Часть 2. Глава 36. Когда рушится мир

      Я смотрю на себя в зеркало, стирая с лица красные подтёки, и ощущаю, как внутри меня просыпается нечто дикое, нечеловеческое и даже пугающее. То, что произошло полчаса назад у стен клиники, не поддается оправданию. Люди не желали слушать наше мнение, не подвергали сомнению выдвинутые против Майкла обвинения, у всех как по щелчку пальцев отключился разум. Им, словно собакам, дали команду "фас!" Даже когда на помощь подоспела полиция, и растащила их в разные стороны, они и тогда не унимались, продолжая выкрикивать проклятия и угрозы.       Майкл...Господи!...Всю дорогу он не мог унять слёз и дрожал так, словно его только что выпустили из морозильной камеры. Ни одна моя попытка обнять его не увенчалась успехом. Он отстранялся и даже не смотрел мне в глаза. Когда вернулись домой, он моментально бросился в душ, где находится до сих пор.       Вода в душе шумит ровным, монотонным гулом. Майкл находится там физически, а вот где сейчас его душа, его мысли — не знаю даже я. Возможно, там, в потоке воды, он пытается смыть не только томатную мякоть и запах тухлого яйца, но и весь этот день, эти крики, само свое существование, ставшее проклятием.       Я всматриваюсь в свои глаза. В них нет слёз. Шок высушил всё до дна. Там — плоская, бездонная усталость и тихий, леденящий ужас. Не от того, что в нас бросали. А от того, что я увидела в глазах своего Маэстро, когда мы падали на асфальт.       Я видела, как в них гаснет последняя искра. Та самая, за которую я цеплялась все эти месяцы. Та искра, которая позволяла мне верить и говорить себе: «Он ещё здесь. Разбитый, отчаявшийся, он всё ещё находит в себе силы для борьбы». Когда на него летела эта жестяная банка, а он даже не попытался уклониться, а только смотрел на меня с немым вопросом «за что?» — в его взгляде было что-то окончательное, разрушительное. Как щелчок выключателя. Не паника и не истерика. Капитуляция и полное согласие с тем, что он — монстр. Да, мир прав. Бейте.       И моя душа разрывалась на части, крича от этой мысли. Нет! Ты не монстр! Ты мой Маэстро, который построил страну детства, маленький кусочек рая! Ты человек, который плачет над страданиями незнакомых детей на другом конце планеты! Но мои крики остались внутри, а снаружи я только прижимала его к себе, пытаясь своим телом создать хоть какую-то иллюзию укрытия.       Я скинула с себя пуловер, забрызганный пятнами, и оставшись в майке, направилась в ванную комнату. Майклу нужна была помощь, это я чувствовала на интуитивном уровне. Когда я открыла дверь, то увидела, как пар стлался над полом, оседал на холодном кафеле. Муж стоял в душевой кабине, прямо под горячими струями, полностью одетый. Белая рубашка, тёмные брюки — всё мокрое, тяжёлое, прилипшее к телу. Он стоял, опустив голову, подставив затылок и плечи потоку, который, казалось, должен был обжигать, но Майкл словно не чувствовал этого и не шевелился. Только по едва заметной дроби в контурах спины я поняла, что он беззвучно плачет. Как плачут, когда внутри уже нет сил даже на звук.       Я подошла молча, и забралась в кабину. Горячая вода тут же обожгла мне кожу, насквозь пропитала мою одежду. Я осторожно развернула его к себе, словно передо мной стояла хрупкая, фарфоровая фигура. Его лицо было залито водой и слезами, а красные, опустошенные глаза смотрели сквозь меня: в них не было ни стыда, ни удивления — только вселенская усталость. — Позволь...— тихо сказала я и медленно начала расстегивать его рубашку, пуговица за пуговицей, а затем стянула с плеч, бросив в поддон душевой кабины. На его почти белой груди все еще виднелись пятна витилиго, местами мелкие, местами крупные, но Майкл уже не стыдился показывать их мне, даже сейчас оставался совершенно спокоен. Хотя, возможно, он настолько глубоко ушел в себя, что даже и не помнит о своей болезни. Майкл стоял покорно, позволяя мне делать всё, что угодно. Следом я разобралась с брюками. Когда и они упали, он слегка пошатнулся, и я инстинктивно обхватила его за талию, чтобы поддержать. — Держись, Майкл. За меня держись...— прошептала я, и он машинально опустил голову мне на плечо. Его влажные волосы коснулись моей щеки. Взяв шампунь, я выдавила несколько капель на ладонь и начала намыливать медленными, круговыми движениями его волосы. Затем мои ладони, смазанные гелем для душа прошлись по его плечам и вдоль позвоночника. Следом я осторожно развернула его лицом к струе воды, чтобы она смыла пену. Он зажмурился, и в этот миг его лицо исказила гримаса — не боли, а такой глубокой, детской беспомощности, что у меня в горле встал ком. Я провела рукой по его лбу, поправляя мокрые пряди.       