Часть 2. Глава 34. Запах рая

      Пробегая мимо торговых центров, петляя через кварталы, я чувствовала, как лёгкие начинают гореть, но это не могло меня остановить. Я не видела города. Четкие силуэты домов дробились и утекали за край зрения, аллеи смазывались в сплошные зеленые коридоры, а парки уплывали, как миражи. Фокус был не на том, что проносилось мимо, а на собственных мыслях, и весь остальной мир существовал лишь как размытый, невнятный фон, бледнеющий от скорости. И вот, перед глазами мелькнул знакомый силуэт, мне потребовалась всего секунда, чтобы понять — это он. Мой Маэстро. Высоко на стене здания гигантский электронный билборд, обычно показывавший рекламу духов и новых фильмов, был теперь узурпирован иной реальностью. Бегущая строка, как ядовитая змея, ползла под видеорядом:

Сенсация! Король поп-музыки арестован!

      И тогда я увидела его руки, скрученные за спиной холодным металлом наручников. Это был образ полнейшего поражения, краха и унижения. Сквозь нарастающий гул в ушах послышались голоса. Люди, не узнавая меня, проходили мимо, тыкали пальцами в цифровой щит. — Вот, гляди, поймали наконец-то этого извращенца, — сказал мужчина в кепке прямо мне в лицо. Я онемела, — не от того, что боялась оказаться узнанной, а просто эти слова стрелой вонзились мне в сердце. — Никогда он мне не нравился, все эти его странности, — фыркнула пожилая женщина. А потом чей-то молодой голос яростно выкрикнул в общий гул: — Туда ему и дорога! Чтоб сгнил за решеткой!       Люди, да что с вами?!       Что с вами стало?!       Он же... он столько добра принес в этот мир! Разве вы не видели? Разве вы не помните?       Я искала, вглядывалась в каждые глаза, в каждое выражение лица, отчаянно надеясь найти хоть искру сомнения, тень сожаления и сострадания, хоть одного человека, который сказал бы: «Постойте, а может, не все так просто?» или «А помните сколько жизней он спас?"       Но ничего. Повсюду я видела лишь гнев, любопытство, равнодушие. Все вокруг, не зная и сотой доли правды, с легкостью выносили приговор. Они поносили его, смаковали его падение, радуясь, что идол, которого они же сами и возвели на вершину, теперь оказался свергнут.       Хоть кто-нибудь... Пожалуйста... Вспомните... Вспомните, как его музыка спасала вас. Вспомните, как он заботился о мире, когда вы были слепы! В те дни, когда все вы, заботясь о собственных благах, о деньгах, о личных проблемах, не вспоминали даже о нуждах близких, он шел к униженным, к обиженным, к больным и обездоленным, он шел к чужим! Человек, каждый его день которого был расписан по минутам, умудрялся уделять внимание всем, кто нуждался в его помощи, и никогда ничего не требовал взамен! Где вы были, судьи его, когда он радовал, дарил подарки, заставлял улыбаться?       Пока я копалась в своих мыслях, случился момент, который окончательно переломил во мне что-то живое. Чуть поодаль от меня остановилась женщина, обняв за плечи мальчика лет десяти. Ребенок смотрел на гигантский экран, на котором застыл кадр, который перематывали из раза в раз: Майкл, закованный в наручники, заходит в участок. — Видишь? — с ледяным спокойствием сказала мать, указывая на билборд. — Запомни. Тот, кого ты раньше видел по телевизору, — ненастоящий. А это — настоящий. Он монстр! — А что он сделал? — Он очень плохо обращался с детьми, делал им больно, мучил!       Мальчик еще минуту назад недоумевавший о том, что происходит, вдруг нахмурился. — Тогда я больше не буду слушать его песни! Пусть он горит в аду! — огрызнулся он. Эти слова — прямой удар под дых. Я едва не согнулась пополам. Майкл? Делал больно детям? Да он ни в жизнь маленькой букашки не обидит, не то что ребенка! Мучительный стон вырывался у меня из горла, и я сжимала пальцы в кулак, стараясь сдержать в себе бешеную ярость.       И вдруг в памяти всплыла картина, такая яркая и живая, что на мгновение мне почудился запах больничного антисептика, смешанный со сладковатым ароматом жевательной резинки, которую Майкл всегда жевал от волнения.       Майкл стоял в дверях палаты, заваленный игрушками. Его руки, те самые руки, что сейчас скованы за спиной, были переполнены плюшевыми мишками, машинками, куклами. Я видела в его глазах неподдельную доброту и милосердие, слышала его робкий смех. Я смотрела на больных детей, в которых вспыхивал огонек радости, на какое-то время они забыли о своих болезнях. Майкл никогда не говорил громких речей. Он просто подходил, опускался на колени, чтобы быть с детьми на одном уровне, вручал игрушку и ласково подбадривал их. Его ладонь бережно касалась маленькой, исхудавшей ручки. И в ответ получал робкую, светлую улыбку, ради которой стоило жить. Этих улыбок были сотни. Тысячи. Он собирал их, как драгоценности, и носил в своей израненной душе.       