Часть 2. Глава 31. И в болезни, и в здравии

      Солнце в конце августа превратилось в мудрого художника, который заканчивал свою большую картину. Каждый его луч был кистью, напоенной золотом и охрой. Они касались верхушек домов, заливали равнины, просачивались сквозь кроны деревьев. Это был свет, в котором уже витала прохлада грядущего сентября, но еще жила вся нега уходящего лета, и ощущался словно ладонь, которая нежно гладит по щекам.       Майкл стоял на изумрудном газоне, под сенью пышных крон, одетый во всё светлое: белая рубашка из тончайшего батиста, рукава которой были мягко закатаны по локоть, обнажала хрупкие запястья и сливалась с белизной его брюк из тяжелого льна. Просачивающиеся сквозь листву лучи солнца золотили ткань, и та становилась полупрозрачной, открывая взору контуры мужских плеч. Расстегнутый на две пуговицы воротник — этот небольшой штрих делал образ не парадным, а живым. Дуновения ветра вызывали легкие колыхания ткани, — то являлось воплощением изящного, почти незримого, немого танца. Он казался не человеком, а продолжением самого Солнца, его самым ярким лучом, его самой чистой и сконцентрированной формой.       Еще Маэстро был подобен ожившей статуе из самого чистого каррарского мрамора, но не холодной, а излучающей тепло. Его фигура в белом стала ярчайшим пятном на притихшем, излучавшем покой пейзаже Неверленда. Майкл наслаждался покоем, красотой, и той самой редкой формой одиночества, когда человек на какое-то время становится свободен от лишнего внимания и сплетен — он наедине с природой и пытается уместить весь мир в своё сердце. На его лице появилась улыбка, но она начала рождаться не на губах, а в его изумленном, детском взгляде. Глаза широко распахнулись, а затем сузились в два изогнутых месяца, испещренных лучиками морщинок — картой всей его безмерной радости и боли, всех улыбок, которые он когда-либо дарил миру. И лишь затем дрогнули губы, разомкнулись в тихом, беззвучном восторге, обнажив ровные зубы. Это была улыбка не для камер или поклонников, а самое сокровенное и искреннее выражение абсолютного, безоговорочного счастья. Улыбка человека, чье сердце настолько переполнено любовью и благодарностью, что оно вот-вот перестанет вмещать их в себя. Казалось, сама физика мира вокруг него изменилась. Солнечные лучи не падали на него, а стекались к нему, как к живому магниту, чтобы, обогатившись его внутренним сиянием, рикошетили в разные стороны, озаряя все вокруг мягким, золотистым свечением.        И вот появился белый голубь, словно сошедший с библейской фрески. Он парил в воздушных потоках, ослепительно белый на фоне лазурного неба. Сделал круг, словно присматриваясь, и без страха спустился к ногам Маэстро.              Майкл замер. Весь его мир в тот момент сузился до этого хрупкого, дышащего создания. Он не сделал резких движений, лишь медленно, с благоговением, опустился на колени на мягкую траву. Он прошептал что-то неслышное, ласковое, протянул руку — не чтобы схватить, а чтобы предложить. Доверие было абсолютным. Птица сделала несколько шажков и вспорхнула ему на ладонь.       Он сидел на коленях, держа в руках это маленькое, трепещущее сердце, и улыбался ему, а голубь, казалось, замер в безмолвном почтении, узнав в нем родственную душу. Это был миг совершенной гармонии, тихий, святой диалог между человеком и творением, где не было нужды в словах. Просто свет, доверие и всепроникающая, безмолвная радость.              