И тут Майкл словно ожил. Он медленно, но видно, что с огромным усилием поднял свои руки и положил ладони мне на щёки. Его большие, прекрасные руки, которые умели творить музыку, теперь просто дрожали, прикасаясь к моей коже. Он сделал маленький шаг назад, подведя меня под струю воды. В его взгляде, сквозь водяную пелену я увидела осознание того, что я здесь, в грязи стою перед ним такая же униженная и несчастная.       Неуверенными, робкими движениями он медленно провёл большими пальцами по моим скулам и шее, а затем его пальцы осторожно впутались в мои волосы, смывая липкую гадость, прядь за прядью, с такой нежностью, словно распутывал тончайший шёлк. Никто не говорил ни слова. Единственным звуком была журчащая вода, уносящая в слив не только грязь, но и частицу того леденящего ужаса, что сковал нас на улице. Наши взгляды из-под мокрых, слипшихся ресниц были тем самым якорем, за который мы держались.       Когда вода смыла последние следы, мы просто стояли обнявшись под этим потоком очищения. Дрожь в его теле понемногу утихала, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. Он обнял меня крепче, прижал мокрое лицо к моей шее, и на этот раз его слёзы были горячими, живыми, и они смешивались с водой, текущей по нашей коже.       Я выключила воду. Внезапно наступившая тишина оглушила нас. Мы стояли в облаке пара несколько минут, пригвожденные друг к другу невидимой силой. Когда Майкл начал подрагивать от холода, я решила, что этого достаточно, и накинула на него большое банное полотенце. Следом вытерлась сама. И когда я повела его шатающегося в спальню, он не отпускал мою руку. Его пальцы были слабыми, но цепкими. Как будто в этом простом, интимном акте очищения он нашёл тончайшую, почти порванную нить, связывающую его с реальностью.       Мы лежали под одним одеялом. Воздух ещё пах паром и чистотой после душа. Камра, высушив мне волосы полотенцем, закутала меня одеялом и прилегла рядом, сжав мою руку в своих ладонях. Её дыхание стало глубоким и ровным, и спустя несколько минут, она, кажется, заснула.       Неужели такое может быть? — этот вопрос пульсировал у меня в висках. Неужели можно быть таким разбитым в прах, таким публично оплёванным, и при этом чувствовать, что рядом с тобой стоит человек — хрупкая женщина, которая готова разделить с тобой любую беду? Она собственными руками, с почти священной терпеливостью смывала с меня грязь, успокаивала, дарила надежду, становилась опорой. Камра заслуживает лучшего мужа, чем я. — Прости меня, Камра...Прости — тихо шепчу я, поправляя ее влажный локон. Внезапно ее ресницы дрогнули. Открыв глаза, она прижала свой указательный палец к моим губам и слегка помотала головой. — Молчи...— сказала она. — Не смей говорить мне этого. Чтобы нам не подготовила судьба, мы пройдем через это вместе. Только ты не отпускай моей руки, а я не отпущу твоей.       Я кивнул, соглашаясь. Но следом в мою голову вошла другая мысль, холодная и ясная, от которой дыхание перехватило. Нам лучше бы разойтись. Она возникла не как порыв отчаяния, а как жестокий, кристально логический вывод. Любовь — это желание добра другому. А что есть высшее добро для неё сейчас? Избавление от бремени быть моим щитом, от необходимости стирать с меня грязь, страх и нескончаемый позор, который теперь навсегда вплетён в мою фамилию. Камра сильна, но даже скала трескается под постоянным напором бушующих волн. Я видел сегодня, как треснула её уверенность. Я видел седину в её волосах, пробившуюся слишком рано. И это лишь начало.       Сердце обратилось в комок, словно бумага в сжатом кулаке. Я инстинктивно притянул жену ближе, ощутив тепло её тела, её вес. Да, это чистейший, животный эгоизм. Я не отпущу. Не смогу.       Но мысль о расставании уже вошла вглубь меня и осталась там, словно инородное тело в груди. Быть может не сейчас, а немного позже, но мы расстанемся. Я слаб и раздавлен, и потому Камра для меня в данный момент единственный спасительный круг. Только благодаря ей я смогу выжить.       Мир начинает рушится отовсюду. Благотворительный фонд, основанный Майклом, переживает сейчас не самые лучшие времена. Из-за подорванной репутации Майкла и предстоящих судов, многие меценаты отказали нам в поддержке. Я не могла с этим мириться.       