Две реальности столкнулись с оглушительным грохотом в моем сознании. Одна — шумная, жестокая, построенная на лжи. Другая — тихая, настоящая, сотканная из милосердия.       Именно в этот момент горе и ужас переплавились во что-то вечное, несокрушимое, неизменное. Мир мог отнять у моего Маэстро репутацию, свободу, будущее. Но он никогда не сможет отнять правду, свидетелем которой я была.       Я подбежала к полицейскому участку, и моё сердце, что бешено колотилось, камнем провалилось в пятки: толпа журналистов, находясь в исступлении, выжидала свою жертву, чтобы осыпать сотнями вспышек, и затем выбрать самый "выгодный" снимок для размещения на первой полосе своих лживых газет. Ноги меня не слушались, стали тяжелыми, будто их налили свинцом, и я уже отчасти пожалела, что скинула каблуки, однако, это была вынужденная мера — в них я бежала бы чуть быстрее черепахи. Эмоции мои хлынули через край, я просто не могла ждать, пока на моем пути к Майклу исчезнет препятствие, а Джек, я уверена — догнал бы меня и усадил насильно в машину, потому я и пустилась бежать босиком. Ступни ноют, словно обожженные огнем, но ничто не сравнится с тем мощным пожаром, что опаляет моё нутро.       Я совсем потеряла самообладание, желание увидеть и обнять Майкла было столь невыносимым, что, казалось, я вот-вот отыщу в себе сверхспособности и смогу преодолеть пространство и время. Проникнуть в полицейский участок незамеченной мне не удастся, да и я не вижу нужды скрываться. Я женщина, которая пришла поддержать мужа в трудную минуту — есть ли в том грех? Поправив очки и шарф, делаю шаг вперед и вдруг чувствую, что кто-то отдергивает меня назад. Джек. — Миссис Джексон, вы...— запыхавшись говорит он —...такая быстрая... — Сможешь провести меня? — спрашиваю я, не долго думая. — Минуту...— Джек берет свою рацию и сообщает своим напарникам о моем присутствии. Через минуту еще двое телохранителей, приставленных к Майклу, вышли из участка и подошли к нам. — Камра...Где ваша обувь? — Джек вдруг с недоумением смотрит на мои ноги. — В машине — Но...Как же? Эм...Больно? — Не страшно. Проведите меня к Майклу.       Под звуки камер и гул толпы я гордо, не оглядываясь, прошла вместе с телохранителями в полицейский участок.       Меня вела незримая сила, затягивая вглубь этого душного коридора. Пол под ногами пылал, будто устланный раскалёнными углями. Я вглядывалась в лица, ища моего Маэстро, но повсюду встречала лишь офицеров, которых было чересчур много — казалось, сегодня на работу явился каждый, даже тот, у кого был выходной. И немудрено: на их глазах разворачивалось событие века. Арест Майкла Джексона, Короля поп-музыки, ставшего мишенью для шёпотов, едких усмешек и проклятий. О, Майкл, как так вышло, что твоя беззащитная искренность обернулась против тебя и всех, кто тебя любит?       Меня не покидает уверенность: они ждали, что я буду что-то доказывать, кричать, оправдываться. Но во мне не было ничего, кроме пустоты. Я поняла: этим людям не нужна правда, им подавай сенсацию, сочную и грязную. У стойки двое офицеров что-то обсуждали, активно жестикулируя и посмеиваясь. Их разговор оборвался в ту же секунду, когда я остановилась перед ними. Воцарилась тишина, и в этой тишине прозвучал мой собственный, чужой от напряжения голос. — Я здесь, чтобы увидеть моего мужа, Майкла Джексона — Офицеры переглянулись. Уголок рта старшего мужчины с округлым, полным лицом и узкими глазами, пополз вверх в едва заметной, но унизительной ухмылке. — Простите, миссис Джексон, — он отложил в сторону какие-то бумаги. — Сейчас это невозможно. Идут процедуры. — Какие процедуры? — я теряла терпение. — Мистера Джексона допрашивают — У него есть адвокат? — Не волнуйтесь, процедура ведется по протоколу — Сколько мне ждать? — Этого мы не можем сказать. Вы пока присядьте. Хотите чай или кофе? — Второй полицейский протянул мне стаканчик с напитком. Я с удовольствием бы угостилась кофе, чтобы проснуться, но его ухмылка, явно говорящая о презрении, навивала мысль о том, чтобы выхватить стаканчик и выплеснуть горячий напиток его на форму. Но черт побери, нужно было сохранять достоинство!       Время в полицейском участке текло иначе. Оно не бежало, не летело и даже не ползло. Каждая минута отделялась от предыдущей тягучей, невыносимой паузой. Я слышала, как тикают настенные часы за стойкой, но их стрелки, казалось, были приклеены. Тиканье секундной стрелки звенело в ушах, — до каждого следующего щелчка проходила целая вечность, наполненная лишь грохотом собственного сердца.       Боже! Он там. Один. Что они с ним делают? Боже, помоги ему!       