Часть 2. Глава 35. Падение короля

      Вы видели когда-нибудь, как выглядит по-настоящему разрушенный мир? Это не раскиданные вещи, не разбитая посуда, даже не дома, взорванные до основания. Нет. Это — тишина, которая гудит в ушах громче любого грома, а всё потому, что трескается и осыпается внутренняя архитектура души. Все опоры, все зеркала, в которых ты узнавал себя, все фонари, освещавшие путь — всё разом гаснет и обращается в пыль.       Разрушенный мир можно увидеть в отстраненном взгляде — он подобен полю после страшного пожара: форма рельефа сохранилась, но жизни нет. Майкл стал именно таким. Он смотрит, но не видит. Свет в его глазах не задерживается, не играет, он проходит насквозь и теряется где-то в пустоте за зрачками, а улыбка гаснет, едва дрогнув в уголках губ. Иногда я ловлю этот взгляд на себе — и мне становится холодно. О чем думает мой Маэстро? Быть может, он ежеминутно прокручивает в голове события, ищет причину всего произошедшего, старается понять, где он допустил ошибку в отношениях с теми, кому он помогал, и как так получается, что человек — высшее творение Господа, становится порой страшнее зверя? А может, сработал защитный механизм в его сознании и теперь мыслей вовсе нет? Боже! Иногда мне начинает казаться, что мой Маэстро меня не узнает! Он смотрит на меня механически, как сканер, который считывает штрих-код. Без тепла, без вспышки радости «это ты!». Просто констатация факта: объект „жена“ находится в радиусе пяти метров.       Я вынуждена наблюдать угасание — его тихий апокалипсис личности, и это убивает меня. Вернуть его к жизни не помогают даже слёзы, сколько бы он ни плакал, не изливал свою боль и гнев, легче не становится. Вот оно, разрушение. Когда из человека не выдергивают душу с криком — ее выдавливают по капле, пока внутри не останется лишь вакуум, идеальная, беззвучная пустота. И ты, любящий, стоишь перед этим вакуумом с охапкой своих живых чувств и понимаешь, что их некуда больше положить. Что твой самый родной человек стал чёрной дырой, которая поглощает твой свет, твое тепло, твои слова, не оставляя ничего взамен. Ни злобы. Ни просьбы о помощи. Ничего.       Когда я вернулась в комнату, Майкл, сидя у окна в пижаме и тапочках, молча наблюдал за тем, как шелестят ветви деревьев, а капли дождя медленно сползают по стеклу, рисуя незамысловатые узоры. Я заметила, как он нервно потирал ладони. И я прекрасно понимала причину его беспокойства. Нам нужно было поехать в Неверленд, ведь как никак, это все еще наш дом, наш поруганный рай. — Майкл, милый — обратилась я. — Завтрак готов... — О, Камра, — он дёрнулся, в глазах я мгновенно прочла испуг. — Я...Поем позже... — Ты и вчера так говорил — вздохнула я. — В итоге, так ничего и не поел. Тебе нужны силы... — Но я не хочу...Я правда не голоден... — Милый, — я подошла к нему, обняла со спины и поцеловала в щеку. — Я знаю, тебе сейчас очень тяжело. Но прошу, не сдавайся. Мы должны бороться. Если ты опустишь руки, то порадуешь своих врагов. Ради меня, ради наших детей, прошу...Сделай это, м? Я приготовила твои самые любимые блюда. — Хорошо — он сжал мое запястье. Взяв мужа за руку, я повела его на кухню, где нас уже поджидала Мариам. — Майкл, присаживайся. Одну минуту — невестка быстро разложила по тарелкам творожную запеканку с клубникой, разлила по чашкам ароматный чай. — Дети уже в школе? — спросила я. — Да, уже убежали — ответила Мариам. На несколько секунд повисла тишина. Майкл присел за стол, сжавшись, словно маленький ребенок, который впервые пришел в гости к незнакомым людям. — Майкл, я приготовила еще горячие бутерброды. Желаешь попробовать? — обратилась Мариам. Я видела, что она тоже испытывала некий дискомфорт, но не потому, что она поверила в обвинения, не потому была против появления нежданных гостей, — нет, она попросту не могла подобрать слов утешения для моего мужа. — О, нет, спасибо — тихо ответил он, разглядывая завтрак на тарелке. — Мне и этого много... — Я думаю, ты справишься...Итак, давай...— она вдруг ободрилась, делая вид, что никакой трагедии не произошло, присела напротив, взяла нож и порезала запеканку на маленькие кусочки.— Смотри, ты должен съесть каждый кусочек. Вот этот за Камру, этот за меня, а эти за ваших детишек. — Мария, я же не маленький ребенок — сдавленно ухмыльнулся он. — Да неужели? Ты куда больший ребенок, чем кто бы то ни был в мире! — взгляд Майкла, ранее устремленный в тарелку, вдруг резко поднялся на Марию. Эти слова тронули его. — Кушай. Приятного аппетита — сказала с искренней улыбкой невестка. — А я пойду, нужно с бельем разобраться. — Вы еще не наняли прислугу? — спросила я. — Еще нет, пока много денег уходит на ремонт в доме, да и дети растут. Брайан только недавно вернулся в бизнес. Но думаю, со временем...— Мариам улыбнулась и направилась к выходу. — Мне помочь? — я вдруг почувствовала себя жутко неудобно. У нее и без того не мало хлопот, а тут еще мы свалились целой гурьбой. Подорвавшись из-за стола, я бросилась за ней. — С ума сошла? — тихо прошептала она, схватив меня за плечо. — Оставишь его одного здесь? — Мариам взглянула на Майкла таким жалостливым взглядом, что мне и самой вдруг стало стыдно. Бросить мужа завтракать в гордом одиночестве в минуту, когда все его мысли пропитаны страхом неизвестности, — непростительное преступление. Я вернулась. Майкл продолжал молча ковыряться в тарелке и с трудом пережевывал еду. В какой-то момент он вдруг остановился, и, не поднимая глаз, тихо сказал: — Мы стесняем их...