Август неспешно подошел к концу, оставляя позади череду дней рождений — Брайана, Майкла и Криса Такера. Сентябрь тоже обещал много именинников. Одним из них был сын Криса — Дэстин Такер. Комик хотел сделать незабываемый праздник для своего ребенка и потому попросил у Джексона разрешения использовать для торжества ранчо Неверленд. Майкл всегда был рад гостям и потому охотно согласился. Камра поддержала идею, и сама помогла организовать праздник для мальчика.       Ранчо преобразилось. Оно бурлило безудержной энергией детского праздника. Воздух, обычно напоенный тишиной и музыкой самого Майкла, сегодня дрожал от визга и смеха детей, от хруста попкорна и заезженных мелодий из мультфильмов. Всюду сновали дети в ярких колпачках, а ведущие в костюмах Тома и Джерри изрядно вспотели от беготни и различных забав.       Камра, не смотря на незабываемое веселье, чувствовала внутри тоску потому, что рядом с ней не было её Маэстро. Майкл уехал в Лос-Анджелес по делам и не смог присоединиться к празднованию. Именно в этот день, по приглашению Криса Такера, на порог поместья вновь вошла семья Арвизо. Семья задарила именинника подарками, осыпала поздравлениями, а также замучила Камру вопросами о возвращении Джексона — уж очень не терпелось им пообщаться с кумиром, а возможно, и получить какой-нибудь презент от него. К сожалению, или же к счастью, Майкл вернулся домой только через два дня.       После этого визита, чтобы не потерять контакт с певцом, Джанет Арвизо начала забрасывать его задушевными письмами и открытками. В дальнейшем семья посетила ранчо еще несколько раз, но большую часть времени Майкл отсутствовал.       В последнее время меня постоянно клонит в сон, организм одолевает зверский аппетит, и, как мне кажется, моё зрение немного испортилось. Что ж, возможно, это из-за того, что я постоянно копаюсь с бумагами, и много времени провожу за компьютером. Обычная хроническая усталость. Майкл говорит, что я слишком переутомляю себя и несколько раз просил оставить дела фонда, по крайней мере до тех пор, пока я не рожу и не пройду курс восстановления. Да только где уж там? Почти каждый день приходится решать какие-то вопросы. С моим большим животом мне даже порой тяжело подняться с дивана. Дети сейчас то и дело остаются под присмотром Грейс, потому что я не в силах уследить за ними всеми в одиночку. А Майкл, не всегда бывает дома. Жду не дождусь, когда возьму малыша на руки и вдохну его запах. Несколько раз мы с Майклом разглядывали одежку и игрушки, что приобрели для будущего сына, и умилялись от того, какое же это все крохотное и красивое. Вязаные вещи, изготовленные моими руками, особенно нравились Майклу, и он выпросил у меня красный шарф в комплект к свитеру, который я дарила ему когда-то на Рождество. Что ж, вязание успокаивает меня. А еще я стала иногда заходить в храм на службу. К этому меня призвал Майкл. В Бога я верила всегда, только вот духовной жизнью не жила, а в священные тексты вникала последний раз, наверное, еще когда училась в институте.       Сегодня мы с Майклом вместе посетили окулиста. Годы все-таки берут свое. У нас обоих выявили близорукость, прописали очки и линзы на выбор. После посещения врача я страшно проголодалась, хотя завтрак был очень даже плотным. Салат, второе и суп я проглотила так быстро, словно век не ела, а потом еще полакомилась чизкейком. — Да ты ешь за троих — хихикнул Джексон. — Это не я. Сын просит — посмеялась Камра. — Ну да, ну да. Нашла на кого спихнуть. Ты в последнее время стала есть как не в себя. Мы же завтракали меньше часа назад. — Я бы посмотрела на тебя, если бы тебе пришлось вынашивать дитя — Когда ты была беременна Мэлоди и Адамом, я не замечал в тебе такого зверского аппетита. — Ну уж простите — ухмыльнулась Камра. — Я не поняла, тебе что еды жалко? — Да Боже упаси! Кушай конечно! — хихикнул певец и, подцепив на вилку оставшийся кусочек десерта, протянул ко рту жены. С чизкейком было покончено.       