Я ловила обрывки чужих разговоров, звонки телефонов, шаги по коридору — каждый звук приковывал мое внимание, заставлял впиваться взглядом в дверь, за которой предположительно находился Майкл. Но дверь не открывалась. Это было самая изощренная пытка — находиться в нескольких метрах от любимого человека, и быть абсолютно бессильной.       Прошло полчаса. Начинало казаться, что они продержат меня здесь вечно, в этом аду подвешенного состояния, где прошлое — это кошмар, будущее — абсолютная неизвестность, а настоящее — это бесконечное, растянутое в нить сейчас, полное страха и унизительного бессилия. Время перестало быть измерением — оно стало орудием пытки.       Майкл попросил позволения посетить уборную, и железная дверь, скрипнув, захлопнулась с оглушительным лязгом, заключив Майкла в мир из серого бетона, ржавчины и невыносимой вони. Запах фекалий, сырости и металла висел в воздухе плотным, удушающим одеялом. Он стоял посреди туалета, боясь прижаться к облезлым, неизвестно чем измазанным стенам и едва дышал, стараясь уберечь обоняние от смрадных запахов. Тошнота подкатывала к горлу. Он понимал, что это место специально "подготовили" для него.       Взгляд, потухший и усталый от бессонницы и той приписанной ему вины, что обрушилась лавиной, был устремлен в небольшое грязное окно под самым потолком. Там сияло солнце, в чистых облаках, олицетворяя дух свободы, пролетали птицы. В эту минуту сердце, сжавшееся от страха, как никогда взывало к справедливости. Но можно ли уповать на человеческую справедливость, когда подлость сулит золотые горы? Толпа требует зрелищ! А значит, просто так, не наигравшись вдоволь, люди не отпустят его!              Свобода — это малознакомое слово для Майкла, её почти никогда не было в его жизни, а сейчас ее грозятся отобрать окончательно. Душу, невинную, непонятую, но сумевшую заключить в себя целый мир, заперли в тесной, вонючей клетке — вот она, людская справедливость. А ведь его враги могут сделать всё возможное, чтобы он сидел в подобном месте не час, не два, а годы. Сможет ли он когда-нибудь снова выйти и почувствовать солнечный свет и капли дождя на своей коже не как привилегию, а как данность? Смогут ли его стопы вступить на траву в своем Неверленде? Смогут ли его руки снова взять карандаш для написания песен, не дрожа от воспоминаний о холодном прикосновении наручников?       Погрузившись в размышления, Майкл на какое-то время перестал видеть мрачные стены уборной, — перед глазами расстилались зеленеющие просторы Неверленда под ясным небом, карусели, разгоняясь, разносили по ветру визги и смех детей, а как красиво там было летом — от пьянящего аромата роз и жасмина в сочетании с благоуханием медового алиссума можно было потерять голову! Но самым ценным среди всего множества растений, наполняющих Неверленд, были сандаловые деревья — символ их семьи, их дома, их рая. Посаженные собственными руками, с трепетом и заботой, они медленно тянулись ввысь, и Майкл точно знал, что эти деревья переживут его, переживут Камру, и вероятнее всего, станут для их детей живым напоминанием о счастливых днях в те минуты, когда мама и папа уже не смогут их обнимать. Сложно вообразить и невозможно не страшиться того, что сделали с этим священным для него местом, с его единственным убежищем от любопытных глаз.       Он взглянул на часы. Его держат в этом месте уже двадцать минут. Неслыханное унижение! Если спросить причину такого поведения, никто правдиво не сознается, никто не скажет ему прямо в лицо, что он этого заслуживает. — Эй, ну как тебе там? — посмеивался кто-то из офицеров. — Как запашок? — следом послышался хохот нескольких человек. — Я в порядке — слабым голосом ответил Джексон. — Ну, посиди там еще...Скоро выпустят...Буквально пять минут еще...— и снова хохот, который через минуту растаял где-то в коридоре. Полицейские вернулись через пять минут и с сочувствием сообщили, что к сожалению, ему придется еще немножечко потерпеть. Вот-вот его выпустят.       В итоге, ровным счетом прошло сорок пять минут. Дверь так и не открылась, Майкл вспоминал свежий ветерок, что сквозил через окна спальной комнаты в Неверленде. Как же легко и свободно там дышалось! Здесь дали четко понять, что участь его незавидна, и надлом в глубине души оказался столь огромен, что певец не нашел в себе сил для протеста. Он покорился.       Но вот в тягостные думы вонзился звук. Послышались шаги – приглушенные и быстрые, а за ними родной сердцу голос. Камра. Она была здесь, но первое о чем подумал Маэстро: как же дико и до боли неправильно находиться такой красоте здесь, среди всей этой грязи и смрада, в месте, где можно испачкаться о воздух! И никто, кроме него не видел в женщине, что явилась к нему сквозь сумрак отчаяния, того тихого сияния, что всю жизнь исцеляло его душу. Ее бледное лицо, ее усталые глаза, из последних сил сдерживающие море непролитых слез, её сердце, таящее в себе ад и рай, и сотни раз безжалостно пронзенное руками людей — всё это она, Камра — человеческое воплощение Лунного света.       