Нам нужно уехать — Не переживай, все хорошо. Дом большой — ответила я, делая глоток чая. — Мариам, наверное, думает, что я...правда делал все те ужасные вещи... — Если бы это было так, Мариам нас бы даже не пустила на порог дома — не согласилась я. — Когда приедет твой брат, всё может измениться — продолжал спорить Майкл. — Перестань — я старалась как можно ласковее пресечь его страхи. — Нас никто отсюда не выгонит. — Вас...Нет...Тебя и детей...А я? — Меня прошибло в пот. Что, если Брайан и правда снова поверит сплетням, что если история повториться и брат приложит все усилия, чтобы разлучить нас? Страх Майкла был небезоснователен, много лет назад его уже вышвыривали за дверь. — Майкл, — я взяла его ладонь и крепко сжала. — Я с тобой, я рядом! Там, где нет места тебе, нет места и мне. — Я посмотрела на его незажившие гематомы на запястьях — свидетелей немыслимого унижения человека, которому еще не вынесли приговор. — Позволь, я смажу твои раны — не дожидаясь ответа я взяла с полки мазь и выдавила немного прохладной, белой массы на палец. И замерла на секунду, глядя на эти отметины. Фиолетово-лиловые пятна под тонкой кожей. Здесь виделся весь ужас тех минут: железный холод, врезающийся в тонкую, бледную кожу, следом грубое усилие, выворачивающее суставы и как итог — еще одна причина для бессонных ночей. — Я знаю, что они думают, — тихо сказал Майкл, глядя, как мои пальцы осторожно втирают мазь. — Что эти синяки — это… справедливость. Что я получил по заслугам. — Пусть думают, что хотят. Перестань думать о том, какое мнение складывается о тебе у других людей. Они не захотели слушать тебя, так пусть пребывают во лжи. — Судя по всему, им было мало Неверленда. Нужно было и меня сжать так, чтобы дышать не мог. — Слова Майкла полоснули мое сердце, но я промолчала. Слёзы подступали к глазам. — Всё заживет, Майкл — выдержав паузу, только и смогла выдавить я. — Раны на руках заживут, ты права. Но как быть с теми, что в душе? — вопрос не то что бы настиг врасплох, но заставил задуматься. — Время все лечит, милый. Тот день забудется. И Неверленд тоже станет прежним, когда мы вернёмся туда. В конце концов, это наш дом! — Нет, Камра — он отпрянул, вытащив руку из моей ладони. — Это место больше не может быть нашим домом...Мы не вернемся туда... — Что? Майкл...Ты не хочешь возвращаться в Неверленд? — Это место осквернили...Единственное место, где я мог быть счастлив, превратили в руины...Там больше никогда не будет слышен смех детей... — Но там все наши вещи, много ценностей...Там...наш...рай — Майкл снова поднял на меня глаза. Всего на мгновение в них мелькнул блеск. Конечно, он не мог просто так взять и забыть счастливые моменты,пережитые там. — Нас изгнали из рая, Камра — выдержав паузу, ответил Майкл. Он произнёс это с таким тихим драматизмом, с такой твердой ясностью, как врач, объявляющий неизлечимый диагноз. На секунду представив, что мы потеряли дом, я ощутила, как внутри меня ломались рёбра. Отставив пустую тарелку сторону, Майкл поднялся из-за стола и направился к выходу. Опустошенная этими словами, я смотрела ему вслед. Он был прав. Безнадёжно, ужасающе прав.       Я сижу на краю кровати и слушаю, как бьется мое сердце. Оно стучит слишком громко, наверное, его слышно за дверью. Еще один звук, который я выдам наружу и побеспокою кого-нибудь. В этой комнате веет свежестью и чистотой, она такая уютная и светлая, но...чужая. Стены, мебель, даже цветы — всё является напоминанием о том, что я в гостях. Не дома. У меня больше нет дома.       Стены здесь не знают меня. Я — инородное тело в этом аккуратно сложенном мире. Мариам вежлива, но я вижу, как ее взгляд скользит по мне и в нем отражается жалость. Она не знает, куда деться от этой… неловкости, что я принес с собой. Мое присутствие наверняка пугает её, ведь всюду, куда ступает моя нога, вскоре неизменно тянется шлейф, собранный из ненависти, насмешек и позора. Эта семья рано или поздно пострадает из-за меня.       Я прижимаю ладони к лицу и дышу в них. Я должен исчезнуть или хотя бы найти способ занимать меньше пространства. Не говорить. Не двигаться. Не дышать громко. Стать максимально незаметным. А лучше всего подыскать себе иное место. Да, так будет правильно. Беру телефон и набираю номер Раймоны. — Да, мистер Джексон — ответила женщина буквально через пару секунд. — Раймона, доброе утро — тут я замер, растерялся. Я собирался просить ее подыскать мне дом...Как же дико это звучит. Подыскать...дом! — Я слушаю, мистер Джексон. Говорите — ее голос вернул меня к реальности. — Раймона, мне нужна твоя помощь... — Что случилось? — Мне нужно подыскать дом... — выдавил я. Сердце провалилось в бездну. Неужели я правда это говорю, неужели признаю поражение и никогда не смогу вернуться в свой рай? — Что?! — Не задавай вопросов, пожалуйста. Просто найди мне и моей семье дом. Желательно, чтобы там было не менее пяти-семи комнат. — Понятно. А на какой срок? — Оу, срок...? — я снова встал в ступор. — На долгий... — На полгода, год? — На год... — Хорошо, я поняла вас, мистер Джексон. Но вы сами понимаете, потребуется... — О деньгах не беспокойся.       Сегодня дорога в Неверленд, всегда бывшая путешествием в земную сказку, была похожа на путь к месту казни. Я не стала заставлять Майкла ехать туда, потому что знаю, что увиденное может окончательно его убить. Он совсем перестал улыбаться, а если и делает какие-то попытки, то не трудно заметить, что за улыбкой кроется не радость, — за ней таится мучение.       