IV

Твои влажные губы оказываются рядом с моим ухом, приготовившись слушать весь твой план озорных шалостей, но ты, нарочито задевая мочку, горячо шепчешь: — Я не знаю, что ты делаешь, но останови это. — Мне прекратить читать? Ты в секунду оказываешься на моих коленях, не снимая своих прекрасных рук с моей шеи, большими пальцами угрожающе-мягко надавливая на её основание. Твоё совершенное тело, словно змея, струится по мне, пока ты восседаешь на коленях, бёдрами становясь слишком близко к моим. Взад-вперёд двигается твоё тело, нанизанное на такой гибкий позвоночник, выпирающий в районе шеи, — выступающие косточки я могу пересчитать пальцами, пока ты прислоняешься слишком близко, вдыхая мой сегодняшний парфюм. Дорогая… Моя кровь бурлит в тебе сильнее, чем я предполагал. Давно не было практики, чтобы я создавал себе подобных существ, а не до смерти загрызал свою жертву рядом с пещерой в Тёмном лесу во время неконтролируемого голода. Я не могу остановить твоё продрогшее тело, — отчасти потому что не хочу — но ты мне не даёшь этого сделать, ловко увиливая от моих прикосновений и оставляя тысячу своих отпечатков на моих плечах, груди, шее… ниже… Я чувствую, как ты желаешь, как жаждешь всецело, словно истосковавшаяся душа, трепетно взывавшая к единению, — и разум тебе не подвластен. Ты глубоко вдыхаешь всю мою сущность, от которой твоё тело податливо вибрирует, и так старательно убеждаешь себя, что всё подобное тебе противно, что не замечаешь, как с неистовым аппетитом наблюдаешь за моей пульсирующей веной на шее. Податливо струишься на моих коленях, рассыпаясь на атомы и собираясь вновь в сгусток вожделения, в тысячный раз своими касаниями проводя по мне разрядом тока. С остатками здравого смысла шепчешь: — Ты будешь жалеть, если сделаешь это. — Нет, это ты будешь жалеть, если не сделаешь этого. Я же слышу твои мысли, darling. Я ответно змеёй спускаю ладонь по изгибам твоего тела, вдавливая пальцами в нежно реагирующее под моими касаниями ягодицы, оголённые слишком высоко поднятым платьем. Боже, как твоё тело — отдельно от разума — покорно отзывается стоном прямо в мои губы. Уголки рта ползут в загадочной ухмылке, пытающейся понять, зов чего в тебе сильнее: моей крови или меня самого? Я мужественно терплю все электрические разряды по телу, и, сказать по правде, у меня неплохо получается их игнорировать, покуда ты покорно подставляешь своё тело моим тактильным ласкам и томно стонешь мне на ухо о том, как желаешь. Твоё вожделение только заглушает мою боль, а свет души царапает тьму, оставляя истекающие чёрным сгустком мрака раны, которые затягиваются твоим очередным сладостным поцелуем. С каждой минутой ты становишься слабее под моими касаниями, не властная противостоять самой судьбе, написавшей о нас уже третий том тщетных попыток оказаться вместе. И я бы уже давно сделал то, о чём ты просишь, если бы не понимал, что это говоришь не ты. Я не подозревал, что такая маленькая доза моей крови окажется на тебя такое опиумное влияние. Я знаю голос твоей души, и как мне жаль, что он так не похож на голос тьмы, борющейся с тобой за наше счастье. И луна, твой главный мерцающий во мраке поклонник, усмехается ещё сильнее, превращаясь в самый мощный символ влияния всех оккультных персонажей — в истинное полнолуние на кристально чистом иссинем небе. В это положение мистического спутника планеты никто не может себя контролировать. И я, кстати, в их числе. Я удивлённо вскидываю брови, когда понимаю, что настойчивые движения языком вдоль моей шеи оказываются лишь прелюдией для того, чтобы ты вонзилась своими ровными зубками в место с самой тёмной частью моих вен в призрачной надежде прокусить насквозь. Как же ты отчаянна и прекрасна. Как же эти сладостные муки