4

      Свежий снег хрустит под подошвами сапог. Дина идёт, съежившись от холода, и старается успокоить себя. Подумаешь — барыжить. Ну и что. Выпутается. И не из такого выбиралась. Главное — действовать постепенно. И начнёт девушка, пожалуй, с возвращения несправедливо отобранной жилплощади. Значит, сначала в душ и переодеться, и потом прямиком в вуз, а то заявись она такой помятой как сейчас: ни за что не поверят, что Юшкова не ведёт аморальный образ жизни, и документы наверняка по-хорошему попросят забрать.       Заходя в общежитие, студентка уже готова отбиваться от словесных нападок Галины Радиевны, но, к её удивлению, вахтерша молчит, только злобно смотрит на неё исподлобья.       — Утро доброе, — нарочито фальшиво улыбается Дина и легко взбегает вверх по лестнице. Проходит по родному коридору, готовит себя к нелегкой встрече с соседкой, но тут её тоже ожидает сюрприз. Таня в своём шелковом халатике и тёмных колготках ходит по комнате и складывает вещи в коробку. И судя по тому, что Танина половина помещения была непривычно пустой — эта коробка не первая.       — Съезжаешь? — скрывая удивление, холодно спрашивает Дина, сняв дублёнку и облокотившись на шкаф. Стоя к ней спиной, Таня вздрагивает, замирая с книгой в руках. Поворачивается.       — Я вчера пошла правду рассказала, — неловко сжимает томик в руках. Улыбается слабо, усмехается, чтобы скрыть неловкость, — видела бы ты лицо Дуры!       Дина округляет глаза от удивления. Таня хмурится:       — Ну чего уставилась, Дин? — закатывает глаза, складывая руки на груди. — Всю ночь между прочим из-за тебя промучалась: думала, где твоя жопа мерзнет. Дурак в пальто ведь приютил? Ты же не спала на вокзале?       — И куда ты теперь? — спрашивает Юшкова, игнорируя вопрос, который больно уколол под самые рёбра.       — С Даней в семейную общагу, — слабо улыбается Таня. — На Байтимерова, — кладёт книгу в коробку, со вздохом опускается на кровать. — Её недавно построили, мы с Данькой въедем и распишемся задним числом. Его папа за нас попросил, так что очень повезло.       Она разводит руками, смотрит на Дину.       — Почапаева будешь? — усмехнувшись, слабо улыбается Юшкова, плюхаясь рядом.       — Свою хочу оставить, — тихо фыркает Таня, улыбаясь. — Только Дане не говори, — Дина старается сдержать улыбку, хочет обнять соседку. — Ну не смотри на меня так!       Юшкова неловко опускает взгляд.       — Я не могла не сказать, — тихо проговаривает Таня, — я как только представила, что ты меня до конца жизни злым словом вспоминать будешь, — звучит деланно недовольно, — порчи всякие насылать, ты ж засранка злопамятная, — хохочет, легонько толкая Дину в коленку, — так подумала — нет, нет-нет-нет, спасибо.       Девушка вскидывает глаза, обнимает Таню. Соседка крепко прижимает её в ответ.       — Ладно, — отстраняясь, она шмыгает носом и прячет глаза. — Давай не теряться.       Поднимается с кровати, подходит у письменному столу и корябает что-то на исписанном кусочке тетрадного листа, протягивает Дине:       — Адрес вот, — Лебедева кивает, складывая листочек пополам. — Если что, буду звонить через Светку, — Таня надевает длинную шубу, поднимает коробку с вещами и, видя, что соседка поднимается за ней, отмахивается от неё. — Не провожай, не надо. Ещё час разойтись не сможем.       Дина кивает со смешком, но чувствует, что в носу защипало. Перед тем, как выйти за дверь, Таня оборачивается и, хитро улыбаясь, говорит:       — Если свадьбу играть будем, то позову тебя. Ты смотри мне: посещение обязательно! — грозит пальчиком. — И чтоб рыдала громче всех.       Таня выходит, и Дина со вздохом опускается на свою кровать, опустив плечи, рассматривает внезапно опустевшую комнату. Подходит к окну, отводит занавеску в сторону. Даня и Таня курят рядом с блестящей "Волгой", принадлежащей скорее всего Почапаеву старшему. Смеются, Даня нахлобучивает свою меховую шапку на голову Тане, и Юшкова думает, что Почапаев в целом не так уж и плох, и надеется, что всё у этих двоих будет хорошо. Дина выходит из комнаты и поднимается на этаж.       — Валь? — заворачивает в комнату подруги. — А у меня вот в комнате койко-место освободилось...       — М, да ты что? — тянет студентка, занятая глажкой белья. — Танька всё-таки померла, лаком надышавшись?       — Неа, — Дина падает на кровать, улыбаясь, — отчалила вить семейное гнёздышко.       Валя шутливо замахивается полотенцем на подругу, из-за которой пошатнулась внушительная стопка белья.       — С Почапаевым?       — С ним родимым.       — Кого селить будешь? — деловым тоном осведомляется Валя. Дина цокает.       — М-м, да вот не знаю. Есть один человечек на примете. Может у тебя есть предложения?       — Нет, знаешь, — словно задумчиво хмурится, переставая складывать полотенца и глядя на подругу, — теряюсь в этом вопросе.       — Валька, хочешь со мной жить? — опираясь локтями на кровать, Дина кладёт голову на свои ладони. — Я вещи собрать помогу.       — Ну ладно, — тянет деланно надменно, — я готова попробовать.       Долго смотрят друг на друга с нечитаемыми лицами. Затем одновременно фыркают, обнимаются и хихикают счастливо. Дина даже как-то забывает, на что согласилась по утру. Кощеев подвал кажется страшным сном, тут же забывшимся стоило ей оказаться в залитой ярким солнцем комнате подруги.       Только солнце декабрьское — обманчиво тёплое.       Договариваясь с вахтершей, в силу экономии бюджета имеющей полномочия комендантши, и веселясь вместе с подругой, перенося её вещи с третьего на второй этаж, Дина и не догадывалась, что в последующие три недели она несколько раз окажется в местах Казани, в которых никогда не была ранее и не захочет появиться более никогда. Плеяду ярких лиц, с которой ей пришлось иметь дело за это время, тоже больше встретить никогда бы не хотелось. Мелкие и крупные преступники, молодые и не очень, приобретающие для себя или для распространения.       Эти три недели смазались в памяти и оставили синяки под глазами. Спасение, до этого казавшееся чем-то вполне осязаемым, теперь приобретало всё более и более расплывчатые черты, блекло и отдалялось.       Дина отстраненно поднимается по лестнице, при каждом шаге ощущая, как свёрток за пазухой ерзает вверх-вниз. Дверь ей открывает мужчина лет пятидесяти, одетый во что-то по-старчески вытянувшееся и блеклое. Девушка не может разглядеть черт его лица — в прихожей очень темно.       — А-а Кощеева? — спрашивает он, подслеповато прищурившись.       Дина кивает.       — Принесла?       Она снова кивает. Мужчина пропускает её в квартиру.       — Присядь тут, — он чуть трясёт рукой в сторону тумбы-обувницы.       Юшкова следует его указаниям. Несмотря на то, что мужчина казался безобидным в силу худощавой комплекции и старческого голоса, девушка за свою недолгую карьеру успела понять: никогда не знаешь, что у человека в голове. На той неделе ей пришлось убегать от с виду интеллигентнейшего человека, которому она якобы "нахамила". Когда она пришла к Кощею заплаканная от пережитого стресса, он долго извинялся и обещал, что такого с ней больше не случится. Через два дня девушка снова пришла к этому клиенту — на всякий случай с Зимой. Лицо мужчины выглядело помято: большой фингал на левом глазу, разбитая губа и опухший нос — явно последствия не одного сильного удара. Он молча принял товар и отдал деньги. Но урок выучен — Дина стала разумно прикусывать язык.       Слева от неё мужчина что-то ищет в шкафу, суматошно рыская по полкам шкафа, стоящего здесь же в прихожей. Дина глядит перед собой: тумба стоит прямо напротив входа в гостиную, на полу которой вдоль серванта протянута кипа одеял.       Человек.       