Конференц-зал отражал безупречный, холодный порядок: строгие костюмы, папки с отчетами, графики на экране. Я стояла с лазерной указкой в руках и чувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Минус восемьдесят процентов поступлений за последний месяц. В горле пересохло и я сделала пару глотков воды. Стоя здесь, перед двумя десятками людей, что поддерживали наш фонд, я ощущала как тону в их взглядах. Почти каждый из них сканировал меня, оценивал, пытался понять степень доверия к моей персоне, ведь я жена Майкла Джексона — самого известного человека на планете, попавшего в грандиозный скандал. На некоторых лицах я увидела тень насмешки, они явно уже приняли решение, и готовы озвучить его, но молчат, желая послушать мою речь. — Уважаемые дамы и господа! — начала я. — Как вы все знаете, наша семья сейчас столкнулась с большими трудностями, фамилия Джексонов каждый день звучит по радио и телевизору. Но я заверяю вас, рано или поздно это закончится. Прошу вас дождаться решения суда, прежде чем вы вынесете моему мужу приговор — я глубоко вздохнула, и обратила внимание на экран. — Однако, речь сейчас не об этом. Фонд "Исцели мир" спасает жизни детей на протяжении многих лет, и вы сами не раз были тому свидетелями. Этот фонд независимая структура, и мой супруг Майкл Джексон не имеет с этого никакой выгоды. Он был создан по велению сердца. Ни один цент из ваших пожертвований не ушёл и не уйдёт на судебные издержки, на адвокатов или на что-либо, кроме помощи тем, кто в ней отчаянно нуждается. Мы помогаем нуждающимся, они не предмет для сделки или холодных расчетов.       Один из спонсоров, мужчина с умным лицом поднял руку. — Миссис Джексон, мы все здесь уважаем вашу работу. Но речь идёт о репутационных рисках. Наши бренды не могут ассоциироваться даже с тенью скандала! — Репутационный риск, — повторила я с насмешкой. — А риск для жизни восьмилетней девочки, которая умрёт без лекарств, которые мы больше не можем закупить, — он считается? Или он недостаточно громко звучит в отчётах для акционеров? А их волнует, что тысячи детей не смогут получить образование в школах Африки? — Вы верно замечаете. Только существует огромное количество других благотворительных организаций, которые вызывают больше доверия, чем ваша. — Да, и к тому же, не спроста от вас бегут сотрудники. Рано или поздно все развалится. Мне жаль вас, но мы отзываем наше ежегодное финансирование — добавила рядом сидящая женщина.       Господи! Создатель земли и неба! Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать! Не могу поверить, что слышу все это! Что еще сказать, чтобы удержать их? Почему никто не верит?! — Миссис Джексон, в ваших же силах скорее доказать невиновность вашего мужа и вернуть наше доверие — сказала женщина примерно моего возраста в белом брючном костюме. — Неужели вы не понимаете, что на счету не то чтобы каждый день, каждый час, а каждая минута! — напомнила я. — Почему мистер Джексон не присутствует на этой конференции? Почему не выступит перед нами? — Он...— я сглотнула, пытаясь унять подступающую к горлу панику. — Он плохо себя чувствует — Если бы ему действительно было важно, что происходит с его фондом, то он пришел бы! — выкрикнул другой мужчина из зала. — А может ему просто стыдно показываться перед нами? — Хватит! Прекратите! — выкрикнула я. — Мой муж болен! Как не стыдно только говорить такое?! — нервы у меня сдавали, еще пара минут и я просто покрою их всех трёхэтажным матом.       Я наблюдала за тем, как толпа людей покидает зал. Внутри всё обрывается. Я не смогла! Я проиграла! Я не могу позвонить Майклу и сказать: «Ты знаешь, твоё имя только что приговорило кого-то к смерти где-то на другом конце света» Облокотившись руками на трибуну, я опустила голову и слёзы потекли градом из глаз. Так хочется ущипнуть себя и осознать, что всё это страшный сон. — Простите, миссис Джексон — раздался тихий мужской голос. Я подняла глаза и увидела перед собой юношу с белокурыми волосами и голубыми глазами, возрастом не более тридцати лет. — Слушаю вас — выдавила я обреченно. — Почему вы не ушли вместе со всеми? — Я не разделяю мнения этих людей — улыбнулся он. — Неужели? И почему же? — Во-первых, вы совершенно правы, прежде чем винить человека, нужно найти доказательства его вины. А во-вторых, фонд мистера Джексона однажды спас жизнь моего младшего брата. — Вот как. Как зовут вас, молодой человек и сколько вам лет? — Меня зовут Марк Лоуренс. Мне тридцать пять лет. — А выглядите так, будто вам двадцать пять — Благодарю — усмехнулся мужчина. — Сочту за комплимент. — Я смотрела на Марка, и его выражение лица показалось мне добрым, хотелось верить, что он подошел ко мне с добрыми намерениями. Я думала продолжить с ним разговор, но неожиданно раздался телефонный звонок от Грейс. — Минуту — сказала я Марку и отошла в сторону. — Да, Грейс. — Камра, приезжай срочно! У Принса и Пэрис очень высокая температура! Их рвет! — Господи! — я схватила сумку, и бросилась к выходу. — Миссис Джексон! — голос