И вот, ворота открываются. На первый взгляд - ничего не изменилось, деревья на месте, карусели тоже. Мы проезжаем по территории, и мне становится всё страшнее приближаться к порогу своего собственного дома. Там меня уже встречает прислуга и начальник охраны — Майк Ла Перрук. — Приветствуем вас, миссис Джексон — проговорил он. На их лицах отражалась тень скорби, очевидно, что за дверями меня ожидал хаос. Я кивнула им в знак приветствия, от волнения все пересохло в горле. — Мистер Джексон не прибыл? — Нет, Майк — прорезалось у меня. — Вы уверены, что хотите это видеть? — спросил начальник охраны. Я снова ответила легким кивком. Слёзы рвались из глаз, но я насильно сдерживала их.       И вот дверь открылась. Я сделала первый шаг в наш поруганный рай. Первый признак того, что здесь побывали недоброжелатели, отпечатался не на стенах и не на полках, а под ногами — это утоптанный грубыми офицерскими ботинками пол. Высохшая земля хрустела. Я прошла вперед минуя пустой коридор. Сердце знало маршрут ещё до того, как его проложил разум: второй этаж. Наверняка, главной их целью была спальня и рабочий кабинет. На бегу замечаю свезенные ковры. И вот, я подхожу к двери творческой комнаты, которую, — это сразу заметно, взламывали.       О Боже! От шока я едва не теряю равновесие и прислоняюсь к косяку. Воздух вышибло из лёгких, а слова растворились где-то в горле, оставив лишь немой ужас. Кабинет Майкла, тот самый, который он много лет назад старался поддерживать в чистоте и порядке ради памяти обо мне, тот самый кабинет, где он писал Лунный свет Маэстро, теперь был похож на поле, по которому прошелся торнадо: дверцы шкафов раскрыты настежь, выдвинутые ящики свисали набок и из них небрежно торчали бумаги и какие-то коробки, книги и журналы раскиданы на полу, несколько мягких игрушек зарыты под рубашками Майкла, статуэтка в виде балерины, стоящая на тумбе, опрокинута. Я смотрела на весь этот хаос, и мой душевный крик, безмолвный и оттого ещё более пронзительный, не сумевший вырваться наружу, был похож на плачь скрипки, смычок по струнам которой скользит бесконечно долго.       Мне так хотелось кричать! Это была единственная эмоция, что разрывала меня на части. Слёзы градом потекли по щекам. Что они сделали?!       Господи!!! Что они сделали?!       Душа рвалась на лоскуты, словно ткань в руках портного. Но вот, перед взором мелькнуло нечто до боли знакомое, бесконечно ценное и значимое сколько не для меня, сколько для Майкла. Небольшая шкатулка. Обогнув расставленные поперек комнаты стулья, я подошла к рабочему столу. Вот она, маленькая сокровищница моего Маэстро, в которой он долгие годы хранил вещи, напоминающие ему обо мне: вуаль, подвеска в виде ангельских крыльев, диск с колыбельной и...стихи на песню Лунный свет Маэстро. Стою, пораженная мыслью: как так вышло, что они не тронули ее, даже, судя по всему, не открыли. Не заметили? Посчитали чем-то бесполезным? Удивительно.       Это я заберу с собой.       Невыносимо больно видеть эту комнату, где творил мой Маэстро, в таком плачевном состоянии. Неверленд был для Майкла раем, а эта комната — храмом его души. Едва сдерживая слёзы, я шагаю дальше — туда, где по мнению многих совершались самые страшные преступления. Дверь открывается, и я снова застываю, словно ледяная глыба. Над постелью совершена расправа: матрас исчез, подушки, эти молчаливые свидетели снов, сейчас, словно ненужный хлам валялись на полу, содержимое бельевых шкафов вывернули наружу, будто бы внутренности из вскрытого тела, и разбросали везде, где только можно.       Сердце едва не остановилось, когда я заглянула в ванную комнату. Флаконы, косметические средства, полотенца были разбросаны на столешнице раковины, шкафы и ящики перерыты и брошены открытыми — мне казалось, что обычно так ведут себя только воры, но оказалось, что нет. Одежда, что висела на вешалках, раскидана на полу. И Бога ради, что плохого им сделала вешалка для полотенец? Почему эта безобидная деталь интерьера, которая никоим образом не могла стать соучастницей преступления, осталась висеть на одном гвозде?       Я прошлась по остальным комнатам и поняла, что для нас с Майклом это место уже никогда не будет прежним. И хотя он не видел воочию масштабов катастрофы, ему было достаточно просто услышать от своих сотрудников: мистер Джексон, не приезжайте, здесь ужасный разгром.       Не смотря на страшный разгром, здесь продолжала кипеть жизнь. Сотрудники ранчо не покинули своих рабочих мест: животные накормлены и напоены, мою Жасмин регулярно выводят на леваду, кусты пострижены, клумбы политы и прополоты. Если не заходить в дом, то со стороны кажется, что ничего и не произошло.       Возвращение в Неверленд в ближайшее время было невозможно и потому, взяв некоторые необходимые вещи, творческие наработки Майкла и документы, я покинула это место. Дай Бог, мы еще вернемся сюда. Уезжая, я долго не могла оторвать взгляд от ландшафтов, на которых раскинулся наш маленький рай. Он стремительно удалялся от меня, и сердце переполняла такая необъятная печаль, которую не выразить словами. Именно у ворот Неверленда я когда-то давно обрела спасение, нашла убежище, это место наполняло меня силами и надеждой, здесь впервые в жизни я столкнулась с такой исключительной добротой и невинностью, которой не находила во всем мире, оно стало моим домом, моим раем, частью моей души. И вот последняя карусель исчезла за горизонтом, укрытая покрывалом солнечного света, и я, подавив в себе скорбные чувства и теплые воспоминания, позволила высвободиться ярости, и мысленно дала себе слово: чтобы ни случилось, я никогда и никому не позволю стереть это место с лица земли! Никогда! Вы заплатите за всё! Вы ответите за всё!       