Он шагнул вперед, преодолевая сопротивление собственного оцепенения. За последние часы его привычный мир рухнул, потерял всякие звуки, краски и запахи, и где-то под этими обломками сейчас лежала его прижатая к земле душа. Вероятно, оттого появление Камры казалось чем-то немыслимым, граничащим с фантазией. Но, вопреки присутствию самого близкого человека, Джексон оказался растерян и напряжен. Любимая женщина увидит его в столь жалком положении — какой позор, какое унижение! — Мистер Джексон попросил воспользоваться уборной, сейчас он вернется — пояснил полицейский, когда Камра вошла в камеру для свиданий. Она тяжело вздохнула и скрестила руки на груди, но ничего не ответила. Еще пару минут она в силах подождать. Ожидание длилось не долго, и когда дверь, наконец, распахнулась, сердце замерло. Майкла, почти бесчувственного, ввели в камеру. Первое, что стало ощутимым для него, это нейтральный запах. Стены здесь были выкрашены в потускневший, но все еще теплый бежевый цвет. Белёный потолок с причудливой паутиной трещин заметно освежал пространство. Из мебели два стула да небольшой столик. — Майкл! — его имя прозвучало как молитва, в которой слышался весь спектр чувств: и глубокое, непосильное человеческим меркам отчаяние, и дикий страх, от которого, казалось, дрожал даже воздух, и такая всеобъемлющая, жертвенная любовь. — Господи! Майкл! — Камра бросилась к нему, но мужчина отпрянул назад, словно являлся источником какой-то неведомой опасности. — Что такое? — Камра... — он всё еще не верил в происходящее и не протягивал к ней руки. — Не надо... — Что с тобой? — такая реакция не сколько удивила, сколько обескуражила. Она попыталась заглянуть ему в глаза. Бесполезно. — Могу я остаться с мужем наедине? — попросила Камра. Офицеры переглянулись. — Конечно, миссис Джексон — Мужчины закрыли помещение на ключ, и ушли. Наступила тишина, и в этой тишине они остались одни.       Майкл стоял в углу камеры, он не бросился к ней, по-прежнему даже не протянул руки. Он просто смотрел. Его взгляд был широко раскрыт, он ловил, сканировал, не веря. Между ними возникла невидимая стена всего пережитого за эти часы: стыда, унижения, боли и животного страха. Как подойти? Как прикоснуться? Он был испачкан этим местом, его вонью. А она — нет. Она была чистой.       Камра не делала резких движений. Она увидела не мужа, а загнанного, испуганного зверя, который узнает ее, но боится поверить. Она сделала один маленький, бесшумный шаг вперед. — Майкл... — Камра...       Эта пауза, растянувшаяся между ними, стала невыносимой. Видеть своего Маэстро таким сломленным и затравленным, больнее, чем ложиться под нож хирурга без анестезии. Не выдержав, Камра бросилась к нему. Один стремительный шаг, безоглядный порыв, и вот её руки уже обвили его шею, а тело прижалось к застывшей фигуре. Она готова принять на себя всю его боль. Словно побитый пёс, Майкл коротко и вымученно простонал. Его тело на мгновение окаменело, он не ответил на объятие, а руки беспомощно повисли по бокам. Он был шокирован этим внезапным вторжением в его кокон страха.       И вот, Майкл вдохнул...Сложный древесный аккорд, с теплым, сливочным, чуть сладковатым подтоном. Сандал. Этот аромат обрушился на него, словно поток незримого солнечного света, он стал ключом, который открыл потаённую дверь в его сознании, напомнил об уютных вечерах, о нежном пробуждении в лучах утреннего солнца, о пикниках под пышной кроной Дарующего дерева, и музыке в ночи, которую он писал, переполняясь вдохновением. Прошло меньше суток, как он не видел Камру, но казалось, прошла уже не одна тысяча лет, и он, успев позабыть родной аромат, запачкался гнилым воздухом. Воистину, великое счастье вдохнуть запах рая именно сейчас, в минуту, когда душа, зажатая в тюремные оковы, изнывает от отчаяния, когда весь мир ополчился против, когда надежда тлеет, словно маленький уголек в потухшем костре! Он вдыхал всё глубже и глубже, с жадностью зарываясь лицом в её шею, в то место, где бился пульс, где этот аромат был самым сильным, самым сладким. Каждый глоток воздуха, несущий в себе частицу сандала, служил глотком живительных вод. Тошнотворная вонь, страх, унижение — всё это не исчезло, но отступило на второй план, затянутое этим тёплым, бархатным покровом. Впервые за долгие часы его лёгкие расправились не в судорожном спазме, а в блаженном, почти забытом чувстве покоя.       Я впился в неё. Не просто обнял — провалился. Не смотря на дикую боль в руках мои пальцы вцепились в ткань её пиджака, как тонущий в спасительный круг. Я боялся, что если разожму руки — меня смоет волной этого смрада, сломает, растворит в липкой, чужой, отвратительной грязи. Я дрожал — мелкой, позорной дрожью загнанного зверя. Но она... Она держала.       