встречает её яркими лучами утреннего солнца, опять же настолько неподходящая месту деталь. Служанка, не Айдан, торопливо расставляет с подноса тарелочки и тихо желает ей доброго утра. Глаза сканируют тело и сама она поджимает губы, быстро отворачиваясь. Жалость и подозрения только раздражают. Она ничего не сделает. Не сможет. Так какого же черта?       — Доброе утро, Суна, — она неконтролируемо вздрагивает всем телом и едва не вскрикивает от неожиданности. Явно преувеличенная реакция от чьего-то тихого голоса. В дальнем углу столовой на неприметном диванчике сидит и сам обладатель, вальяжно закинув ногу на нагу с планшетом в руках. Тарык изумленно и настороженно на неё смотрит, подняв темные брови. — Ты...ты нормально себя чувствуешь?       Нет, разумеется нет. Но ты это и так знаешь и тебе плевать.       — Нормально, спасибо, — она старательно выбирает слова и концентрируется на том, чтоб не блеять овечкой. Получается паршиво, но ему хотя бы хватает чести не надсмехаться над ней. — И тебе доброе утро, Тарык. Что-то случилось?       Она чуть запинается на его имени. Кажется, что совсем безизящно показывает всю свою неуверенность перед ним. Страх, наверное. Тарыка Суна действительно опасалась, почти не злилась на себя за это, если честно. Потому что причин было более чем достаточно. Настойчивость в женитьбе на Сейран, стрельба в Ферита. Общая аура...небезопасности. От него исходило нечто тёмное и неподдающееся ее восприятию. Плечи были всегда напряжены в присутствии Тарыка, хотя из всех её новых родственников он относился к ней с наибольшим уважением, пусть и поверхностно-холодным. Всегда вежливый, одёргивающий мать, когда она переборщит с дозой яда, или даже Саффета, когда его угодливость и внимание становятся совсем уж неловкими или невыносимыми. Иногда ей даже виделось, что в редких задумчивых взглядах есть жалость или неприятие, но Суна предпочитала списывать это на игру света или дебри его мыслей.       В ее новоявленном рейтинге он занимал лишь четвертую строчку. Жаль, что каждый член этого списка все равно заслуживал жестчайшей кары, что в её мечтах настигает их всех скоро.       Тарык, словно в своих, ей неясных раздумиях, откладывает планшет на столик рядом и неспешно поднимается с насиженного места, приближаясь к ней. Суна привычно заводит руку за спину и впивается ногтями в кожу, призывая всю себя не опускать глаза в пол или хотя бы не дрожать. Все они здесь звери. Покажи слабость и тут же почувствуешь удар там же. Старается не концентрироваться на внутренних ощущениях. На Тарыке простая чёрная водолазка и такого же цвета свободные брюки, они оба слишком инородно и траурно смотрятся в этой яркой и светлой столовой. Он приближается чуть ближе нужного для их отношений и своим телом перекрывает свободно льющиеся лучи солнца из окна. Отбрасывает на неё спасительную тень так, что нужда щуриться проподает.       — Твой отец как-то упоминал, что ты хорошо говоришь по-французски, — начинает он пытливо смотря на неё. Сканирует каждую ее черту в этом слишком остром и неприятном смысле. Снова порождает желание трусливо ретироваться отсюда. — Насколько хорошо?       Вопрос вызывает любопытство. Приглушенное и тусклое, но оно отдает чем-то трепещущим и смахивающим на интерес. И видимо это проявляется на её лице пополам с настороженностью, ведь взгляд Тарыка словно становится на пол тона...мягче? Нет, в его случае только менее острым.       — Смотря что ты подразумеваешь под "хорошо", — она тщательно выбирает слова, всё ещё стараясь не робеть перед ним так уж сильно. Суна должна примириться с новой реальностью, выжить максимум и наладить жизнь в хоть относительном комфорте или уважении, что обычно предлагаются в любом доме. Тут даже за самый минимум придется бороться с усердием янычар. Начать можно и с Тарыка, — Почему спрашиваешь вообще?       — Сегодня у меня ужин с нашими партнерами из Бельгии, но переводчик, к сожалению, заболел. Брать кого-то незнакомого я не хочу. Чисто теоритически, получилось бы у тебя переводить те моменты, что гости не смогут проговаривать на английском?       Вот это неожиданно. Ни разу. Но до восторженного нетерпения приятно. Практиковать язык, провести вечер вне стен этого проклятого дома, банально подышать. Робкая надежда таки находит способ пробиться в сознании. Но насторожённось не желает уступать ей.       — Какие именно моменты? Я действительно хорошо говорю и в целом смогу ориентироваться в разговоре, но если вы будите углубляться в экономику или финансы...боюсь я могу потеряться, — всё же переводить чужой разговор, еще и как официальный переводчик — большая ответственность       — Я не думаю, что мы в углубимся в подобное...       Тарык задумчиво качает головой, все еще не отрывая глаз. Ему приходится чуть сгорбиться самому, чтоб не терять зрительного контакта. Наверняка скоро у него затечет шея, но и задирать голову самой, идти навстречу Суна злорадно отказывается. Такая позиция почти смешна. — Контракт и так продлен, все оговорено, это скорее прощальный ужин перед их отправкой обратно на родину. К тому же все мы говорим на английском. Ты скорее будешь страховать... Это все еще не убеждает ее до конца. И видя это в неуверенном взгляде красноватых глаз, Тарык только напирает. От усердия наклоняется еще ближе, так что нос улавливает поверхностные нотки его парфюма или геля для душа. Какой-то приятно перчёный аромат, в разы притягательней того же отцовского одеколона: — Баде тоже там будет, она что-то, но может сказать по-французски, — Суна резко вдыхает запах, пытаясь запомнить отголоски и старается не думать о двойственномти их позиции, — Ты будешь такой же гостью на этом ужине, как и я, просто в случае чего примеришь роль переводчика.       Присутствие Баде облегчит пребывание на ужине. От женщины, несмотря на из весьма поверхностное знакомство, веяло надежностью и уверенностью. Ее общество странным образом разряжало обстановку даже такого поганого места, как этот дом.       — Хорошо, — она решается. В конце концов, Суна ничего не потеряет с этого, а может и сможет подышать свободнее этот вечер. — Я не обещаю, что все будет идеально, но я постараюсь.       — Этого будет достаточно, — Тарык кивает с легкой, удовлетворённой улыбкой. Его тонкие губы лучше смотрятся в таком положении, пусть и инородно. Тарык вдруг втягивает воздух резче, чем до этого и отклоняется от неё назад. Но не отступает, — И...эм...Саффета не будет с нами...нашим гости, скажем так, не обязательно с ним знакомится.       Саффет был не нормальным и это было видно. Семья прятала его, как прокаженного, и правильно делала. Идея ужина в миг становится ещё более привлекательной. Теперь она готова ногтями вцепиться в эту возможность: — Я понимаю, это не будет проблемой, — Суна быстро кивает и даже находит в себе силы улыбнуться. Это лучшая новость, что она слышала за эти недели.       — Хорошо, — он резко отводит от нее глаза с непонятной ей гримасой и отходит на шажок назад, возвращая расстоянию меж ними социальную приемлемость. Солнечный свет теперь снова затрагивает ее тело и греет, косым лучом плечё облачённое в чёрную ткань, — Если тебе нужно что-то или...в общем Баде тоже собирается за покупками...в случае, если вы захотите скооперироваться.       — Конечно же захотим, — Баде появляется в столовой почти бесшумно, но оглашает свое присутствие громким и звонким голосом. Какая-то непонятная до конца атмосфера вдруг оказывается словно сдута неспокойным порывом ветра. Тарык скользящим движение оказывается ещё дальше от неё. На женщине ярко красный брючный костюм с топом и такая же помада на губах. Руки теплые, когда она небрежно обнимает ее за плечи и хитро улыбается, — Грех не обанкротить их, правда? Скупим весь торговый центр и оставим вас без посуды с...