Марка на секунду остановил меня. — Мистер Лоуренс, поговорим позже! — бросила я и продолжила путь. Дела фонда, конечно, меня беспокоили, но дети всегда будут на первом месте. — Майкл с ума сходит, у него паника! — сообщила мне няня. — Какая температура у детей? — Тридцать девять и тридцать восемь и восемь! — Боже! Вызывай скорую, я еду! — Уже вызвала. — Хорошо — на заднем фоне я услышала панические возгласы мужа. "Где же эта скорая?! Почему так долго?" — Грейс, передай трубку Майклу! — через несколько секунд я услышала его голос. — Камра, я не знаю, что делать! Им так плохо, им так больно! — Майкл, милый, успокойся. Я еду! Все будет хорошо. — Если с ними что-то случится... — Ничего не случится! Майкл, возьми себя в руки! — Хорошо, я...я постараюсь. Камра, приезжай быстрее, прошу!       Когда я приехала, скорая уже стояла у порога нашего дома. Я вбежала в комнату, забыв снять обувь. Майкл сидел возле детей, гладя их по голове. Врачи заканчивали осмотр Принса и Пэрис. — Просим вас не подходить ближе — сообщил мне доктор, прикрывая лицо маской. — В чем дело?! — воскликнул Майкл. — Ребята подхватили ротавирус — выдала диагноз медсестра. Я ужаснулась, и Майкл, увидев мою реакцию, мгновенно побледнел. — Что это?! Что это такое?! Это опасно?! Смертельно?! Что нам делать?! Какие лекарства купить?! — Майкл запаниковал еще сильнее, не имея представления о болезни. — Майкл, тише — я хотела подбежать к ним, но понимала, что делать этого нельзя. — Лекарств от ротавируса не существует. Только профилактика. Самое главное, следите, чтобы дети пили больше воды. Никаких газировок, молока или сладких напитков! Сейчас мы дали им жаропонижающее, температура скоро спадет, не волнуйтесь. Детям нужен полный покой. — Но их рвёт! — не унимался Майкл. — Это обычное явление при ротавирусе. Через пару дней все пройдет — Господи, но где они могли его подцепить? — недоумевала я. — Ротавирус очень устойчив, его можно подцепить через грязные руки, предметы, заражённую пищу или воду. Так же я настоятельно рекомендую сделать уборку с дезраствором, одежду постирать при температуре не ниже шестидесяти градусов, а лучше в кипятке. Проследите, чтобы другие домочадцы не контактировали с больными, выделите им отдельную посуду. Особенно тяжело будет перенести заболевание маленьким детям. — Хорошо. Мы поняли вас, доктор. — Мистер Джексон, вы один контактировали с детьми? — Нет, Грейс тоже была здесь. Я позвал ее, когда заметил у детей температуру, а затем началась рвота. — Вы оба в зоне риска. Так как вирус передается и через рвотные массы. Возможно, вы уже заражены. — Что же делать? В доме еще четверо маленьких детей! — Миссис Джексон, вам следует удалиться из комнаты. Помойте тщательно руки, а лучше примите душ. Выстирайте одежду. И какое-то время не подходите к мистеру Джексону, Принсу и Пэрис. Позаботьтесь о других детях.       Врачи покинули наш дом. Я, испугавшись за здоровье Сэма, двойняшек и Бланкета, обратилась за помощью к миссис Джексон и Ари. Они забрали младшеньких в Хэйвенхерст, чтобы исключить всякую возможность заражения. Майкл долго упирался, его сильно терзала мысль о том, что Джозеф Джексон сделает больно нашим детям. Он немного успокоился только тогда, когда узнал, что присмотреть за малышами вызвалась его сестра Джанет.       Я снова разрывалась на части. Мне хотелось поехать в Хэйвенхерст, чтобы самой заботиться о детях. Но, если я поеду с ними, кто поможет Майклу и старшеньким? Принс и Пэрис не встают с постели, Майкл, вероятнее всего, тоже скоро сляжет. Кто им поднесет стакан воды, кто накормит? Успокаивая себя мыслями о том, что о младшеньких есть кому позаботиться, я осталась с мужем в нашем новом доме.       За этот вечер Майкл раз пять позвонил матери и Ариадне, чтобы осведомиться о состоянии детей. К счастью, с ними все было хорошо. Они изрядно вымотали бабушку, а дедуля даже покатал их на спине, чему Майкл был сильно удивлен. Мы же провели генеральную уборку в доме: протерли все полки, шкафы, дверные ручки, вымыли пол с хлором, перестирали всю одежду, которую носили. Майкл, переживая обо мне, попросил не обнимать и не прикасаться к нему, не смотря на то, что полдня ходил в маске и перчатках. Безусловно, это разумное решение, ведь если, не дай Бог, слягу еще и я, то придется совсем туго.       