Часы пролетали для меня как минуты. Но ни забота о детях, ни телефонные звонки от друзей, ни короткие беседы с Мариам не могли отвлечь меня от негативных мыслей. Я даже предложил жене Брайана свою помощь, — почистил картофель для ужина и полил цветы во всем доме, — не спасло. Быть может причина тому — монотонная работа, но тревога, поселившаяся в сердце, будто бы жила своей жизнью, я чувствовал её постоянно, независимо от того, чем занимался и о чем думал. Даже дети, чей смех обычно воскрешал меня, оказались бессильны. Что со мной? О, мой Бог, что со мной?       Под вечер Раймона позвонила мне и сообщила о том, что нашла подходящий дом и его следует посмотреть. Оставалось дождаться Камру, чтобы обсудить с ней этот вопрос. Корю себя за то, что не нашел в себе сил поехать вместе с ней в Неверленд. Неужели я такой трус? Почему так боюсь смотреть правде в глаза? Вероятно это потому, что я долгие годы выстраивал там свою страну детства, наполнял ее искусством и радостью. Камра не вкладывала туда столько сил, и возможно, ей проще.       Лучи заходящего солнца окутывали позолотой крыши домов и кроны деревьев. Я невольно вспомнил своё Дарующее дерево. Как бы мне хотелось оказаться сейчас там! Почувствовать, как ветер колышет листву и ласково касается моих волос и кожи. В доме Брайана я нашел временное убежище, но я не могу вздохнуть здесь свободно, это моя тюрьма. Неверленд по-прежнему часть моей души, я не откажусь от него, но и вернуться туда отныне затруднительнее, чем обойти весь земной шар пешком.       Спросив у Мариам разрешения, выхожу на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Переодетый в домашнюю одежду Брайана, которая оказалась мне великовата, и сняв с себя привычные атрибуты - шляпу-федору и очки, я на миг почувствовал себя другим человеком, тем, кого не узнают и не разорвут на куски. Чтобы случайно не выдать себя, я стараюсь не выходить на открытые площадки, прячусь маленьком саду под кронами деревьев, в беседке или же на качелях, окруженных розовыми кустами. Вдыхаю воздух полной грудью в надежде, что тревога отступит, и кислород наполнит каждую клетку моего тела. Но увы. Сажусь на качели и начинаю разглядывать растения и архитектуру дома, ставшего мне приютом. Здесь определенно все сделано со вкусом. — Майкл? — голос Мариам вырвал меня из раздумий. Я обернулся. Она несла что-то на подносе. — Составишь мне компанию? — улыбнулась мило она и кивком предложила мне присесть в беседку. Я повиновался ее предложению. — Я испекла морковный пирог. Попробуешь? Ужин готовится, и когда Камра вернется, сядем за стол все вместе. — О, но мы же недавно ели. — О, Майкл, милый — хихикнула она. — Ты совсем потерял счет времени? То был обед. — Что ж, наверное, я и правда немного позабылся. — Ты отдохнул? Как себя чувствуешь? — Немного лучше. У вас здесь так спокойно и красиво — ответил я, пробуя пирог. — Очень вкусно, спасибо. — Брайану и мне этот дом понравился с первого взгляда. Было еще два варианта, но этот был вне конкуренции. И что главное, детям в школу недалеко ходить. — Завтра мы тоже едем смотреть вариант — Вариант? Какой? — Я попросил менеджера подыскать нам дом. Мы не можем у вас жить — Почему же? — Мариам нахмурилась, моё решение явно пришлось ей не по душе. — Вы можете здесь жить столько, сколько пожелаете. — Нет, Мариам, это неправильно. От меня будут неприятности — сказал я. В воздухе повисла тишина, пропитанная чувством вины и неловкостью. Супруга Брайана тяжело вздохнула и опустила глаза. — Ты помнишь, как пару лет назад ты приютил меня и моих детей? — напомнила Мариам, резко подняв взгляд на меня. — В те минуты мы были разорены, нам некуда было идти, и к тому же жизнь Брайана висела на волоске. Я тогда была в отчаянии, страшно было засыпать по ночам от мысли, что на утро мне могут позвонить из больницы исообщить, что мужа больше нет. Ты был единственным человеком, кто не отвернулся от нас тогда, Майкл — она взяла меня за руку — прошу, не торопись. Это и твой дом тоже. Надо — живите месяц, надо — живите год. Я говорила с Брайаном, он только за! — Она смотрела на меня с таким глубоким состраданием, что у меня на глазах навернулись слёзы. Я уже и сам позабыл о том непростом периоде в их жизни. Немногие люди, которым я делал добро, отвечали мне тем же. Чаще всего для меня все оборачивалось в итоге мелкими проблемами или катастрофой. — Спасибо, Мариам. Я, правда, признателен. Но сама посуди. Если кто-то узнает, что я живу здесь, ваш дом окажется под пристальным вниманием журналистов, а потом еще вас обвинят в том, что вы укрываете преступника. К тому же, у вас дети. Я понимаю ваше с Брайаном желание помочь нам, но находиться здесь рискованно. Меня рвут на части, разорвут и вас. — Майкл...