это реальное золото?       Она вертит в тонких пальцах маленькое блюдце и выгибает тонкую бровь, напряжённо смотря на Тарыка. Тот только усмехается, почти развеселённо, и пожимает плечами, садясь обратно на диван: — Без понятия, не моя покупка.       — Если госпожа Хавса, то точно золото, — Баде садится на свое место, как раз соседнее от неё, и без смущения подтаскивает к себе масло и пару кусочков хлеба, уже поставленных служанкой. В доме Ихсанлы не было четкого порядка. Стол накрывался в определенные часы утром и вечером и в целом все ели, когда хотели. — Эта женщина на полном серьезе вставила золотые зубы, когда уже была качественная керамика.       Суна чувствует, как улыбается сама. С небольшим усилием поднимает уголки губ выше, чтоб они по привычке разошлись в улыбку. Её максимум тут теперь. Свекровь действительно имела нездоровое пристрастие к золоту и вечно цепляла на себя половину шкатулки. Но как ни странно, шоппингом не болела, — Мой отец тоже предпочел зотолой зуб. Только у него он впереди и действительно виден.       — Я не знаю, что за мода такая, — Баде мажет маслом будерброд и ей и настойчиво пододвигает ей тарелку с солёной рыбой. — Бекир в прошлом году тоже потерял зуб и всё говорил, что золотой вставит, шутил или нет не ясно. С него тоже не станется.       — Потерял? Что-то случилось? Генетика плохая? — Бекиру было максимум тридцать и то скорее за счет ужасно шрамированной постакне кожи.       Баде смеется, громко и открыто, даже не пытаясь прикрыть рот рукой: — Генетика и правда плохая, мозгов ни сколько не унаследовал, — Тарык коротко хохочет комментарию и звук его искреннего, слегка небрежного смеха кажется сюрреалистичным. Выходящим за рамки реальности и сбивающим с толку. Не дом, а королевство кривых зеркал какое-то. — Я выграла дело тогда, чем очень подкосила финансовое состояние одного человека. Он так разбушевался, что чуть не накинулся на меня прям в коридоре, представляешь? Бекир среагировал быстро, охрана тоже не медлила, получилась ситуация в общем...потом ещё пришлось отмазывать братца в суде.       — Они заявили на него? — это ни в какие ворота не лезет. В Антепе это максиму обмусолили бы во дворах и явно в пользу напавшего. — Бессовестные...       — Ага, — Баде нетерпеливо выхватывает тарелку с яишницей прямо из рук служанки и как ни странно ставит сначала перед ней, — Но я их понять могу. Сколько они уж тогда потеряли?       Тарык задумчиво трет шею и зевает себе в кулак, прежде чем ответить с неясным жестом рукой: — Ну пару миллионов точно. Так что банкротить людей у неё талант, Суна, будь готова делать пометки.       И пометки Суна сделает, и максимально применит знания на практике, только смеяться этому Тарык уже не будет.

***

      — Итак, теперь на чистоту: какого черта происходит?       Смешливость Баде резко сменяется серьёзностью. Шоппинг в ее компании был весьма занятным. Баде знала, что хотела и уверенно водила ее по повильонам, хотя едва ориентировалась сама. Им не хватало тем для разговора, но они обе достаточно пытались их найти. И Баде действительно едва не обонкротила семью Ихсанлы, такие деньги на одежду Суна ещё не спускала, более того ее новая знакомая абсолютно уперто настаивала брать с нее пример.       — Ну же, Суна, ты новая невестка семьи, разве во всех этих патриархальных традициях тебе не должно стрясти с них целое состояние? — Баде хмурилась и задумчиво на неё смотрела, когда Суна выбрала себе платья исключительно чёрных оттенков. — К тому же Тарык не обеднеет без этих несчастных лир. Учитывая, сколько я ему сохраняю отбивая обвинения в суде, можешь не тупить глаза в пол.       