Её рука на моей голове — не гладила, не утешала. Прижимала. Твердо. Без колебаний. Как будто говорила: Я здесь. Я твой фундамент. Рухни — я выдержу. Единственная правда в этом кошмаре.       Я зарылся глубже, губы коснулись её шеи. Аромат сандала проникал в каждую клетку моего тела, он был напоминанием о том, кем я был когда-то, вливался в кровь, и, растекаясь по жилам, гасил пожар паники в груди. — Камра, мой Лунный свет, ты здесь...— губы задрожали, но Майкл не позволял себе плакать. Дрожащими руками он коснулся талии своей жены. — Да, Майкл, да, мой Маэстро, я с тобой, я рядом! — она гладила его по спине, аккуратно запускала пальцы в парик. Отпрянув, нежно и трепетно целовала щеки и губы. Заглядывала в глаза, пытаясь отыскать в них тот прежний озорной блеск, отражение мечты об исцелении всего мира. Но его не было. Этого блеска, этого света не было. И ведь понадобилось всего несколько часов, чтобы погасить этот свет. Мучимый неизвестностью, он ступал на борт самолёта, а затем проходил путь от порога полицейского участка, за которым оставалась жизнь, до решётки, что лишала его свободы. Каждый шаг вглубь этого коридора по крупице отбирал у него достоинство, пока от целого человека не осталась лишь затравленная тень. — Твой аромат, Камра...— он еще раз ткнулся носом в ее шею и волосы — Боже! Как я скучал по нему! — подобие улыбки отразилось на лице женщины, символ их семейного рая пробивался сладостным шлейфом сквозь духоту тюремной камеры. — Как ты, Майкл? — выдержав паузу, спросила женщина. — Я в порядке... — Когда они тебя выпустят? — Не знаю — помотал головой Джексон. — После допроса, они взяли отпечатки пальцев, сделали фотографии, и я попросил воспользоваться уборной, но они закрыли меня там и сказали ждать. Сорок пять минут я там был, пока ты не пришла...О, Камра...— вздохнул он, закрывав лицо руками. — Что?! — ее шок разрастался, словно пламя из крохотной искры. Осознание истины ударило в голову так быстро и так отрезвляюще, словно снежный ком запустили в висок: все то время, пока она ожидала встречи, муж находился не на допросе. Над ним просто напросто издевались. — Боже! — она сжала веки, губы стянулись в нитку. — Какие же мрази! Но не переживай, я заберу тебя отсюда, и я...— внезапно ее взгляд упал на запястья мужа. — Что это такое, Майкл?! — Подняв руки, Камра ужаснулась — области запястья и выше были покрыты одной большой, темно-коричневой гематомой. — Они вывернули мне руки, сцепили наручниками так сильно, что мне больно двигаться... — Что?! — вспыхнула женщина. — Твоего мужа унизили, Камра, растоптали...— в глазах Джексона задрожали слёзы, он чувствовал себя таким жалким, что хотелось просто провалиться сквозь землю. Его жена, его Лунный свет не должна была видеть всего этого бесчестия. — Господи...— прошептала Камра, расцеловывая и орошая слезами гематомы, что остались у него после задержания. — У тебя такой жалкий муж, Камра — Что ты говоришь, Майкл? Изверги, что покалечили тебя, обязательно ответят, если не перед законом, так перед Богом точно! А ты, был, есть и будешь для меня моим Маэстро! Где бы ты ни находился, во что бы ни был одет, ты никогда не потеряешь своего достоинства! Знаешь, почему? — Майкл промолчал, ожидая ответа на риторический вопрос. — Потому что бриллиант, упавший в грязь, все равно остается бриллиантом!       Майкл ничего не ответил. Не потому, что не верил ее словам, а потому, что они утонули в нем, как камень в воде, достигнув самой глубины его израненной души. Они присели на стулья, и он опустил голову ей на плечо. Так они сидели несколько бесконечных мгновений, в тишине, нарушаемой лишь дыханием. Вдруг взгляд Джексона, блуждавший по серому полу камеры, внезапно зацепился за ее ступни. — Камра... — его голос прозвучал тихо, но в нем чувствовались нотки неподдельного удивления. — Твои... твои ноги. Где твоя обувь? — Он опустился на колено и посмотрел на ее босые, испачканные в пыли ступни с таким ужасом и болью, будто видел кровоточащую рану. Камра посмотрела вниз, она уже и забыла, что прибежала сюда без каблуков, а когда нашла мужа в столь плачевном состоянии, и вовсе не вспомнила о диком жжении под ногами. — Я торопилась к тебе...Наш автомобиль попал в пробку. Я не могла ждать...А туфли мешали. Вот я и... — Это того не стоило, — забеспокоился музыкант. — Ты могла пораниться...