Дина с ужасом понимает, что на тонком матрасе под грязным одеялом лежит молодой парень. Конечности торчащие из под одеяла сухие, страшно бледные, жёлтоватые. На ноге чёрное пятно. Девушка вглядывается не в силах оторвать взгляд от этой неестественной отметины. Человек неподвижен, и если бы не едва вздымающиеся острые ключицы, Дина бы и не поняла, что он жив.       На диване сидят ещё двое — мужчина и женщина. Лица безмятежны, но Дина их не замечает.       Шебуршание слева прекращается, и новый знакомый закрывает шкаф со скрипом, напяливая крупные очки на нос.       — Паша Метелев, — он протягивает Дине свою сухую руку. — Метил если угодно. Пойдем на кухню — на пороге не дело разговаривать, а?       На кухне ей снова указывают на табурет.       — Присаживайся, — когда она садится, мужчина протягивает к ней костлявую руку. Дина отдаёт свёрток.       Метил складывает товар в один из кухонных шкафов, кажется, в коробку из-под чая. Принимается то ли что-то искать, то ли наводить у себя один ему известный порядок. Он то встаёт на цыпочки, вытягивая руки к верхним полкам, то наклоняется к нижним ящикам, забавно кряхтя.       В это время Дина украдкой разглядывает его в дневном свете. Мужчина оказывается моложе, чем она думала — ему чуть за тридцать. Пушистые каштановые волосы с проседью, длинный вострый нос, белесые брови. Несмотря на некоторую дерганность в движениях, Метил производит впечатление глубоко флегматичного человека. Он напоминает Юшковой школьного учителя. Ещё эти его очки в полупрозрачной роговой оправе.       Все эти размышления не могут перекрыть картинку тяжело дышащего, явно нездорового свертка на полу гостиной. Дина не может не думать о нем.       — Что с ним? — она наконец решается спросить, сложив руки на коленях и внимательно следя за действиями Метила.       — А? — обернувшись, он хмурится, глядя на неё сквозь очки.       — Парень у вас лежит, — девушка кивает головой в сторону коридора.       — А, — с понимающей улыбкой кивает мужчина и возвращается к поиску. — Дак гангрена. Загнется скоро.       — Почему вы ему не поможете? — Дина удивляется, с каким спокойствием Метил относится к тому, что у него за стенкой умирает человек. Пытается понять его. — Он же вам доход приносит...       — А зачем? — искренне удивляется он, пожимая плечами, не переставая перекладывать свои баночки и скляночки. — Сейчас рынок растёт баско.       Метил подходит к плите и, взяв не очень чистую ложку, помешивает какую-то смесь в железной тарелке. Зачерпывает, поднимает перед глазами, оценивая что-то одному ему известное. Затем выливает обратно. И махнув ложкой в сторону коридора, продолжает рассуждать:       — Этот кони двинет, — возвращает ложку на стол и разворачивается к Дине, жестикулируя, — а завтра всё равно ещё трое новых за дозой придут. А послезавтра — пятеро.       Улыбается так, словно объясняет Дине школьный урок, ласково, дружелюбно. Зубы у него плохие. Один клык сколот.       — Ну ты поняла.       Дина снова кивает.       Метил наконец наклоняется к одному из нижних шкафов и достает свернутый целлофановый пакет, отдаёт его Дине. Она тут же суёт его за пазуху и встает, готовая уйти.       — А постой, — жестом руки просит остановиться, ещё раз лезет в верхний шкаф на этот раз в другой стороне кухни, достает маленький конвертик, отдает девушке. — Кощею передай.       Очередной кивок. Снова за пазуху. Мужчина задумчиво потирает пальцы как муха:       — А ты не хочешь остаться? — кивает на железную тарелку на плите. — Скоро готово будет.       Дина старается не выдать испуга. Метил добавляет с ласковой улыбкой:       — За красивые глаза угощаю.       — Нет, спасибо, — качает головой и отступает в коридор, в сторону выхода.       — А ну как знаешь, Царевна Несмеяна, — спокойно принимает отказ мужчина и следует за ней. — Если что приходи.       Девушка пропускает его к двери, и Метил принимается открывать замки. Дина снова стоит рядом со входом в гостиную и старательно избегает смотреть вправо. Умирающий дышит громче, с хриплым надрывом. Дина едва не вздрагивает при каждом таком вздохе, больше всего на свете желая оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда.       — И хмурься поменьше, а то состаришься рано, — хихикает мужчина, когда девушка перешагивает за порог.       Девушка рассеянно мычит в знак согласия и начинает спускаться по лестнице. Метил махнул на прощание и закрыл дверь. Снова зазвенели дверные замки. Выйдя на улицу, Дина не может отделаться от мысли об умирающем. На глаза попадается яркое пятнышко красного таксофона и тянет к себе как маяк. Замерзшими пальцами набирает номер, не слышит себя, пока диктует адрес, кладёт трубку, когда на том конце просят назвать своё имя.       Больница жёлтая и неласковая. Дина как-то неловко подходит к окошку регистратуры.       — Здравствуйте, — робко начинает она.       — Добрый день, — вскидывает брови работница регистратуры.       — А вы не подскажите, — теребит пуговицу на собственной дубленке, — к вам позавчера молодой человек поступил с гангреной...       — А вы родственница? — перебивает медсестра недоверчивым тоном.       — Рената! — строго окрикивает её другая женщина. Она отрывается от своих записей и выходит из будочки регистратуры, кивая, чтобы Дина следовала за ней. — Девушка.       Оказавшись на холодной лестничной клетке, женщина берёт Дину за плечо и говорит:       — Умер ваш мальчик, — сжимает руку, вглядываясь в лицо девушки. — Друг?       — Да, в одном классе учились, — бормочет Дина. Взгляд потерянно бродит по бетонному в бело-коричневатую крапинку полу.       — Ой, горе-то какое, — искренне охает женщина, прижимая руку к груди. — Сейчас вообще этих наркоманов всё больше и больше становится. Как мам их жалко не поверите! Они-то дураки, себя не сберегли, только вот им то что: они на этом свете отмучались, а матери их до конца жизни страдать будут...       Скрипит дверь на этаже сверху, женщина умолкает. Через минуту мимо них проходит врач, когда он исчезает за дверью, женщина продолжает громким шепотом.       — На той неделе только — одну такую откачивали: сердце прихватило за сынка полудурка, слава Богу, оба живые остались!       Дина чувствует, как у неё кружится голова, и голос женщины звучит всё дальше и дальше, словно через глухую стенку говорит. Медсестра замечает, что лицо напротив позеленело, и сочувственно предлагает:       — Может чаю тебе? Бледная такая.       — Я в порядке, спасибо, — находит в себе силы сжать руку женщины и слабо улыбнуться.       Выходит из больницы на ватных ногах. Как идет по улице не помнит. Не плачет.       В подвале садится напротив Кощея, на диван. Смотрит на него долго. Наконец говорит:       — Я не хочу больше этим заниматься.       Кощей выжидает, выдыхая сигаретный дым.       — Вот что тебе от меня нужно? — выдыхает Дина, голос на грани отчаяния. — Что мне сделать, чтобы ты отъебался от меня наконец и больше в моей жизни не появлялся никогда?!       Кощей как-то странно смотрит на неё в ответ, молчит, пуская колечки дыма в потолок.       — Так это ты адрес на Металлургов сдала, — спокойно тянет он наконец. Зло тушит сигарету в обрезке консервной банке, из которого и так едва ли не сыпется пепел. Цедит зло. — Вот сука. Пригрел, называется, — хмыкает. — Ты ментам настучала?       — Каким ментам? — лепечет Дина испуганно, ей совсем не нравится маниакальный блеск в чужих глазах.       — Вот.. — он старается подобрать слово. Усмехается, качая головой. — А я к тебе со всей душой.       — Кость, я ничего не делала, — говорит Дина. — Пожалуйста. Отпусти меня просто, — она берёт его за руку, наклоняясь вперёд, — я не могу так больше.       Дина с ужасом замечает суженный зрачок — кололся. Кощей выдёргивает свою руку из её ладоней, Дина не успевает выпрямиться, как он грубо хватает её за лицо, пальцами сжимая подбородок.       — Сиди, блять, — рявкает Кощей, сильно толкая её назад. Дина вжимается в спинку дивана, дрожит. А мужчина закрывает дверь на замок.