Вечером того же дня Камра выпила перед сном воды и легла спать. Однако, ночью она проснулась от сильной жажды. В сон клонило так сильно, что она едва расколупала глаза, чтобы добрести до кухни. Понимая, что с ее организмом происходит что-то странное, женщина разбудила супруга и рассказала ему о своем состоянии. Майкл вызвал скорую помощь. Камру незамедлительно забрали в больницу. Результаты анализов крови сделали быстро, однако, ничего хорошего они не предвещали.       Доктор Энистон, женщина лет пятидесяти с мягкими, но усталыми глазами, вошла с результатами анализов в руках. Ее лицо было невозмутимым, профессиональным, только в глазах таилась тень чего-то серьезного. — Мистер и миссис Джексон, присаживайтесь, пожалуйста — Ее голос был ровным, невозмутимым, но Камру, обладающую особой чувствительностью и интуицией, это насторожило. — Миссис Джексон, результаты ваших анализов не утешительны. — Обратилась она к Камре. Женщина застыла, охваченная ужасом. Что с ней? — Господи Боже, не пугайте! — взмолился Майкл. — У миссис Джексон диабет — заявила врач. Услышанное вызвало у Камры головокружение, и она облокотилась на плечо мужа. — Что вы такое говорите? — нахмурился певец. — К сожалению. У миссис Джексон сильно поднялся сахар —10 ммоль/л. Это критический показатель. Он очень опасен как для матери, так и для малыша. — Господи! Нет…— Камра прижала ладони к животу. — Мой сын… — Прошу вас, сохраняйте спокойствие — сказала врач. — Ваш стресс сейчас вреднее самого диабета. Нужно взять себя в руки и начать действовать. Вам нужно будет приобрести глюкометр и измерять уровень сахара несколько раз в день. Обязательно садимся на строгую диету. Полностью исключаем простые углеводы: сахар, белый хлеб, сладкие фрукты. И еще…вашему организму теперь потребуется инсулин. Инсулин — это слово пронеслось в голове Майкла и Камры точно набат, мир внутри рухнул, как карточный домик.       Камра крепко сжала ладонь мужа — так она просила спасти ее от того неумолимого падения в пропасть, подавала знак о своем страхе, что настиг врасплох. Джексон обнял супругу и сжал ее ладонь в ответ. Этот беззвучный жест они оба знали уже давно. Он переводился: я здесь, я рядом, мы справимся!       Теперь жизнь Камры была подчинена жестким медицинским ритуалам. Это смесь скуки, раздражения и приглушенной тревоги. Каждый день, и не по одному разу ей приходится смотреть на экран глюкометра. Цифры на нем диктовали настроение на весь день. Майкл, наученный медсестрой, готовил шприц-ручку с дотошной аккуратностью, будто собирает хрупкий механизм. Он старался делать это незаметно, но Камра каждый раз ловила его сосредоточенный взгляд. Она отворачивалась, подставляя плечо, зажмуривалась. Маленький укол, напоминающий о большой, неизлечимой болезни.       Тарелка овсянки с горстью ягод, омлет из двух яиц или безвкусный творог. Ни ароматного кофе с сахаром, ни тоста с авокадо, ни жареного бекона. Она смотрит, как Майкл пьет свой свежевыжатый апельсиновый сок, и чувствует себя узником, которого лишили любимой еды. Ей до чертиков обидно, что другие могут наслаждаться вкусной едой, а ей приходится давится тем, что прописывает диета. Еда стала топливом, а не удовольствием. Она механически пережевывает безвкусную пищу, вспоминая ароматы своих любимых блюд — острую пасту, сочный стейк, восточные сладости. Это постоянное чувство лишения копится внутри нее, выливаясь в немотивированные вспышки раздражения.       