А если бы стекло попало в ногу? — Всё хорошо. Могу ли я думать о своих ранах, когда тебя так безжалостно распинают? — Я уже никогда не обрету покоя. У меня не будет нормальной жизни — жаловался певец. — И сил больше не осталось. — Нет, Майкл! Мы будем бороться! — Камра крепко встряхнула его за плечи, надеясь вселить уверенность в то, что лучшие дни еще наступят. — Вся моя жизнь - это борьба — процедил он, и голос его был ровным, монотонным, как зачитанный сухой отчёт, без единой нотки дрожи — Всю жизнь мне приходится доказывать, что я чего-то стою, что я не являюсь монстром, что могу болеть, как все нормальные люди, что написанное в газете, не всегда является правдой!       Майкл говорил, но не один мускул не дрогнул на его лице, слова, которые, казалось, должны вырываться с криком, падали на пол мёртвыми грузом. Он мысленно перебирал картотеку своих воспоминаний — вот заголовки газет, вот осуждающие взгляды, вот шёпот за спиной, вот первое предательство, вот второе. Но папки с этими событиями были пусты. Он видел факты, констатации, но не мог вызвать в себе связанные с ними чувства. Гнев? Певец знал, что он должен был быть. Боль? И она там была. Но сейчас он ощущал себя проводником, через который проходила голая, обезличенная правда его биографии, лишённая эмоционального заряда. Все эмоции будто бы оказались стерты из его памяти, или он не мог состыковать, к каким событиям они относятся.       Боже! Что люди с ним сделали? Нескончаемая полоса трагедий проносится в моей голове.       Побои и унижения со стороны отца, вечный страх оказаться наказанным, постоянная гонка в необходимости, да, да, именно в необходимости быть идеальным артистом. Тяжелые травмы и ожоги, — не повод для сострадания, это повод для новых заголовков и сплетен. Следом обвинения в расизме, угрозы, насмешки, болезни, страхи, одиночество, бессонные ночи, стресс. Рядом сотни "друзей", которые стоят с занесенным в руке кинжалом, готовым в любую минуту вонзиться в его спину, за дверями — миллионы поклонников, желающих разорвать его на куски и получить заветный трофей. Унизительные осмотры, обыски потехи ради, суды, ненависть, проклятия...Жестокость, которую проявили служители закона, даже не узнав правды...Будет ли конец его страданиям? Боже, не слишком ли это много для одного человека? — Мистер и миссис Джексон, — послышался голос. Камра, вынырнув из оцепенения, обернулась. Дверь в камеру открылась с раздражающим скрипом. К ним вошел адвокат. — Мистер Герагос, как обстоят дела? — спросила она, находясь в полной растерянности. — Миссис Джексон, буду с вами откровенен, — адвокат перевел взгляд на Майкла. — Дело приобретает крайне серьезный оборот. Нам предстоит детально изучить материалы обвинения и провести собственное расследование. Ну, а сейчас, спешу сообщить вам, что вы можете быть освобождены под залог в размере трёх миллионов долларов, а ваш паспорт будет изъят.       Очень скоро Джексон вместе с супругой покинули полицейский участок. Встречаемые толпой фанатов и журналистов, они не показали ни слез, ни отчаяния, ни страха, хотя нервы уже были на пределе. Собравшись с силами, Майкл посылал поклонникам воздушные поцелуи, из двух пальцев — указательного и среднего, показывал символ победы Камра, шагая рядом с мужем, осознавала одно: никто из стоящих здесь даже не догадывается, сколько сил ушло у Майкла на то, чтобы улыбнуться публике и скрыть чудовищную боль внутри.       Они сели в автомобиль под крики толпы. Одни жаждали правды, другие немедленного оправдания и освобождения. Как только дверь захлопнулась, Майкл шумно выдохнул. — Мистер Герагос, — обратилась Камра к адвокату. — Что хотят Арвизо? Тоже денег? — Нет, они хотят уголовного процесса... — Серьезно? — К сожалению, да. Законодательство было изменено, и теперь, чтобы претендовать на денежную компенсацию, им сначала необходимо доказать в суде факт уголовного преступления. — Уголовное преследование... — Майкл покачал головой, с трудом подбирая слова. — Но я ничего не сделал. Марк, ты же знаешь, я никогда не причинил бы вреда ребёнку. — Я верю вам, мистер Джексон. Однако, теперь нас ждет долгая борьба — твёрдо сказал Герагос. — И еще, как я сообщал Раймоне Бейн, обыск в Неверленде был проведён с максимальным размахом. Команда Снеддона провела там более тринадцати часов. Я настоял, чтобы присутствовали ваши доверенные лица, и был составлен подробный протокол изъятия. Но, должен предупредить, картина... неприглядная.       