— попыталась перебить она. — Нет, Мариам, нет — мягко отказал я. — Вы мне дороги и потому я забочусь о том, чтобы вы не пострадали. Прошу понять меня. — Папа! Папочка! — за спиной послышались крики детей. Тринадцатилетний Томми и его старший брат Алекс выскочили из дома и бросились обнимать отца, только что вышедшего из салона авто. — О, дети, привет! — радостно воскликнул Брайан, принимая объятия детей. — Брайан? — Мариам обернулась, чтобы удостовериться в прибытии мужа. Я напрягся. Заметив нас в беседке, он направился прямиком к нам. — Брайан, ты так скоро? Говорил же, завтра... — А ты что, не рада? — бросил шутку он, целуя супругу. — Эх, а я вот по тебе так скучал! — Ой, да ну тебя! — отмахнулась она. — Майкл, приветствую! — мы обменялись рукопожатием — Рад видеть тебя! Ты у нас тут впервые ведь? — Да, впервые — кивнул я. — К сожалению, повод только не самый радостный — Ничего, эти шакалы рано радуются! — произнес он уверенно и четко, давая мне понять, что на этот раз он на моей стороне. — Майкл, — он положил мне ладонь на плечо — Конечная и абсолютная справедливость принадлежит Всевышнему! И еще помни: Всевышний не возлагает на душу непосильного бремени. Твоя семья с тобой!       Я слушал и едва не расплакался, как дитя. И хотя Мария и Камра говорили мне о позиции Брайна, мне самому было необходимо увидеть его взгляд, эмоции, услышать уверенность в голосе. Всего несколько минут рассеяли мои сомнения. — Брайан, Майкл подыскал дом. Завтра собирается ехать смотреть его — Мариам сдала меня раньше срока. — О каком доме речь, Майкл? — он посмотрел на меня с недоумением. — Разве здесь тебе плохо? Чего-то не хватает? — О, нет. Всё прекрасно! Но, я уже объяснил Мариам, что не хочу обременять вас и приносить неприятности. Если кто-то узнает, что я живу в вашем доме, очередь выстроиться такая, что ты выехать из ворот не сможешь, Брайан! — Ты говорил с Камрой? — Он задумался, явно понимая, что в моих словах есть доля правды. Полагаю, что с того момента, как я переступил порог его дома, он начал переживать, но чувство долга и братская любовь не позволяла ему выставить всю нашу семью за дверь. — Еще нет, но думаю, она поддержит меня — В какой-то степени твое решение разумно и логично. Но, Майкл, я хочу, чтобы ты помнил: двери нашего дома всегда открыты для тебя. Ты здесь не гость, ты - член семьи. — Да, Майкл, не забывай этого — подтвердила Мариам, ласково улыбаясь. — Я проверю ужин, — коснувшись моего плеча, она удалилась в дом. Между нами с Брайаном повисло короткое молчание. — Никогда раньше мне не приходилось иметь общих дел, и уж тем более родниться со знаменитостями — вдруг начал Брайан, отвернувшись от меня и тяжело вздохнув, взглянул на небо. — И я понятия не имел, какую огромную цену приходится порой платить за известность. У тебя, Майкл, просто смертельная доза известности — на его лице отразилась печаль. — Я много уже начитался о том, что пришлось тебе пережить в девяносто третьем году, и прошерстил прилично свежих статей. У меня есть знакомый в CNN, он рассказал, что все просто с ума сходят там, желая урвать сенсационную новость. — Ты веришь им? — внутри меня словно кольнули иглой, на секунду снова мелькнул страх быть непонятым и осужденным. — Если бы верил, ты бы передо мной сейчас не стоял, и я не пустил бы тебя на порог дома. Напротив, я хочу спросить тебя: где ты берешь силы бороться со всем этим, почему, будучи раненым, продолжаешь дарить любовь? — Не все люди злые, Брайан. Если кто-то причинил мне боль, это не значит, что я буду винить в этом весь мир. Невинные не должны лишаться любви или исцеления, это не честно, согласись? — Ты прав — кивнул он. — Без сомнения. Да будет тобой доволен Аллах! — он сделал шаг ко мне и еще раз пожал руку. — Я безмерно уважаю тебя, как мужа моей сестры, как отца моих племянников и просто как человека. Прошу, если тебе понадобиться моя помощь — не важно какая, обращайся без стеснения. — Спасибо, Брайан. Храни тебя Бог! — ответил я, сжимая его ладонь.       После семейного ужина я поднялся в комнату, выделенную для нас с Камрой. Мне стало немного легче оттого, что, не смотря на все уговоры со стороны брата и невестки, Камра все-таки поддержала моё решение переехать в другой дом. Так я не буду чувствовать себя обузой и источником серьёзных проблем, которые рано или поздно возникли бы у наших близких.       Мы не спали полночи. После возвращения из Неверленда я заметил, что взгляд Камры, некогда сияющий и загадочный, погас. Глаза, как зеркало души, прекрасно отражали ее внутреннее потрясение и боль от всего увиденного в нашем поруганном рае. Она не сразу смогла рассказать мне о последствиях полицейского вторжения, а когда набралась сил, то говорила так безэмоционально и холодно, что казалось, от нее осталась лишь оболочка, а чувства безвозвратно умерли. И когда она засыпала, я вдруг заметил одну маленькую деталь, сильно опечалившую меня: на ее роскошных каштановых локонах, разбросанных по подушке и освещенных светом ночника, пробилась седина. Почти до рассвета я сидел за столом, вглядываясь через окно, как розовеет небо. Передо мной стояла шкатулка, которую Камра привезла из Неверленда, та самая, хранимая мною долгие годы в память о любимой. Видит Бог, это маленькая сокровищница была дороже мне всех картин, ваз, мебели и остальных произведений искусства, наполняющих Неверленд. Ко мне вернулась частица моей души, частица моего рая.       