5

      Вахит раздражен. Он шагает по тёмной улице, засунув руки глубоко в карманы и вжав голову в плечи. Ему хочется курить, но зверский мороз, кусающий кожу, не позволяет. Вахит идёт в такое позднее время в качалку, а не домой, потому что забыл ключи в своем ватнике. А ключи просто необходимы, чтобы не долбиться в дверь за полночь и не пугать бабушку с матерью.       Забыл он ключи, как он считает, из-за назойливой скорлупы, не дававшей ему сегодня передохнуть ни минуты, заваливая его вопросами об устройстве соседской машины, которую они все вместе чинили — точнее Вахит чинил, а шпана только мешала под ногами. Вообще он злится, потому что понимает, что на самом деле сам виноват, что забыл. Но понимание это в свою очередь злит его ещё больше.       Шарясь по карманам своей грязноватой рабочей куртки, он совсем не ожидает услышать здесь — в подвале — девичьи всхлипы, как и не ожидает, подойдя к каморке старшего, увидеть бабу Кощея в слезах, а самого Кощея в состоянии беспамятства на кресле. Замечает и шприц, валяющийся у ботинка мужчины, и пустые бутылки на столе.       Растрепанная, вся какая-то взъерошенная Дина сидит на диване, плачет безмолвно, чуть дрожит, прижимая колени к груди и уставившись перед собой стеклянными глазами. В подвале холодно.       Вахит хмурится. По рваным колготкам и заплаканному лицу в голове быстро складывается картинка случившегося. Картинка, от которой что-то в душе скручивается болезненно. Морщится, шагает к Кощею, грубо прикладывая пальцы к его шее в районе сонной артерии. Ощущает пульс. Спит гнида. Разворачивается к Дине:       — Пойдем.       Отходит в угол, где на всякий случай запасные вещи для пацанов лежат — растянутые свитера, пара бушлатов, серая шапка. Находит какие-то спортивные штаны и протягивает их девушке, отворачиваясь, пока она одевается. Дина и не замечает, как оказывается дома у парня. Помнит, что плелись в тишине по заснеженной улице вдоль ярких фонарей. А теперь она сидит в тёплой квартире на беленой табуретке, пока он кипятит чайник и курит в форточку, за которой черным-черно.       Кухня небольшая, но уютная, и эта приятность, залитая ласковым жёлтым светом, острой болью отдается в теле, которое всё словно липкое и чужое. Швырнув бычок в окно, Вахит тянется к ящику за зажигалкой. Дина рассматривает профиль парня, прищурив глаза. И вдруг что-то внутри вытягивает из неё едко, заставляя вглядываться в его реакцию:       — Тебя мамка не отругает, что испорченную в дом привёл?       Он спокойно выпрямляется и молчит, только смотрит на неё своими непроницаемыми тёмными глазами. А Дину распирает от внезапной злости, на языке крутятся сотни язвительных слов.       Чайник закипает. Вахит отворачивается, быстро снимает его с огня и открывает носик, чтобы не разбудить домочадцев. Заваривает чай в цветочном заварнике, ставит его на стол. Достает две кружки, пряники и чашку конфет. Разливает по кружкам чай, прежде чем долить кружку Дины до краев, спрашивает:       — Тебе разбавить?       Она качает головой, до боли прикусив губу, чтобы не дать себе сказать ещё что-нибудь мерзкое. Вахит доливает кипяток, садится на табуретку. Дина, испытывая волну жгучего стыда за то, что сказала, спрашивает уже не так зло:       — Тебя как звать-то? По-нормальному.       — Вахит, — глотнув чай, отвечает он после небольшой паузы.       — Дина, — произносит она почти не колюче.       Он кивает ей в ответ, закрыв глаза на мгновение — кажется, молчаливый аналог "приятно познакомиться". Сидят молча. Вахит пьет чай, на Динку не смотрит. А она к кружке и не притронулась, куда-то снова уставилась, ноги к груди подтянув.       — Вахит, — он поднимает глаза, вопросительно вскинув брови, — можно руки помыть?       Кивает.       — Вторая дверь, — качает головой в сторону коридора. Дина встает, пошатывается, не падает, упираясь рукой в беленый наличник, надеется, что Вахит не заметит. Знает, что заметит. Но выберет промолчать, и это злит. Сколько ещё у окружающих будет столько власти над ней?       Заходя в зеленоватую ванную, прикрывает дверь, закатывает рукава. На запястьях красные следы, которые обещают в скором времени посинеть. Отметины в форме чужих ладоней — въевшиеся в кожу кандалы. Дина отворачивает кран. Моет руки. Хмурится. Поворачивает вентиль ещё, чтобы сделать воду теплее. Крутит дальше. И дальше, пока вода не становится настолько горячей, что уже, кажется, шпарит по рукам, и от неё поднимается пар. А Дина с остервенением трёт собственные пальцы, ладони, запястья и предплечья, пытаясь очистить, казалось, и так чистую кожу.       