Майкл, до этого молчавший, сжал кулаки. — Они перевернули всё вверх дном, да? Мои студии? Детские комнаты? — К сожалению, да, — кивнул Герагос, его голос был ровным и деловым, но в глазах читалось понимание тяжести ситуации. — Они действовали грубо. Мы уже готовим ходатайство о процессуальных нарушениях. Но сейчас важно другое. Они изъяли определённый набор вещей, который многое говорит нам о стратегии обвинения. — Что они изъяли? — спросила Майкл. — Жесткие диски с компьютеров, постельное белье и одежду, ваши личные дневники и фото... — Что они могут найти там, если Арвизо уже много месяцев не было в Неверленде? Что за глупость? — усмехнулась Камра. — Полагают, что можно найти следы других жертв... — Они обломают зубы — огрызнулась Камра — и ничего не найдут! — Тем не менее у нас целый фронт работы. Во-первых, мы атакуем сами методы обвинения. Мы подадим жалобу на чрезмерно широкий ордер на обыск. Мы заявим, что это была не поисковая операция, а показательная порка, попытка запугать и унизить. Мы обнародуем масштабы этого вторжения, и пусть общественность сама увидит, как с вами обращаются. — А во-вторых? — поинтересовался Джексон. — А во-вторых, — твёрдо сказал Герагос, — пока они роются в ваших старых фотографиях, мы уже роемся в прошлом семьи Арвизо. И я скажу вам прямо: то, что мы находим, — их история с JCPenney, несоответствия в показаниях, финансовые мотивы — всё это может быть интересно суду.       И тут Майкла прошибло. Много месяцев назад об этом подозрительном судебном деле его предупреждал Крис Такер, но он тогда не поверил в то, что эти дети способны лгать. Как же наивен он был! Разочарование оказалось весьма болезненным. — Что ж, приступайте — подытожила Камра. — Прошу вас, докладывайте нам о любой мелочи. — Конечно — кивнул адвокат. — Мистер Джексон, куда мы едем? — спросил вдруг Билл, садясь за руль авто. — К детям...Где они, Камра? — Грейс отвезла их к брату. Не волнуйся, они в безопасности. — Мы не поедем в Неверленд? — Нет, не сегодня...Я не хочу туда...Не смогу там быть... — Я понимаю — Камра сжала ладонь мужа. — Билл, ты знаешь дорогу... — Да, миссис Джексон.       Мариам встретила нас радушно, расцеловала, точно родная мать, и пригласила отобедать, на что Майкл ответил категоричным отказом. Брайана дома не оказалось, он улетел в командировку и должен был вернуться через два дня. Дети и мои племянники тут же бросились ему на шею, уговаривая поиграть в прятки, но он, извиняясь, сообщил им, что очень устал и хочет отдохнуть. Ариадну, которая прибыла в дом Брайана всего лишь на полчаса позднее нас, он тоже встретил достаточно холодно, всего лишь обнял, и осведомившись о ее делах и здоровье, попросил Мариам показать ему место, где он мог бы передохнуть. Ари единственная, кто понимал всю серьезность ситуации, и не скрывала своих переживаний за отца.       Весь день Майкл оставался безразличен абсолютно ко всему, он ни ел, ни пил, даже не делился тем, что творилось у него внутри. Хотя мне и без слов было понятно, что он сломлен, но я предпочла бы видеть, как его эмоции выходят наружу, освобождаются. Пусть бы истерил и кричал, высказывал каждую свою мысль, пропитанную болью, — я готова слушать, я готова разделять его крест. Меня пугает его молчание. Что если он боится теперь довериться даже мне?       Почти три часа он сидел в нашей спальне, которую для нас подготовила Мариам, не проронив ни слова и поджав колени к животу, как младенец в утробе матери, — очевидно это была единственная оставшаяся у него форма защиты. Я несколько раз отходила от него, чтобы покормить детей, искупать и уложить их спать, но, возвращаясь, обнаруживала, что картина не менялась. Он даже не изъявил желания прочитать детям сказку на ночь или спеть колыбельную, хотя обычно обожал это делать.       Я позвонила доктору Гарри и рассказала свои опасения. Стресс вкупе с с бессонницей и голодовкой вот-вот подорвут и без того шаткое здоровье моего Маэстро. Нужно было срочно что-то предпринимать! Господи Боже, что мне делать? Майкл безумно ранимый человек, ему в жизни выпало не мало страданий, и это никогда не проходило бесследно. Мне страшно представить, как отразиться на нем предательство Арвизо — будь они не ладны. И суд...Господи! Это же убьёт его!       Часы пробили одиннадцать, когда я снова зашла в спальню и обнаружила, что Майкл исчез. Создатель земли и неба! Куда он мог пойти в такое время? Вряд ли захотел отужинать. Я бросилась в ванную комнату, но и она оказалась пуста. Сколько бы ни звала, не искала, он не откликался. И тут в окно я заметила одинокую фигуру, бродящую по территории. Это был он. В одном домашнем халате я кинулась на улицу. Едва я открыла дверь, как в лицо дунул прохладный ветер. — Майкл! — в ответ ноль реакции. Словно завороженный какой-то прелестной, но неумолимо удалявшейся от него картинкой, что возникла перед взором, он уходил всё дальше и дальше. Мне хватило секунды, чтобы понять, — он не знает, куда идет и зачем, ему просто жизненно необходимо совершить хоть какое-то действие, чтобы ощутить себя живым, даже если это просто медленные шаги в никуда.       Видит Бог, будь у меня сила и власть, я бы за пару секунд уничтожила всех — и Башира, и Снеддона, и Арвизо и всех остальных подлых шакалов. Они причинили боль не просто моему мужу и отцу моих детей, они медленно и извращенно уничтожали самого любящего человека на этой земле. Им так нравится играть судьбами других людей, так нравится видеть их в жалком состоянии? Ах, Создатель, дай мне сил для отмщения!       