Суна все равно брала только, что считала необходимым и не смела думать, словно не придется расплачиваться за каждый куруш. Баде пыталась в легких разговорах и полутонах вывести ее на более откровенные темы, но привычка отмахивания и притворства буквально вбитая с детства никуда не исчезла. Терпение собеседницы лопнуло быстро: — Боже, это сложнее, чем я думала, поэтому теперь на чистоту: какого черта происходит?       — Я не... — от резкой смены тона она даже растерялась, встав столбом посредь холла торгового центра.       — Прекрасно ты все понимаешь, — Баде не говорит, отрезает все ее жалкие попытки отнекивания, с усталым закатыванием глаз, — Я третью неделю появляюсь в этом доме и с каждым разом ты выглядишь все хуже и хуже.       Одно дело знать самой, но совсем другое слышать этот от окрыжающих. И то с какой отчаянной жалостью смотрела на нее Баде, ее взвинченность и обеспокоенность, почему-то с новой неожиданной силой снимали скальпелем кожу с гнойных, спешно заштопанных ран. Суна чувствовала, как ей становится физически хуже, как всплеск эмоций или истерика приближаются с пугающей необратимостью.       —...Саффет далек от мужчины мечты и жить с ним...нелегко наверняка, но ты сейчас буквально, как труп на дознании.       — Нелегко? — что-то в ней вдруг вскипает и ломается одновременно. Волна разрушительной силы бьется о хлипкую плотину ее сасообладания.       "Нелегко?"       Такой эпитет дают ее жизни сейчас, её браку?       Тупую боль внутри, всеобъемлющее отвращение и желание собственной крови характеризуют таким ничтожным образом?       — Да, Баде, это действительно нелегко, — голос получается едва не рычащим. Выплёвывающим каждое слово. Баде женщина, она наверняка понимает. Понимает, но выбирает играть дурочку и изображать всленское волнение?— Чертовски "нелегко". Настолько, что сравнение с трупом звучит обнадеживающе. Потому что, будет Аллах мои свидетелем, я бы действительно предпочла разбиться в аварии сегодня, чем идти в комнату с Саффетом.       В глазах напротив, словно подсвечивается новая эмоция. Осознание. Её мягкий свет оттеняет остальные, более резкие, мловно маленькие молнии в карих радужках: жалость, отвращение и первородный гнев.       — Он...он применяет насилие к тебе? Принуждает к сексу? Бьёт? — последовательные вопросы Баде не нуждались в прямых ответах. — Чёрт, Саффет совсем не выглядит, как жестокий тип, но...почему не уйдёшь от него? Твоя семья в курсе этого? У меня сейчас есть рычаг давления на Тарыка, он разберется с Саффетом, если боишься, что он воспротивится...       — Семья... — она зло фыркает, в непомерном разочаровании и горечи, едва не захлёбывается в собственной боли. Интересно, как каждый раз застает ее в расплох и вначале она беспомощно барахтается, прежде чем захлебнуться. — Как, ты думаешь, я оказалась в этом браке изначально? Семья же меня и заставила.       Баде неверяще мотает головой, так же разочарованно, как и она, и скорбно сжимает губы, пытаясь сдержаться. Конечно, наверняка в ее мире и ее семье Баде в момент бы вытащили из нежеланного брака. Бекир бы уж точно пошел и попросту убил мерзавца. Её же отец влепил ей смачную затрещину, от которой зазвинело в ушах и выкинул из квартиры, сказав, что теперь ее место подле мужа, что теперь ее промах в этом браке доведет его до греха детоубийства. Суна резко задирает рукав до локтя и демонстрирует несошедшии синяки. — Отец убил бы меня. Едва не убил, когда прошлый жених расторг несостоявшуюся помолвку и взял в жёны мою сестру. А теперь...теперь он сдерживаться не станет.       Баде секундно опускает голову. Не позволяет Суне увидеть ее жалость и злость. Это к лучшему, увидь она еще больше, зашлась бы слезами на месте. В следующее мгновение она заново ищет её взгляд. Смотрит с решимостью. Сжимает ее плечо ладонью: — Это не конец, есть варианты. Мы можем подать в суд на твоего отца за побои и его посадят. Я гарантирую, что его посадят. Доказательств, я вижу, он может дать с лихвой. Ты разведешься с Саффетом и будешь жить со своими...