Принса и Пэрис рвало еще три раза, на протяжении нескольких часов мы вместе детьми бегали в уборную, помогая им справиться с болезнью. Наблюдать за этим, и при этом не иметь возможности хоть как-то помочь, самое ужасное, что может быть. Майкл столкнулся с этой заразой впервые, и потому пугался с такой силой, что мне приходилось успокаивать и его. Боли и рвота отпустили около часа ночи и дети смогли заснуть. Только тогда мы покинули их комнату. — Я такого не переживу больше — Майкл, прижавшись к стене, опустился на пол и стащил с лица маску. — Завтра им уже станет легче. Не волнуйся. — Почему ты так уверена? — Во-первых, так сказал врач, ты забыл? А еще ротавирусом болела моя племянница София, я видела как это проходит. — Это ужасно! Они легли спать голодными! — По-другому никак, их бы просто вырвало. Ты сам как себя чувствуешь? — Дикая усталость. Хочу спать. — Думаю, нам сегодня лучше лечь раздельно — Спальня твоя — мой Маэстро поднялся с пола и поплелся в гостиную. Уставший, до смерти напуганный, он едва держался на ногах. Я принесла ему их спальни подушку и одеяло. Комнат у нас было немного, это ведь не Неверленд, и потому другой комнаты ему не досталось. В детскую малышей соваться было не только опасно, но и бесполезно. — Скажи, если тебе что-то потребуется — сказала я, укутывая его одеялом. — Да, непременно — ответил он, закрывая глаза.       Дверь в спальню закрылась с едва слышимым хлопком. Этим звуком будто отсекли последнюю связь с внешним миром, где была необходимость оставаться сильной и собранной. Здесь, в полумраке было слышно тишину, такую долгожданную и необходимую мне именно сейчас. Еще минута-две и я взорвалась бы на глазах у Майкла. Видит Бог, я из последних сил склонилась над ним, чтобы укрыть одеялом. Я знаю, ему гораздо тяжелее сейчас и потому стараюсь разделять с ним каждое мгновение, хотя и понимаю, что моя психика уже не выдерживает.       Я прислонилась спиной к двери и обессиленная сползла на пол. Всё. Это предел. Больше не могу. Я устала. Все валится из рук, ничего не получается, весь мир ополчился против нас. Что я могу сделать одна? Всё моё тело, каждый мускул, который днём был туго натянутой струной — для уверенной речи в фонде, для утешения испуганного Майкла и плачущих от вируса детей — вдруг перестали слушаться. Идти я уже не могла и потому кое-как доползла до кровати. Надрывные всхлипы вырывались из груди, грозясь вот-вот превратиться в истошный крик отчаяния. Мне нужно было разорвать этот тугой клубок боли, что образовался внутри. Просто, чтобы заново научиться дышать, чтобы скинуть с себя тот пласт нескончаемых разочарований.       Зарывшись лицом под подушку, я дала свободу эмоциям. Протяжный крик вырвался наружу и едва касался стен спальни. Я прокричала в пустоту всё, что так долго держала в себе, всё, что стало теперь неотделимой частью меня. Перед глазами пролетал арест Майкла, его израненные наручниками руки, его опустошенный взгляд. Следом обыск, я никогда не смогу забыть наш разгромленный маленький рай, который был выстроен с такой любовью и заботой. Ах, если бы люди знали, каково это — осознавать, что ты никогда туда уже не вернешься, что в этот маленький мир детства никогда уже не ступит нога ребенка! Господи! Господи! Вместе с дыханием из моих лёгких, ломая рёбра, вырывается дикая боль. Господи, сколько детей из-за всего этого не получит помощи! Всю жизнь Майкл старался ради детей, и конечно, всегда понимал, что независимо оттого, скольким он помогает, боль и страдания нашего мира никогда не уменьшаться. А теперь его миссия и вовсе обесценена! А с другой стороны, стоит ли вообще что-то и кого-то спасать, если в итоге в тебя летят обвинения и угрозы? Во все века люди любили зрелища, даже зверски убивали себе подобных развлечений ради! Человеческая жизнь давно обесценилась! Майкл ошибается! Мир никогда не изменится! Сколько не старайся, хоть всю жизнь на алтарь положи — бесполезно!       Это горькая правда, которую я осознала еще десять лет назад, когда были выдвинуты первые обвинения. Чувствительным душам на земле не место. Их здесь растопчут!       Едва солнечный свет просочился в окна, я проснулась. Стрелки часов показывали семь утра. Голова раскалывалась, глаза опухли от слёз. Однако, горевать мне было некогда. Заправив постель, я приняла душ и пошла готовить завтрак. Кухня в этом доме была просторная и светлая, только я до сих пор не могла к ней привыкнуть. Куда бы не взглянула, постоянно вспоминался Неверленд. Тоска по дому не отпускала меня. — Камра...— голос Майкла заставил меня вздрогнуть. Он вошел на кухню так тихо, что я не услышала его. На лице маска, на руках перчатки. — Майкл, доброе утро — ответила я, стараясь улыбнуться. Вышло фальшиво и Майкл это заметил. — Что с тобой такое? Ты плакала? — он хотел было подойти ко мне и обнять, но вспомнил, что находится в зоне риска. Я отвернулась от него, чтобы не пугать своим ужасным внешним видом. Но Боже мой! Его объятий мне так не хватает! — Я...