парализуют, гипнотически умоляя тебя соединить со мной. Ты пугаешь не на шутку, min kjære. Твоя слишком бурная реакция и воплощающие её действия подсказывают мне, что моя кровь вместе с положением луны слишком плохо на тебя влияют. Но это даже хорошо. Я жду, пока ты наиграешься — эта ночь точно не для подобных экспериментов. Ты даже не в состоянии поставить подпись в договоре нашего единения, чтобы избавить меня от ответственности перед твоим разумом. И словно в подтверждение своему безумству ты целуешь меня, властно и требовательно, отвлекая языком, чтобы вонзиться зубами в край нижней губы и прокусить её, игриво слизывая кровь. Как же ты довольна: наслаждаешься и упиваешься своим проступком, всё ещё целуя, но мой ответ на это будет таким, таким ты хочешь, — я сдаюсь, дорогая. Я остервенело целую тебя, ощущая полный рот железного привкуса, и вжимаю в себя до побелевших фаланг, не давая возможности даже вздохнуть, — насколько сильно я натерпелся твоих игр. Доигралась, дорогая. Теперь играем по моим правилам. Я крепко впиваюсь пальцами в твой подбородок, не давая тебе смазать мой нарочито грубый поцелуй, чтобы ты не упустила ни одну каплю, которой так страстно упиваешься от раздирающей тебя на куски жажды. Сквозь стоны из тебя вырывается: — Господин… Я на секунду отстраняю тебя, смотря в пылающие небытием глаза, и не верю в услышанное. Правила меняются. Ты растерянно наблюдаешь, как вылезают мои клыки наружу, и как остервенело я прокусываю руку, прислоняя запястье к твоему рту. Твои глаза закатываются от удовольствия и такого количества первородной крови, что ты таешь от наслаждения моих объятий, не в силах остановиться. И твой блаженный протяжный сон, ласкающий мой слух, прекращает звук возмущения, когда я отбираю у тебя игрушку и затыкаю измученными разлукой губами. Ты, вся перепачканная кровью, носом рисуешь по моему лицу красные линии, аппетитно втягивая мои опустошённые губы. Я чередую их с запястьем, чтобы увлечь тебя, пока наслаждаюсь твоей реакцией, похожей на оргазм, на полный экстаз, в который ты сама себя увлекла. И я считаю, что вполне удовлетворил твою жажду крови, чтобы теперь удовлетворить тебя в остальном. Твоё тело чувствуется невесомым, когда я крепко подхватываю тебя за бёдра, поднимая нас обоих. И пока ты ищешь мои губы, я переношу и опускаю тебя на кровать, в тканях которой ты нехотя утопаешь. Луна отражается в твоих голодных зрачках маниакальным вожделением, и ты сглатываешь, оставляя свой взгляд на моём торсе, который я уже успел освободить от одежды. Ты заворожено смотришь, как хищно сияют мои глаза в ночи, двумя обезумившими точками приближаясь к тебе. Я сокращаю расстояние между нами, медленно приближаясь, но ты вновь решаешь поменять правила игры, выставляя свою изящную ножку вперёд и упираясь ею мне в грудь. Не отрывая взгляда от твоих горящих в полубреду сознания глаз, я приподнимаю её до уровня своего лица, чтобы ни один миллиметр твоей прекрасной кожи не оставить без поцелуя. И пока ты отвлечена этой завораживающей картиной подчинения себе зверя, в долю секунды оказываешься зажатой кроватью и моим телом, нависшем над тобой в угрожающем требовании ласкового поцелуя. Медленного, в отличие от твоего темпа, и более смакующего момент, которого я ждал шесть сотен лет. Я чувствую, как ты играешь своими шустрыми пальчиками мелодию этой ночи по моей спине, хватаясь за окрепшие от терзающих прикосновений мышцы. Ты полна моей крови, но не меня, и я бы жутко хотел это исправить. Ты ведь тоже? Ты согласно тянешь руки к моим брюкам, нащупывая пряжку ремня и быстро освобождая меня от нашей телесной преграды к удовольствию. Я не могу сдерживать себя, но ещё больше я не могу сдерживать тебя, такую горячую и кровожадную во всех смыслах