Несколько раз в день новый замер сахара. Ее пальцы исколоты. Она может лишь поверхностно просматривать отчеты фонда «Heal the World», делать короткие звонки, но любая сложная задача или стрессовая новость сразу отражаются на показателях глюкометра. Майкл мягко, но настойчиво забирает у нее телефон, если видит, что она слишком погрузилась в работу. «Дорогая, пожалуйста, ты же знаешь...» — и она с тяжелым вздохом протягивает мужу телефон. Камра понимала, что на время до родов, и возможно после них, ей нужно найти себе замену. Её болезнь не должна мешать исцелению других людей.       Вот уже в который раз Майкл с щемящей болью готовит шприц-ручку, протирает кожу антисептиком. Он старается быть предельно аккуратным. Но сегодня Камру раздражает все: щелчок устройства, холодная влажность салфетки, его сосредоточенное дыхание. — Давай быстрее, Майкл, не тяни! — бросила она фразу сквозь зубы, хотя сама просто мечтала провалиться сквозь землю. Мужчина поморщился, но сделал инъекцию, и Камра тут же отстранилась, потирая место укола, хотя боли не было. Есть лишь гнев на необходимость этого надоевшего до тошноты, ежедневного ритуала. А ведь ей теперь так до конца своих дней жить! — Почему ты злишься, Камра? — Все нормально — сбавила тон женщина. — Идем обедать — она поправила рукав футболки и молча вышла из комнаты. В следующий раз Камра сорвалась на детях. Стол был красиво накрыт, но атмосфера висела тяжелая и натянутая. Она сидела, отодвинув свою тарелку с отварной куриной грудкой и паровыми стручками фасоли. Еда казалась ей безвкусным картоном, и каждый кусок приходилось запихивать в себя усилием воли. Рядом тарелка Майкла выглядела не на много аппетитнее — он из солидарности ел то же самое.       Противоположность их аскетичному ужину составляли яркие, соблазнительные тарелки детей с пастой, сыром и беконом, даже двойняшки лакомились кашами с фруктами. И всё бы хорошо, только старшенькие уже в который раз недовольны своей едой, они будто нарочно капризничали, чтобы вывести мать из себя. — Фу! Я не хочу эту пасту. Она невкусная. Я хочу курочку, что была вчера — заявила Пэрис, хмурясь и ковыряя вилкой в тянущемся сыре. — А я хочу тыквенный суп! — Принс с недовольной гримасой отодвинул свою тарелку в сторону. — Принс, Пэрис, но мама готовила это специально для вас — мягко упрекнул Майкл детей. Однако, дети пропустили это мимо ушей, им хотелось любимые блюда здесь и сейчас. — Я тоже не буду это есть! — Сэм, глядя на старших, решил присоединиться к протесту и отодвинул тарелку. Камра застыла. Эта демонстративная неприязнь к еде — тому, что стало для нее источником постоянного страдания и борьбы, — сработали как спичка, брошенная в бензин. Она резко отодвинула стул. Ее лицо, и без того бледное от усталости, застыло в маске холодного гнева. — Хватит! Что с вами сегодня такое?! — Дети замерли, почувствовав не просто мамин упрек, а нечто более серьезное. — Вы знаете, сколько детей в мире мечтают просто поесть досыта? А вы отворачиваетесь от вкусной еды, которую для вас приготовили? — Но это не вкусно! — надула губы Пэрис. — Не вкусно? — вспыхнула женщина. — Что ж, как знаете, тогда сами вставайте к плите и… — она не договорила. Дыхание перехватило от гнева. Она видела их испуганные, недоумевающие лица и понимала, что сорвала на них зло, которое копилось неделями из-за болезни, диеты и чувства заточения. Майкл тихо встал и подошел к ней, положив руку ей на плечо. — Камра... они всего лишь дети. Они не виноваты       Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и быстро вышла с кухни, прикрыв лицо руками. Она слышала, как Майкл успокаивающе заговорил с детьми: «Мама просто очень устала и плохо себя чувствует. Давайте не будем ее расстраивать».       