немного...Расстроилась из-за детей... — ответила я, доставая посуду из шкафчика. — Они поправятся, ты же сама говорила. Нужно просто немного подождать — Да, я знаю. Знаю. Просто не сдержалась. Как там Принс и Пэрис? Ты заглядывал к ним? — Они еще спят. — Пусть спят, набираются сил. Ты как? — словесного ответа я не получила. Вместо этого Майкл подошел к кувшину, налил воды и принялся пить. Я запаниковала. — А ну-ка — я прислонила ладонь к его лбу. К гадалке не ходи - у него жар. — Да ты весь горишь, Майкл! — стащив с него маску, я заметила сухие губы. — Кажется, ты тоже подцепил эту заразу. Почему не сказал? — повысила я тон. — Тебя рвало? Скажи! — Два раза за ночь — признался он. Отворачиваясь от него, чтобы скрыть следы своей бессонной ночи, я не заметила, что он бледный, с красными глазами и явными признаками обезвоживания, сам едва стоит на ногах. — Немедленно в постель! Давай-давай! — я отвела его в комнату, напоила и принялась за уборку. К обеду с постелей поднялись Принс и Пэрис, им стало заметно легче. Чтобы заново не подцепить заразу, я попросила их не выходить из комнат.       Весь день я намывала дом и заботилась о больных. Благодаря этому я на какое-то время позабыла, что нас впереди ждет куда более серьезная борьба. Вспомнить о плачевном положении меня заставил мистер Лоуренс, позвонивший мне с просьбой о встрече. Говорить с ним сейчас не было ни желания, ни сил. К вечеру мне поступил еще один звонок — от мистера Мезеро, у него тоже был разговор ко мне. Ссылаясь на обстановку в семье, я попросила отложить встречу на следующий день. Бог знает, может я сама скоро слягу. Адвокат вошел в наше положение, и пожелав скорейшего выздоровления, назначил встречу на послезавтра.       Через два дня наша семья поднялась на ноги. Меня ротавирус, к счастью, не коснулся. Мистер Мезеро прибыло ровно в час дня, как и обещал. Я открыла ему дверь. Адвокат предстал передо мной в темно-синем, идеально выглаженном костюме, на запястье обычные часы, никаких брендов и признаков роскоши, которые привлекают внимание. В его глазах не было ничего, кроме спокойной, вымороженной концентрации и сосредоточенности. Его поза — сплошная собранность и уверенность. Он не суетился, как это делали его предшественники, все движения экономичны и точны. Он пришел сюда по делу. Это человек - скала, твердая, непробиваемая. Удивительным образом я почувствовала, что на сердце стало легче, одним своим внешним видом и аурой мистер Мезеро вселил в меня надежду. — Добрый день, миссис Джексон — его голос ровный, негромкий, немного глуховатый. Он говорит не быстро, и не медленно, с четкой, выверенной интонацией, будто бы заранее взвешивая каждое слово. В этом я ощутила силу: он звучал как голос самой реальности, прорывающийся сквозь истеричный шум сплетен. — Здравствуйте, мистер Мезеро. Прошу вас, сэр, проходите — я провела его на веранду. Почему то вдруг испугалась приглашать его в дом, опасаясь, что где-то там все еще может витать вирус. — Желаете что-нибудь? Кофе? Чай? Я испекла кексы. — Благодарю, если можно, чай пожалуйста. — Хорошо — через пару минут я принесла ему угощения, но он не торопился их пробовать. Вместо этого он полез в свой красиво стареющий, добротный кожаный портфель, на котором есть потертости от частого использования. Здесь хранился весь его арсенал: папки, блокноты, законодательные кодексы. — Как ваши дети, как мистер Джексон? — Им уже гораздо легче, спасибо. — А вы как? У вас уставший взгляд... — Слишком много всего навалилось. Обыски, нападения, болезни... — Понимаю. Вы живете в постоянном стрессе. — Хочу, чтобы все скорее закончилось. — Увы, дорогая, пока все только начинается. — Что ж, я слушаю вас, сэр — я обреченно вздохнула, деваться мне было некуда. — Мне нужно задать вам ряд вопросов. Некоторые покажутся вам неприятными, даже оскорбительными. Прошу вас помнить: я задаю их не потому что верю в них. Моя задача — услышать вашу правду — сказал он. Я молча кивнула. Я выслушала и увидела уже столько дерьма, что уже ничего не страшно. — От Майкла я узнал факты, хронологию, его восприятие. — Продолжил адвокат — От вас я хочу услышать, как всё выглядело со стороны. Обвинение строит образ Майкла как расчетливого манипулятора, создавшего видимость идиллической семьи для прикрытия. Начнем с мальчика, Гэвина Арвизо. Опишите его первый визит в Неверленд. Не то, что вам рассказывал Майкл. То, что видели вы сами. — Впервые я увидела всех детей Арвизо и Гевина в том числе, когда они прибыли к нам в Неверленд вместе с Крисом Такером. Дети были очень шумными, постоянно перекрикивали друг друга и боролись за то, чтобы быть к Майклу