этого слова, что мне приходится перехватить твои ползущие ниже пояса руки и закрепить их над головой, и мне достаточно для этого силы одной руки, умеряющий твой пыл, чтобы второй сминать твоё тело, так податливо отзывающееся на мои ласки. Между твоими стонами вырываются отчаянные мольбы, и, если бы ты только могла трезво осознать их характер, дорогая, ты бы не поверила в реальность происходящего. В сравнении с тобой, проведя почти шесть веков в смиренном ожидании, я более сдержан, непоколебим твоим просьбам, которые ты накапливала в себе несколько недель. И я рад своей награде за ожидание в убивающей вечности, потому что ей являешься ты. Я не хотел, я держался как мог, и луна была свидетелем моей непреклонности до последней капли крови на моих губах. Но ты же, вместе с кровью, высосала мою душу и совесть, метафорически которых у меня никогда не было. О, cara mia. Я слишком долго жду этого момента и не могу больше терпеть ни минуты: я позволяю стянуть с себя боксеры, которые и так стали слишком тесными с того момента, как ты зашла в мою спальню, и ты томно вздыхаешь, когда я наконец вхожу в тебя. Все вековые преграды обстоятельств рушатся, стены формальностей осыпаются и превращаются в руины, препятствия в наших сознаниях исчезают, и ты еле успеваешь вздохнуть, пока я накачиваю тебя толчками, после того как накачал кровью первородного. Я вколачиваю тебя в кровать, заставляя ёрзать подо мной в блаженных конвульсиях, и с каждым твоим истомленным вздохом понимаю, чего так долго ждал. Твоего голоса, в волнах экстаза, которые исходят от вибраций единения наших душ, наконец обрёкших друг друга. Я упираюсь ладонями в твои рёбра, захватывая пальцами грудь, будто созданную для моих ладоней. Ты ещё сильнее выгибаешься, стараясь приблизиться ко мне, но я не допускаю этого, чувствуя приближающийся пожар, в котором пылает твоё тело даже на небольшом от меня расстоянии. Я хватаю тебя за талию, подтягивая к тебе, и слегка меняю наше положение, оставаясь всё ещё в тебе. Ты недовольно вздрагиваешь от холода моих пальцев на твоих плечах, которые я крепко обхватываю, чтобы мы стали единым целым. Я крепко вжимаю тебя в себя, контролируя температуру нашего единения своей мертвенной холодностью, и ты откидываешь голову назад от нарастающего наслаждения, пока я насаживаю тебя, удерживая за ровные плечи. Полный месяц лунными лучами проводит дорожку вдоль твоей прекрасной шеи к покачивающейся от толчков груди, и я вслед лучам, словно по контуру, несколько раз тонко провожу языком, чтобы услышать, как сладко ты кончаешь. Ma chérie. После такого я обязан на тебе жениться. Если ты, конечно, захочешь так провести со мной целую вечность. Ты благодарно меня целуешь, крепко держа мой затылок своими руками, и привстаёшь, чтобы плавно опустить мою спину на кровать вместе с собой. Ты начинаешь двигать бёдрами вперёд-назад, не прекращая проталкивать язык в мой рот, и доводишь меня до той точки, в которой я готов положить к твоим ногам весь мир. Твоя довольная улыбка — высшая награда за моё смиренное ожидание. Твоё истомленное (мной) тело, так по-хозяйски восседающее сверху, блестит каплями нашего единения, переливающимися под лунным свечением и отражающимся в твоих безликих глазах. Я посвящу тебе сотню картин, тысячу поэм и миллион душ, которые никогда не смогут передать твою сущность по-настоящему, в отличие от моих глаз, в которых ты запечатлена той самой, какой была шесть сотен лет назад. Я пытаюсь отдышаться и поворачиваюсь головой к окну, в котором вижу нашего неизменного зрителя в дымке прозрачных облаков, будто довольно закуривающего. И пока ты вырисовываешь ноготком сердце на моём сердце, я крепко прижимаю тебя к себе, тёплым дыханием всё ещё убеждаясь, что всё взаправду.