Когда ворота открылись, и передо мной предстал фасад белого, как жемчужина дома, я сразу влюбился в это место. Большой сад, беседка, даже бассейн, всё это напоминало мне наш Неверленд. Внутри особняк был сделан в белых и бежевых тонах, большие панорамные окна пропускали так много света, что он слепил глаза. Риэлтор — мисс Энистон, сообщила, что хозяева переехали в другую страну, и дом в ближайшие пять лет будет пустовать. Казалось бы, идеальный вариант. — Меня здесь всё устраивает — сообщил я риэлтору, чем заметно обрадовал её. — А тебя Камра? — Дом очень красивый. Но сколько будет стоить аренда? — спросила она. — Аренда за месяц сто тысяч долларов, плюс залог тридцать тысяч — ответила мисс Энистон. Такая сумма не показалась мне слишком большой, учитывая роскошь и все удобства. — Этот дом нам подходит. Здесь светло, уютно и просторно. Что скажешь, Камра? — Дом, определенно, прекрасен. Но у нас есть еще варианты. — О, определенно, вы вправе еще посмотреть варианты — согласилась риэлтор. — Но имейте ввиду, есть еще желающие посмотреть этот дом — предупредила мисс Энистон. Вполне возможно, что она блефовала, только мне вдруг стало страшно потерять этот дом. Он показался мне крепостью. — Мы благодарны вам, мисс Энистон. Но не нужно лебезить перед нами — сказала прямо Камра, в ее голосе я услышал нотки грубости и раздражения. — Если этот дом снимет кто-то другой, значит не судьба. Но мы рассмотрим и другие варианты. — Конечно — улыбка сползла с лица риэлтора. Мне стало неловко, однако, я не стал спорить с Камрой, ведь отчасти она права: сразу соглашаться на сделку не стоит, другие варианты могут оказаться куда лучше. Поблагодарив за услуги, мы сели в авто. — Ты была груба с ней… — Я не люблю, когда мне навязывают свое мнение или запугивают. Я поставила ее на место — холодно ответила Камра. В очередной раз я заметил в ее взгляде пустоту, на миг она показалась мне чужим человеком, которого я не знал. — К тому же, нам сейчас не по карману такая роскошь, Майкл. Каковы были твои критерии выбора? — Почему не по карману? У нас есть деньги. Я хотел, чтобы нам всем хватало места в доме. Не забывай, у нас еще дети. — О каких деньгах речь? Ты забыл, что погряз в таких долгах, что еще и детям придется их выплачивать?! А еще впереди суды, Майкл! Нам предстоит тяжелая борьба! Твои адвокаты за так работать не станут. И все прочие судебные издержки! — она говорила задыхаясь, ее слова слетали с уст точно пули из снаряда, — А Неверленд?! Ты бросить его собрался? Пусть ты не хочешь туда возвращаться, но нужно платить зарплаты службе безопасности, горничным, садоводам, ветеринарам, покупать еду для животных. Не мало уходит и на коммунальные услуги. Все это ты не считаешь? — Предлагаешь нам в коморке поселиться? — Я этого не говорила! — отчеканила она. — Однако, жилье нам нужно в разы дешевле. Отдельно комната для нас, отдельно комната для мальчиков и для Пэрис. — А Мэлоди, Адам и Бланкет? — Они будут спать с нами в одной комнате. Они маленькие, и Бланкет порой сильно капризничает. — Хочешь заселить нас в дом с тремя комнатами? — А что такого? Разве это не по тебе? — Там тесно! — Издеваешься?! — вспыхнула супруга. — Мы в таком положении, а ты о роскоши и удобствах думаешь?! — Камра словно пришла в себя, и опустошенный взгляд вдруг наполнился злостью. — Сегодня утром мне звонили из фонда. Ты хоть в курсе, что там происходит?! — О чем ты? — недоумевал я. Сердце опустилось на дно. Этого мне еще не хватало. — Сотрудники один за другим увольняются, приток денег упал на семьдесят четыре процента, спонсоров все меньше! Жизни тех, кого мы спасаем, под угрозой! — Почему мне не сообщили? — Раймона тебе звонила, я ответила на звонок. Не хотела расстраивать с утра пораньше… — О, Господи!.. — только и сумел выдавить я.       Мои слова повисли в воздухе машины тяжёлым, ядовитым облаком. Майкл молча отвернулся к окну, и его плечи, только что бывшие такими прямыми от надежды на новый дом, снова ссутулились, будто под невидимой гирей. Я не позволила ему исполнить очередной каприз, и оттого почувствовала себя на мгновение виноватой. Но прошла минута, я еще раз взвесила все «за» и «против», и поняла, что на этот раз извиняться не стану. Хватит! Понимаю, что ему сейчас без того нелегко, но всё-таки, пора прекращать быть ребенком! Нужно включать разум! Иначе и глазом не успеем моргнуть, как лишимся всего.       На следующий день мы посмотрели еще один вариант дома. Он был одноэтажный, но огражден высоким каменным забором. Комнат всего четыре и просторная кухня. По всему периметру забора росли деревья, как дополнительная преграда для любопытных глаз. Плюсом было и то, что в доме, с другой стороны располагалась пристройка, отдельная комнатка, где хозяин писал свои картины. Мы решили, что здесь смогут расположиться наши телохранители, чтобы следить за территорией. Майклу этот вариант не особо понравился, он то и дело сравнивал эти два дома, отдавая предпочтение первому. Я же оставалась непреклонна. Мы будем разумно тратить деньги, чтобы впоследствии не угодить в долговую яму.       Пока мы решали свои внутрисемейные проблемы, сенсационная буря не утихала. Журналисты выпускали одну газету за другой. Гнев публики теперь переключился и на меня. Знатоки нашей жизни обвиняли меня в том, что я всё проглядела, что мой муж занимался непристойными делами, а я, зная правду, молчала и не пыталась помешать ему. Я оказалась теперь соучастницей преступления и вдобавок плохой матерью.       Неужели тебе своих детей не жаль? Он может и их изнасиловать! Такая как ты, не может носить титул матери!       Кем бы он ни был, но если бы я знала, что мой муж надругался над ребенком, я задушила бы его собственными руками!       