ближе. — Вы знали о том, что Майкл помогал Гевину бороться с раком? — Я узнала об этом позднее. Так случилось, что знакомство Гевина и Майкла произошло тогда, когда между мной и Майклом был разлад. По личным причинам мы не жили вместе. — Когда же вы узнали о их знакомстве? — Точно не помню, но примерно через год. — Майкл рассказывал мне о том, что Гевин ночевал в его спальне. Вы не увидели в этом опасности? Может, стоило отговорить мужа от этой затеи? — Я не знала об этом. Я лежала тогда в больнице. Но я точно помню, что Майкл рассказывал мне: в ту ночь в спальне помимо детей Арвизо ночевал Френк Кассио. Майкл априори ничего не мог сделать мальчику. — Да, мистер Джексон рассказал мне тоже самое. Но все равно, выходит, в данной ситуации вы не можете стать свидетелем защиты. Что ж, замечали ли вы когда-нибудь, чтобы Майкл позднее оставался с Гевином или с кем-то еще из детей наедине при закрытых дверях на длительное время? — Нет, никогда. Они дружили, и только! — И тут мне вспомнился человек, благодаря которому мы оказались в таком положении. — Если бы не фильм этого шакала Башира, ничего бы не случилось. Это он выставил Майкла странным и ненормальным перед лицом всего мира. Кстати, вы не говорили с ним? Он доволен тем, что сделал? — Прошу вас, миссис Джексон, не нервничайте так. Я понимаю вашу ненависть. Но давайте научимся сдерживать эмоции. Мистер Башир отказался давать показания. Он не сотрудничает со следствием. — Я промолчала, было бы удивительно, если бы Башир вдруг встал на нашу сторону. — Я работаю на мистера Джексона не так давно, однако, уже успел найти не мало интересной информации. Вам о чем-нибудь говорит имя Виктора Гутьерреса? — Я слышала это имя. Оно всегда вызывало у Майкла... приступ ярости и отчаяния. — Совершенно справедливо. Этот человек стал автором одного из самых разрушительных мифов о вашем муже. — Да. Он написал ту книгу... — Вы читали ее? — Конечно нет! Это дерьмо я не стала бы читать даже под угрозой смерти. — Понимаю. Гутьеррес не просто пересказывал слухи — он выдавал собственные домыслы и фантазии за реальные дневники несовершеннолетнего обвинителя, которых никогда не существовало. Он создал детализированный, порнографический нарратив и запустил его в мир как «сенсационную правду». Это был акт медиального убийства репутации. Именно эта книга на десятилетия вперед сформировала в массовом сознании отвратительный и ложный образ Майкла Джексона, которым сейчас снова пользуются. — Майкл подал на него в суд за клевету, и выиграл дело. Только этот недоумок сбежал... А вообще, мистер Мезеро, зачем мы об этом говорим? — Затем, чтобы вы знали, Камра: против вашего мужа выдвинуты не просто обвинения. Это тщательно проработанная схема действий по уничтожению его репутации, наследия и, в конце концов, личности. Знаете, миссис Джексон, до меня дошли слухи, что СМИ сейчас настолько вовлечены в дело вашего мужа, что почти совсем не обращают внимания на реальных преступников. Потому что это никому не интересно. Понимаете, насколько всё серьёзно? — Да, я слышала от этом, сэр. Но что бы ни случилось, мы будем бороться до конца. — Наш мир безумен и жесток. Ваш муж имеет в этом мире большое влияние, и вместе с тем великодушное, невинное сердце. Этого ему не простят никогда. — В этом мире должна быть справедливость, мистер Мезеро! — проговорила я, а по щекам текли слёзы. — Она есть, и мы сделаем все возможное, чтобы она восторжествовала! — Могу я задать вам тоже вопрос, сэр? — спросила я. — Конечно — вежливо ответил он, наконец, обратив внимание на мой чай. — Вы уже не раз контактировали с моим мужем. Видели, чем он живет, какие у него мысли. Скажите, верите ли вы сами в его невиновность? Я спрашиваю не просто так. Просто считаю, что если адвокат не верит своему подзащитному, то дело обречено на провал. — Майкл, пожалуй, самый удивительный человек, которого я знал в своей жизни. Невероятно вежлив и тактичен. И да, миссис Джексон, я верю своему клиенту.       Следующий визит мистера Мезеро не заставил себя ждать. В день, когда Большое жюри выдало обвинительный акт, он снова приехал к нам. Американская уголовная процедура, не смотря на значительные риски для обвиняемого, позволяет создавать закрытые слушания, в которых участвуют только прокурор, свидетели и сами присяжные. Ни Майкл, ни его адвокаты не присутствовали и не могли оспаривать доказательства. В обвинение вошли пункты о растлении малолетних, о спаивании несовершеннолетнего для совершения преступления, пункт о попытке растления и пункт о заговоре с целью похищения ребенка, незаконного лишения свободы и вымогательств. Когда Майкл услышал это все, то рухнул на диван и схватился за голову. — Спаивание? — повторил он. — Заговор и похищение? — Арвизо утверждают, что вы насильно удерживали их. — Джанет, да гореть тебе в геене огненной! — выкрикнула я. — Она совсем совесть потеряла? Она и ее дети жили за счет Майкла! Покупала себе шмотки, ездила на отдых! — Тут сидящий на моих руках Бланкет заплакал. — О, милый прости...