матой и тётей ты говорила?       — Отправить отца в тюрьму? — шок сдавил ее грудь. Она всегда боялась ненавидеть его или желать кары небесной, но подобные мысли все равно просачивались в сознание. Но посадить...обречь всю семью на позор. Тетя первая ее выгонит за такое. Ее оплюют в Антепе. И в тюрьме...особым здоровьем папа не отличался, а значит Суна буквально убьет его своими руками. Родная дочь убьет отца. — Нет...нет, нельзя.       — Ещё как можно, я помогу собрать доказательства и твоя сестра тоже посвидетельствует...       — Нет, — в ней что-то панически заходилось при таких мыслях. Беспокойно, боязливо сжималось словно перед новым ударом. Дыхание стало поверхностней, знакомое чувство нехватки объёма легких образовывалось внутри. Аллах же и покарает её за такое. И как они будут жить одни, без отца? А мама? Мама действительно будет скорбить по нему и уж точно не простит никогда. Она ненавидела их всех, за ее судьбу, но пока не настолько, чтоб решиться на подобное. Недостаточно было ещё искалеченно и перемолочено в ней, чтоб преобразовать страх в живительную силу отчаянности и решительности. — Достаточно, Баде, пожалуйста. Я...я не смогу посадить родного отца в тюрьму, его убьет это. Такой грех я не готова брать.       Баде выпучила свои красивые карии глаза на неё и смотрела с шоком неверия. — Ты умом тронулась что ли? Это...       — Пожалуйста, хватит. Я не смогу и Саффет...он не бьет меня и не насилует, — пока остаётся непроизнесённым, но повисшем в воздухе меж ними, — Его интерисуют...другие мои части. Что будет после того, как я разведусь и посажу отца в тюрьму? На что мы будем жить, никто не станет вести дела с нами в Антепе, мы скатимся в бедность. Могу ли я подвергнуть такому позору свою семью?       — Суна... — Баде звучит...умоляюще. А еще шокированно и почти скорбно. Но что действительно заинтерисовало, это ветхое понимание на дне глаз. Едва заметное и почти неосязаемое, но при старание вполне очевидное. О чем же молчит или молчала она сама?       — Я связана по рукам и ногам тут. Ничего сейчас не сделаешь, — она втягивает в легкие воздух, чтоб возразить, — Сейчас я ничего не смогу сделать. Саффет не захочет разволиться, а сделай я это сама отец убьет меня. И выгонит на улицу. Я...я справлюсь с этим. Преодолею. Со временем. Я буду в порядке.       — Суна это очень хуёвая риторика буквально, ты...       — Баде, — ее голос уже позорно дрожал слезами и подступающей истерикой, — Пожалуйста...или я... — всхлип выходит слишком резким, едва не рвущим что-то в горле. Суна тяжело дышит через сцепленные зубы и беспомощно хватается за руку Баде, силясь сконцентрироваться на чем угодно, кроме внутреннего безумия.       Получает из рук вон плохо. Но что-то выходит все же. Они все ещё на людях. Это все еще ничего не решит, а может еще и отвадит Баже от неё. Ей все же был жизненно необходим друг. Чернз минуты она заставляет себя успокоиться, придержать бурю внутри для более подходящего случая. Почти не ругает себя за уязвимый, буквально сырой в своей откровенности взгляд, что она посылает не менее разчувствовашейся и растерянной Баде. Не ругает себя вовсе за то, как коротко сжимает маленькую ладонь Баде прежде чем стереть подтеки туши из-под глаз и потянуть ее у выходу из торгового центра.       — Я постараюсь помочь тебе выбраться, — бормочет Баде уже в такси. Они близко сидят, уперев головы друг в друга. Обе сьедаемыме тяжелыми мыслями. Тишина и близость, что они делят ощущается сакральной. Суна просила ее молчать и не ворошить внутренности надеждами, — Когда ты решишься сама, — находит ее ладонь в складках пальто, — Когда дойдешь до ручки, а ты дойдешь, я помогу тебе, — сжимает обещанием. — И не думай, что всё закончится сейчас на этом, — ещё одно обещание.