В тот день Камра осознала всю глубину своей измотанности. Ее раздражение прорвалось наружу и обожгло тех, кого она любила больше всего. И это осознание было горше самой пресной еды на свете. Они встретились в своей спальне, когда Майкл уложил старших детей спать, а младшие заснули под колыбельную матери. Дверь скрипнула. Камра стояла в полной темноте у окна, пристально глядя на луну. — Не включай свет, Майкл — попросила спокойно супруга. Ей хотелось скрыть не то свои слезы, не то сделаться невидимкой из-за проявленной сегодня слабости. Она не могла смириться с болезнью. Джексон молча подошел и уложил ладони на плечи Камры. — Они сердятся на меня? — спросила она. — Вовсе нет, я сказал, что ты просто очень устала. — Я проявила слабость, сорвалась. — В чем-то ты была права. В мире действительно много голодающих детей. И мы должны благодарить Бога за то, что имеем пищу на столе. — Признаться, я им немного завидую, потому и взъелась. Меня тошнит от всей этой еды на пару, с овощей я постоянно чувствую голод. И если бы ты знал, как безумно я хочу сладкого. Целый бы торт съела сейчас! — Милая, нужно просто наладить рацион. Попросим диетолога составить меню специально для тебя, ведь даже пресную еду можно вкусно приготовить. И в конце концов, ты можешь съесть кусочек торта или чего-то из своей любимой еды, если тебе хочется, только нужно делать это с осторожностью. — Майкл повернул ее лицо к себе и увидел в слабом освещении капли слез, что царапали кожу жены. — Эй, ты чего? Почему ты плачешь? — Просто мне…мне страшно… — Камра ткнулась в грудь мужа. — Я знаю и понимаю тебя лучше кого-либо. Но я буду бороться с твоей болезнью так же, как ты боролась с моими. Ты помогала мне принять витилиго, вытаскивала из зависимости, когда у меня опускались руки. Теперь моя очередь. Мой лунный свет, я с тобой, я рядом — тихо прошептал певец, поцеловал любимую в лоб и крепко сжал ее ладони.       Свой юбилей Камре пришлось провести в больнице. Врачи настояли на том, чтобы лечь на сохранение. До родов оставалось чуть больше недели. Майкл вместе с родственниками и детьми пришел ее навестить. Женщину завалили подарками, цветами и приятными пожеланиями. Принс, Сэм и Пэрис вручили ей собственноручно нарисованные открытки с кривыми сердечками, цветами и надписью «Лучшей маме на свете». С разрешений врачей Джексон впервые за долгое время накормил любимую небольшим кусочком торта. Все-таки день рождения — особенный праздник. К поздравлениям присоединились и Кэтрин с Джанет — с ними Камра поддерживала близкие, теплые отношения и по сей день. Остальные из семьи Майкла поздравили женщину по мобильному телефону. Поклонники — Майкла и её собственные тоже не оставили без внимания: кто-то прислал поздравительные открытки и письма, а кто-то устроил поздравительный пикет прямо у стен больницы. Среди нескольких десятков конвертов в руки Камры попало письмо от людей, которые меньше, чем через год будут причиной огромных несчастий в их семье. «Мы всей семьей думаем о вас и молимся, чтобы ваш сын родился здоровым и сильным. Спасибо за щедрые подарки детям. Мы никогда этого не забудем. С нетерпением ждем новостей. С любовью, семья Арвизо.»       Тем временем, за стенами родильного дома, над тихим семейным счастьем уже нависла грозовая туча, один за другим выстраивались новые планы и хитросплетения, направленные на уничтожение человека, обладающего удивительной способностью любить этот мир.       