Быстрыми шагами следую за Майклом, чувствуя, что забыла надеть обувь. Видимо, ходить за ним босиком становится моей традицией. Догоняю его и преграждаю путь.       Господи! Господи!       Не помню, чтобы когда-то слышала оглушительный треск собственного сердца в груди в миг, когда заглянула ему в глаза. Мой Майкл, мой любимый Маэстро, покорившись моему бессловесному требованию остановиться, устремил на меня взгляд, полностью окутанный слезами. Но напугала меня, отнюдь не кровь души, ведь это нормальная реакция на боль, а эта глубокая отстраненность, он словно ушел "вглубь себя" и там подвергается незримой казни. Очертания его зрачка и радужки размыты, они стали расплывчатыми, как сквозь толщу воды и свет в его глазах не отражается четким бликом, а расплывается в сияющие, искаженные пятна. Когда нижнее веко, подобно чаше, переполнилось, слезы прорвались и непрерывным потоком покатились по щекам. Брови, сведенные и приподнятые к переносице, образовали морщины. Уголки губ безвольно опущены вниз, они предательски подрагивали, выдавая внутреннюю борьбу между желанием сдержать рыдание и выпустить его на волю. — Прошу, Майкл — тихо прошептала я, смахнув со щеки такую хрупкую, но полную парализующей боли, слезу. — Не сдерживай себя...— И тут я дала своим слезам волю, раньше, чем это сделал Майкл. — Освободи свою боль...Отпусти её... — Я обняла мужа так крепко, как только умела, насколько мне хватало сил. Сначала меня оглушал только собственный вой, но через несколько секунд я почувствовала мелкие содрогания плеч Майкла, и следом его всхлипы, которые становились всё громче и громче.       И тут бомба замедленного действия взорвалась. Хранившая молчание весь день, его душа выпустила боль. Майкл упал на колени прямо на землю, по которой час назад прошелся крепкий ливень.       Сначала это был низкий, глухой стон, вырвавшийся из самой глубины его существа — звук, который разрывал его изнутри. Тело начало сильно сотрясаться от беззвучных, удушающих рыданий. И тогда хлынуло всё: горькие, надрывистые всхлипы, смешанные с хриплыми, бессвязными словами. — За чтооо?!... — надрывно взвыл он, пальцы накрепко впились в ткань моего халата, словно это была его единственная спасительная соломинка, что могла вытянуть его из стремительно разрушающегося мира. — За что, Камра?!...— Он ткнулся лбом мне в грудь, из его напряженного горла рвался душераздирающий крик, но он старался сдерживать его. Быть может, не хотел показывать всю бездну отчаяния, в которой сейчас барахтался в одиночку. Я не хотела, чтобы он геройствовал, тем более передо мной. Я хотела, чтобы ему стало хоть немного легче. — Отпусти боль, Майкл...— и тут произошло нечто неожиданное для меня. Мой Маэстро ухватился обеими руками за мою ладонь, сжал ее так сильно, что я едва не вскрикнула, но сумела стерпеть. Дикий крик, какого мне еще не доводилось слышать, разорвал тишину.  Если бы деревья и цветы могли слышать, они, наверняка бы оглохли. — Да, Майкл, я с тобой. Я рядом — озвучила я его мольбу. — Я не могу... — выдохнул он, и его тело обмякло, стало невыносимо тяжелым, будто вся воля, державшая его все эти недели, испарилась. — Я больше не могу, Камра... У меня нет сил... — Знаю, милый, знаю, — я прижимала его крепче, гладя растрепавшиеся на ветру волосы, целуя в мокрый от слез висок. Мои собственные рыдания постепенно стихли, уступив место нежности. — Плачь. Выпусти все. Я с тобой. Я всегда с тобой. — Камра, я бы никогда...Никогда... — Что? Что ты хочешь сказать, Майкл? — не сразу поняла я. — Я бы никогда...не причинил вреда ребёнку... Ты мне веришь?       Господи! Что он говорит? Почему он оправдывается передо мной? — Майкл, зачем ты говоришь мне об этом? Неужели ты думаешь, что я не верю тебе? Мне вовсе не стоит доказывать твою невиновность! — В глазах всего мира я монстр теперь...Почему не в твоих? — Я — не весь мир. Я твоя жена. Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни был! Как тогда, десять лет назад, я встала за тебя горой против всего мира, так и сейчас встану! Даже не сомневайся! Правда восторжествует! Я верю и ты верь! — О, Камра — его губы дрогнули и он резко прижался ко мне, как сын к матери. — А теперь давай, поднимайся...Вставай. Идем в дом.       Выдохнув в ночное небо остатки невыплаканной боли, Майкл поднялся. Кое-как мы добрели до спальни. Всю ночь он ворочался, мучимый страхом за дальнейшую судьбу, и только когда уже пробило четыре утра, и он всё еще не сомкнул глаз, я прибегнула к отчаянному действию, от которого долгое время сама же отучала Майкла: дала ему выпить таблетку снотворного.