Когда чуть не вскрикивает от боли, вовремя прикусив губу и отдёрнув руки, резко выключает воду. Ошарашенно смотрит на свои покрасневшие до локтей руки. Переводит взгляд в зеркало: глаза круглые, испуганные, вид крайне жалкий. Хочется кричать. Вместо этого Дина промывает кожу под прохладной водой, тщательно умывает лицо, смывает ошметки туши. Мокрыми руками залезает под свитер и охлопывает себя, старается смыть всё чужое, что, кажется, успело просочиться глубоко внутрь. Бросает это с дрожащими руками. Тупо всматривается в синяки на шее. Опускает рукава обратно и поднимает горло свитера вверх.       Когда она возвращается из ванной, Вахит делает вид, что не заметил долгого отсутствия девушки. Она мнется в дверях кухни.       — Ладно, я пойду тогда, — говорит неуверенно. — Спасибо. Большое.       Вахит хмурится, откладывая надкусанную вафлю в сторону.       — Темно как в жопе — ночь на дворе, — он кивает в сторону окна. — Куда пойдешь-то? — и добавляет. — Я тебе на диване постелю.       Несмотря на бьющее в висок желание остаться одной, Дина вдруг понимает, что больше всего хочет лечь спать и забыть о сегодняшнем дне.       — Спасибо, — соглашается, немного подумав. — Можно позвонить от тебя? — тихо спрашивает. — Меня подруга потеряет.       Вахит согласно мычит. Встает, кивает ей, чтобы шла вперёд. В коридоре он подбородком указывает на телефон и уходит в комнату.       Рука Дины на несколько секунд зависает над телефоном, опускается вниз, сжимается в кулак. Наконец девушка собирается с силами, поднимает трубку и набирает знакомый номер. Пока никто не ответил, она борется с желанием бросить трубку. На том конце раздаётся сонный девичий голос. Дина набирает воздуха в грудь и старается раздобыть в себе хоть немного смелости.       — Да?       — Свет? Это Дина Юшкова, — говорит деланно спокойно, давя из себя улыбку. — Не разбудила?       Ждёт ответа, кусая щеку.       — Не, моя хорошая, в карты играем, — отвечает Света, немного пьяно растягивая слова. — Шуре дед самогона домашнего передал.       Дина снова улыбается так, что челюсть сводит.       — В карты играете, значит? — театрально хихикает. — Можешь, пожалуйста, до Вальки дойти сказать, что я сегодня не приду и что у меня в порядке всё?       — До Выриной-то? — уточняет. — Могу чего нет-то.       — Да? — выдыхает Дина, про себя благодарит Сашкиного деда за то, что Света сейчас слегка в тумане и не может соображать достаточно последовательно для того, чтобы задавать вопросы, ответы на которые Дине бы сейчас совсем не хотелось давать.       — Надо её тоже к нам позвать, — задумчиво бормочет Света сама себе.       — Спасибо тебе большое, — не даёт своему голосу ломаться, говорит беззаботно — нельзя чтобы узнали.       — А ты где? — вдруг удивленно спрашивает она, видимо, бросила взгляд на настенные часы. Блять. Потом добавляет уже не удивленно, дразня подругу. — И с кем?       Дина заставляет себя кокетничать, смешливо протягивая в унисон Свете:       — Завтра расскажу.       Кладёт трубку и чуть не завывает, вовремя захлопнув рот ладошкой. Замечает Вахита и кивает ему, бормоча спасибо и опуская глаза в пол, чтобы, не дай Бог, не увидел блеск в её глазах.       — Я на диване тебе расправил, — говорит он, как бы извиняясь.       Она снова благодарит. Вахит достает сигарету и вставляет её между зубов, направляясь на кухню.       В гостиной темно. Дина сидит на диване, обернувшись простыней, и скулит, закусив кулак. Горячие слёзы ошпаривают щеки, впитываются в растрепанные волосы, в белую простыню. Тёплая кухня разморила её, и Дине казалось, что она уснет, едва её голова коснется подушки, но стоило ей оказаться в одиночестве в темноте, как сна ни в одном глазу. Ей давно не было так больно.       Выпуталась, блять.       Выкурив всё, что оставалось в пачке, Вахит вытряхивает в окно импровизированную пепельницу — крышку от трёхлитровой банки — чтобы не получить завтра подзатыльник от любящей бабушки. Закрывает форточку, встает, потягивается. Шмыгнув носом и прикинув расстояние, он подпрыгивает, подтягивается на антресоль и достаёт оттуда тёплое одеяло. Несёт его Дине. У самой двери слышит, как она приглушенно плачет. Воет в подушку.       Он не решается войти. Возвращается на кухню, находит свою заначку сигарет, и, сев на табурет, курит, смотря в окно и так и не выпустив из рук свёрток одеяла. Дина тоже не спит, даже не ложится, сидит, запрокинув голову, совсем притихла. Так и просидели оба всю ночь без сна и с тяжёлым сердцем.