Башир прекрасно знал, что рано или поздно жена Джексона родит, и ему оставалось только дождаться той минуты, когда главный щит, который мог бы уберечь певца, временно ослабеет. Камра вот уже три месяца была серьезным препятствием на пути журналиста, ибо умела чувствовать фальшь, и могла мягко, но твердо пресечь опасную линию вопросов. Сейчас, находясь в медучреждении, она вынуждена сражаться со своей болезнью, ее мысли были только о ребенке. Жена Джексона вне игры, и действовать нужно было быстро и без ошибки. Майкл остался один на один с виртуозом манипуляции, который прикидывался его другом.       Башир использовал это мастерски. Он приходил в Неверленд с видом сочувствующего приятеля. «Как Камра? Как малыш? Мы все так молимся за них», — говорил он, и в его голосе звучала такая искренняя забота, что истосковавшемуся по поддержке Майклу и в голову не могло прийти, что за этой добротой кроется такой удар, от которого он уже никогда не сможет оправиться. Именно в этой атмосфере уязвимости Башир видел свой будущий триумф. Он говорил о доброте Майкла, о его чистом сердце, о том, как он помогает детям. А потом, словно случайно, вскользь, бросил наживку: — Знаешь, Майкл, я тут подумал. Почему бы нам не пригласить на интервью кого-нибудь из детей, которым ты помог? — Мм, стоит ли хвалиться этим? Я ведь помогаю не ради одобрения и славы — чуть подумав, робко ответил певец. — Но это покажет твою душу! Ты ведь этого хочешь, не так ли? Что бы люди видели тебя таким, какой ты есть! Слова из уст ребенка особенно тронут зрителей. Например, тот мальчик, Гэвин Арвизо, о котором ты так трогательно заботился... Он до сих пор тебя боготворит. Ему так не хватает твоего внимания. Он был счастлив просто увидеть тебя, получить от тебя пару слов поддержки. Почему бы ему не зайти сюда, пока мы снимаем? Это был бы такой красивый, человечный жест!       Благотворительностью артист занимался всю свою жизнь, и это ни для кого не станет сенсационной новостью, не прозвучит как хвальба, а просто станет одним из реальных фрагментов будущего фильма. Майкл, чье сердце всегда было его самой сильной и самой уязвимой точкой, клюнул. Он видел не подвох, не будущий смонтированный кошмар, а глаза больного ребенка, которому он смог подарить жизнь. С его подорванной репутацией и в ослабленном состоянии, когда он так нуждался в подтверждении, что он — хороший человек, а не монстр, каким его часто выставляли, эта просьба казалась спасательным кругом. Он согласился.       И в тот день, когда Гэвин Арвизо переступил порог Неверленда в очередной раз, судьба Майкла Джексона была предрешена. Башир получил свою «трогательную» сцену, которая после монтажа вызовет море гнева, сплетен и в итоге предаст невиновного человека беспощадному суду перед лицом всего мира.       Рано утром Камра позвонила мужу и сообщила о том, что у нее начались схватки. Джексон проснулся так быстро, что поначалу даже не понял, где находится. Подстегнутый волнением и не видя ничего в темноте, он запутался в одеяле, соскочив с постели, запнулся и шмякнулся на пол. Не то умылся, не то причесался, и натянув на себя первое, что попалось под руку, счастливый отец уже через полчаса был в роддоме.       Роды длились около часа, и показались Майклу вечностью. Он уже мысленно перечитал все молитвы. За это время к нему успела приехать мать и брат Камры. Вместе они ожидали радостной новости, однако, вид вышедшего из палаты доктора, мгновенно внушил тревогу. — Доктор! Я могу увидеть жену и сына?! — тут же бросился с вопросами Майкл. Женщина стащила с лица маску и тяжело вздохнув ответила: — У вашей жены была остановка сердца. Сейчас к ней нельзя. — Аллах! — воскликнул Брайан. — Иегова, помилуй! — взмолилась Кэтрин Джексон. — А внук, как мой внук? — С ребенком все хорошо, к счастью! Однако, он тоже будет пока под нашим наблюдением. — Майкл прислонился к стене и едва не потерял равновесие. Камра была на грани жизни и смерти. Её сердце не билось. — Значит, я мог их потерять? — из глаз вырвались слёзы. — Как же так? — Не переживайте так. Сейчас состояние вашей супруги стабильно. Но пока она побудет в реанимации. Приходите вечером, или лучше завтра. — Неужели я не увижу их? Хотя бы издалека? — Майкл умоляюще посмотрел на женщину. — Прошу вас, позвольте…Иначе я не смогу находиться дома и буду здесь ночевать.       