Почему ты всё еще рядом с ним? Неужели не стыдно? Поберегла бы свою репутацию!       Всё это писали в социальных сетях, присылали на красивых открытках по почте, которую мы не сразу стали фильтровать. Однажды несколько таких писем попали в руки Майклу. Зачитав послание, он едва не рухнул на землю. Эти слова от некогда бывших поклонников ударили в самое сердце. Люди, не знающие правды, жаждали, чтобы он, брошенный всеми, гнил за решеткой тюремной камеры.       Дни тянулись мучительно долго. Всё чаще нас стал навещать адвокат, задавал множество вопросов, чтобы выстроить линию защиты. Каждый день он приносил для нас дурные новости, и это угнетало Майкла. Он саморазрушался все сильнее и я ничего не могла с этим сделать. Все мои слова утешения и забота напрочь игнорировались. Наравне с отчаянием в нем так же росла раздражительность. Мать Майкла, его братья и сестры приезжали в наш новый дом, выказывая поддержку, но их он почти не слушал. Чувствуя приближение судебных заседаний, он начал жаловаться, что боится ступить на порог зала суда и уже никогда не увидеть свободы. Какими бы хорошими не были его защитники, мой Маэстро уже не верил в правосудие. Марк Герагос начал участвовать в предварительных слушаниях, где решалось, какие доказательства будут допущены в суд. Кроме этого, вместе со своей командой он работал с огромным количеством улик, которые изъяли при обыске в Неверленде. Насчитывалось девятнадцать тысяч предметов: жёсткие диски компьютеров, тысячи видеокассет (включая домашние записи), книги, журналы, статуэтки, картины, личные вещи и одежда, финансовые и деловые документы. Это количество было не случайным, а частью стратегии обвинения, чтобы оказать колоссальное давление на защиту.       Вопреки всему, что делала для защиты команда мистера Герагоса, нам казалось этого недостаточно. Они будто бы топтались на одном месте, не предъявляя толком никаких результатов. Мы начали понимать, что, если дела будут идти таким образом, нас ждет поражение.       Пришла весна, но её воздух был густ от напряжения, а солнце казалось бледным сквозь тучи наших тревог. Майкл, измученный пассивностью прежней защиты, сделал то, что давно назревало — уволил мистера Герагоса. Я вздохнула с тихим облегчением, поддержав его без колебаний. На смену пришел Томас Мезеро, и с его появлением в нашу битву, наконец, пришла стратегия, а не просто реакция.       Это был переломный момент. Мистер Мезеро и его команда провели полный рестарт защиты. Он раскритиковал пассивную тактику предшественника и начал строить гораздо более агрессивную и наступательную защиту. Он лично отбирал новую команду юристов и следователей. Стратегия строилась не только на изучении улик, но и на том, чтобы доказать стремления семьи Арвизо вымогать деньги, лгать и манипулировать. Адвокаты и частные детективы кропотливо изучали их прошлое: историю с JCPenney, предыдущие суд и финансовые мотивы. Когда прокуратура обвиняла Майкла и его сотрудников в похищении и незаконном удержании семьи, мистер Мезеро готовился доказать, что они сами оставались в Неверленде и порой вели себя неадекватно. Каждому свидетелю команда выстраивала план перекрёстного допроса, чтобы выявить противоречия в их показаниях.       Нам внушал надежду тот факт, что адвокаты не ждали суда — они вели расследование, копались в прошлом обвинителей, боролись в предварительных слушаниях и кардинально меняли стратегию.       Тем временем окружной прокурор Санта-Барбары Томас Снеддон, которого пресса называла «Бешеный пес», развернул беспрецедентное по своему масштабу и характеру расследование. Оно вышло далеко за пределы Калифорнии и превратилось в глобальную юридическую и медийную кампанию. Его команда использовала официальные каналы, направляя международные судебные поручения через Министерство юстиции США. Эти запросы обязывали правоохранительные органы других стран, которые Майкл часто посещал, — Великобритании, Франции, Германии, Швейцарии и Бразилии, — проводить допросы, собирать документы и предоставлять информацию. Томас Снеддон не ограничился бумажной работой. Он лично совершил ряд поездок в некоторые из этих стран, чтобы координировать действия местных властей и демонстрировать серьёзность намерений американской стороны. Параллельно для сбора информации была запущена специальная онлайн-страница, призывающая потенциальных «жертв» или свидетелей со всего мира выходить на связь с прокуратурой. Эта тактика преследовала цель создать глобальный резонанс, формируя в общественном сознании образ моего мужа как потенциально опасного преступника.       Одним из самых тяжелых практических последствий для нас стала принудительная заморозка активов Майкла. Этот шаг резко ограничил нашу финансовую манёвренность, создав большие трудности для оплаты услуг высококлассных адвокатов, частных детективов и экспертов, а также для управления бизнес-проектами в самый разгар борьбы за репутацию и свободу.       Клиника — одно из немногих мест, где на меня ещё смотрят не как на преступника, а как на пациента. Невыносимая боль, с которой я долгое время так старался справляться без наркотических препаратов, снова привела меня сюда. Она всегда была здесь, просто затихла не на долго где-то глубоко в костях. Доктор Гарри говорит что-то о «психофизическом истощении», о препаратах, которые следует заменить, но я не вникаю в суть его слов. Мне и так все понятно. Камра, моя бедная, несчастная Камра едва сдерживает слёзы и держит меня за руку. Это прикосновение стало важнее воздуха, которым дышу, оно как спасительный круг посреди океана. После долгого осмотра мы вышли через чёрный, неприметный выход в переулок, где нас ждала машина. Рука жены под моим локтем — единственная твёрдая точка во вселенной. Я опираюсь, и мне стыдно, что я не могу идти сам. Прохлада бьёт в лицо, но внутри — пожар. Я хочу только одного: дойти скорее до машины. Десять метров.       