Доктор, женщина с усталыми глазами посмотрела на Майкла — на его бледное, искаженное страданием лицо, на тремор в руках, на мокрые следы слез на щеках. Она видела таких отцов много раз. Отцов, готовых снести стены, чтобы быть рядом. Жесткость в ее чертах смягчилась. — Хорошо. Только вы. И ненадолго. Она без сознания.       Майкл кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности. Он бросил умоляющий взгляд на мать и Брайана, словно прося у них силы, и последовал за белым халатом по стерильному, ярко освещенному коридору.       Они подошли к стеклянной стене реанимации. За ней лежала Камра. Ее лицо было восковым и неподвижным. На мониторе над ее головой мерцали кривые линии и цифры — доказательство того, что ее сердце снова билось, пусть и с помощью медикаментов и технологий. Майкл прислонился лбом к прохладному стеклу, дыхание затуманило его. Он сжал кулаки, пытаясь сдержать новый приступ рыданий. — Прости... Прости, мой лунный свет... Это я довел тебя до этого... Все эти нервы, этот стресс... Прости, я должен был быть рядом и держать тебя за руку…       Всю ночь певец не мог уснуть — одна мысль о том, что жена и ребенок могли погибнуть, пугала его до дрожи. Немного успокаивали лишь молитвы. Как только наступило утро, он отправился в больницу, и попросил пропустить его к жене раньше, чем наступали часы посещения. Он дождался, когда Камру и малыша переведут в обычную палату. И едва он ступил на порог, слёзы градом покатились по щекам. Жена, будто ни в чем не бывало кормила грудью сына и что-то ласково приговаривала. — Камра…— тихо прошептал он и чуть было не рухнул на колени. — Майкл…О, милый…— по усталому взгляду она сразу поняла состояние мужа. Её и саму пугал факт того, что они были на грани разлуки. Джексон ринулся в супруге и обнял ее. — Все хорошо, Майкл. Шш, не плачь — успокаивала она. — Я здесь, я с тобой…Смотри, наш малыш такой красивый…Очень на тебя похож…       Майкл отстранился и аккуратно принял сына на руки. Ребенок одарил отца беззубой, но безумно милой улыбкой, карие глазки были полны непонимания, но уже начинали изучать неизведанный мир. Сердце Джексона дрогнуло. Вдохнув сладкий аромат ребенка, который отдаленно напоминал ему сандаловое дерево, и поцеловав его в лобик, мужчина не выдержал и улыбнулся. В это же мгновение камень с его души упал. Кошмар закончился. И теперь на глазах блестели слёзы невыразимой радости. Бог услышал. Бог благословил его уже в седьмой раз. — Нужно выбрать ему имя — сказала Камра. Майкл задумался, а потом выдал: — Бланкет… — Почему это имя, Майкл? — Потому что это имя словно одеяло, укрывает от всех несчастий и скорбей. Наш сын — это благословение, Камра. Видит Бог, я за эту ночь перечитал десятки молитв — признался Джексон. — Всё позади, Майкл. Я и твой сын, мы с тобой. — Я хочу скорее забрать вас домой — Доктор сказала мне, что это пока невозможно. — Как это? — Не волнуйся, Майкл. Я тоже очень хочу домой, но ради спокойствия нам следует побыть здесь какое-то время.       Такой поворот событий не понравился Джексону, однако, он покорно смирился с вынужденной разлукой. Здоровье Камры и сына важнее всего. Обнимая их, Майкл ожил. Его мир снова обрел цвета и звуки. Счастье перевесило скорбь.