И тут я ощущаю резкий, прицельный взгляд. У ворот стоят трое парней и девушка с банкой колы в руках. Их глаза округляются, но не оттого, что они узнали Майкла Джексона, а оттого, что увидели монстра. В них вспыхивает ненависть. Я замираю. Всё внутри сжимается в ледяной ком. — Ребята, это же Джексон! — воскликнул кто-то из парней. — И Камра Диас! — подкинула девушка. — Эй, ты! Черномазый ублюдок! — крикнул второй. — Мистер Джексон, миссис Диас, немедленно в машину! — среагировал Билл. Нас окружили и быстро повели к автомобилю. Но ноги мои не слушались. От ужаса и шока я застыл и двинулся только когда меня подтолкнули. Но мы не успели дойти.       Кто-то очень сильный вдруг схватил меня за воротник и дернул так, что я едва не рухнул на землю. Только руки телохранителей, откинувшие нападавших в сторону, помогли мне вернуться в исходное положение. Камра, стоявшая рядом, прижалась к моему плечу. Я чувствовал как ее пальцы крепко сжимали мою руку. Она не отпускала. Быть может, мы вполне благополучно добрались бы до автомобиля, но количество людей стало стремительно пребывать. Они кричали, визжали, бросались в нашу сторону с таким напором, что телохранители не справлялись. В итоге мы оказались откинуты обратно к зданию, так как машину попросту окружили. Людей становилось больше. Их лица материализовались из дверей, из машин, из воздуха. Фотокамеры телефонов снимали происходящее. Весь мир сейчас увидит, как я падаю. — Монстр! — слышу я из толпы. — Гнить тебе в тюрьме! Будь ты проклят! Я надеюсь, что тебе не долго осталось! Умри, дьявол!       Господи! Господи! Что я слышу? Неужели это говорят мне? Они продолжают кричать слова ненависти, которые душат меня, отнимают последние силы, позволяющие стоять на ногах! Прижавшись к стене, я вдруг осознаю, что со мной нет Камры. Смотрю по сторонам — ее нет. Вдруг я вижу как из толпы в мою сторону летит какой-то предмет, и, задев волосы, со звоном ударяется о стену здания. Это жестяная банка из-под колы. Следом летит что-то красное, оно попадает мне в грудь и только тогда я понимаю что это помидор.       Господи! За что?! — Хватит! Прекратите! — кричу я, но голоса моего никто не слышит, толпа точно озверела. — Майкл! — тут я услышал голос Камры. Она подскочила ко мне и крепко обняла. Не прошло и секунды, как в нас снова полетели помидоры, яйца, шкурки от бананов. Телохранители, встав полукругом, преграждали путь толпе, но они были не в силах остановить летящие в нас проклятия. — Какой позор! Вы развели содом и гореть вам в аду! Бог накажет вас за невинных детей! И ты, Камра! Ты соучастница преступления! Не думай, что тебе все сойдет с рук! — наперебой кричали люди. — Камра, что происходит? — шептал я, хватаясь за голову. — Почему? О, Боже! — У меня не осталось сил держаться. Съезжаю вниз, на грязный асфальт. Камра опускается вместе со мной. Я прижимаю ее к себе. Наши взгляды пересекаются. И на фоне этого безумия мы становимся друг для друга единственным спасением. Сквозь крики вдруг послышался вой полицейских сирен, а я со слезами на глазах продолжал смотреть на жену. Ее волосы испачканы слизью от яйца, а лицо и белый пуловер обрызганы красными каплями от мякоти помидора. Боже! Камра! Мой Лунный свет! Она не заслуживает этого! Она не должна была слышать этих проклятий! Какую ужасную жизнь она проживает, находясь рядом со мной. Лишь слёзы и боль! Стыд, жгучий и всепоглощающий накрывает меня с головой. Это всё из-за меня! Но в её глазах, даже сейчас, я не вижу упрёка. Только любовь.       Удар за ударом! Проклятие за проклятием! Боже! Боже, нет! Только не это! Не на неё! Видеть это на ней — в тысячу раз больнее, чем чувствовать на себе. Она закрывает меня своим телом, и я, не в силах наблюдать за этим, пытаюсь развернуться и стать ей защитой, но эта смертельная давка не позволяет даже вздохнуть, не то, чтобы сделать движение. Внутри меня что-то ломается.       Она мой Лунный свет. Я находил в ней то, чего у меня никогда не было: покой, понимание, дом. А что я принёс ей? Что я дал? Я принёс ей вот это. Эти крики, эти взгляды, полные такой же ненависти, что и ко мне. Я сделал её мишенью. Я обернул свою любовь к ней в колючую проволоку позора и обвинений, и теперь она в неё впивается. Самое чудовищное — я вижу в её глазах не ужас от того, что в неё летит. Я вижу ужас за меня. Она смотрит на моё лицо и боится не за себя. Она боится, что этот ад меня убьёт. И в этот момент я понимаю — я уже мёртв. Тот Майкл Джексон, который мог что-то создать, что-то дать, кого-то защитить... он умер. Осталась пустая, треснувшая оболочка, которая притягивает беды ко всем, кто осмелится подойти близко. Эта боль... она не только в сердце. Она во всём — в костях, которые стыдятся быть каркасом такого ничтожества, в горле, которое сжимается, не давая закричать: "Уйдите! Бейте меня! Но только не её!". Она в глазах, которые со стыдом и ужасом наблюдают за тем, как самое прекрасное, что было в жизни, безжалостно уничтожают.