Мамочка больше не будет кричать. — Пункт о заговоре значительно осложняет дело. — Почему? — В этом случае мы лишаемся шанса на предварительное слушание, которое даёт возможность впервые до суда увидеть и оспорить доказательства обвинения и провести перекрёстный допрос его свидетелей. — Кто же по их мнению заговорщики? Может я? — Прокуратура насчитала таковыми пять сотрудников и деловых партнёров мистера Джексона, они так называемые "необозначенные соучастники". Угроза длительного тюремного срока за соучастие в заговоре станет мощным рычагом для прокуратуры, чтобы склонить людей из окружения мистера Джексона к сотрудничеству и даче показаний против него. — Неужели такое может быть? Я не верю — тихо проговорил Майкл. Бледный, напуганный он смотрел на адвоката как на божество, которое может спасти его. — Какой срок мне грозит, если... — Майкл! — прервала я его. — Немедленно выброси эти мысли из головы! — я вместе с сыном на руках подсела к нему. — Не смей! Нет! — Майкл даже не посмотрел на меня. Его внимание было устремлено в сторону мистера Мезеро, он буквально глазами, полными страха, выпытывал у него ответ. Адвокат сначала сопротивлялся, молчал, но вскоре понял, что Майкл не оставит его в покое. — До двадцати лет лишения свободы — выдал Мезеро. Внутри у меня все оборвалось.       Судья Родни Мелвилл смотрел на меня поверх очков. Его взгляд был не любопытным и не враждебным — он был безлично-аналитическим, как у учёного, рассматривающего редкий, проблемный экспонат. В нём не было ни капли человеческого участия, только холодная оценка: насколько я, этот хрупкий, знаменитый человек перед ним понимает серьёзность момента и безграничную власть системы, которую он олицетворял. Воздух в зале суда Санта-Марии был выморожен кондиционерами до состояния ледяной стерильности. Я чувствовал, как внутри меня все замерло, казалось, даже кровь перестала циркулировать по венам. Я пришел сюда сегодня лишь для того, чтобы заявить во всеуслышание, что не признаю тех преступлений, которые мне приписывают. — Мистер Джексон, — голос судьи был ровным, без повышений, но каждое слово падало в глубь меня с весом гири. — Вы подтверждаете, что получили копию обвинительного акта от двадцать первого апреля и обсудили содержащиеся в нём обвинения со своим адвокатом?       Я едва заметно кивнул, мое горло будто сжали, не позволяя сделать вдох. — Вам необходимо отвечать вербально, для протокола, — без изменения интонации поправил судья, и в этой поправке была вся суть происходящего: здесь не было места жестам, интуиции, музыке. Только слова, занесённые в протокол. — Да, Ваша Честь, — голос мой прозвучал уверенно. Камра оставалась позади меня, и я не мог видеть ее глаз и выражения лица, однако, на моей коже все еще чувствовалось тепло ее руки. — Мистер Джексон, выслушайте внимательно каждый пункт обвинения и ответьте, признаете ли вы вину. — Хорошо, Ваша честь. — Пункт первый. Обвинение в заговоре с целью похищения ребенка, незаконного лишения свободы и вымогательства?       Боже! Я вспоминаю этого несчастного ребенка, его грустные глаза. Он ясно осознавал, что скоро покинет этот мир, он уже ни на что не надеялся. А Джанет. Боже! Как она убивалась! Мое сердце воспротивилось тому, чтобы мальчик покинул этот мир так рано. У него ведь вся жизнь впереди! Разве справедливо, что дети так страдают? В то время я и помыслить не мог, что все обернется вот так... — Не признаю, Ваша честь. Я невиновен. — Пункт второй. Обвинение в растлении малолетнего, а именно Гэвина Арвизо, в феврале две тысячи третьего года.       Перед глазами всплывают кадры: вот Гевин приезжает в Неверленд. Из-за химиотерапии на его голове совсем не осталось волос. Когда он катался на каруселях, я увидел его улыбку. Это так прекрасно: видеть целый мир в улыбке ребенка! — Не признаю, Ваша честь. Я не виновен. — Пункт третий. Обвинение в спаивании несовершеннолетнего с целью совершения преступления.       Боже! Пусть все дети мира будут здоровы! Боже, сделай меня Твоим инструментом, чтобы нести добро на эту благословенную землю. Слёзы подступают...Боже! Мне так больно! — Нет, Ваша Честь, не признаю. Я не виновен.       Я стояла позади и понимала, что каждое обвинение в сторону Майкла сродни гвоздю, забитому в его сердце, а каждое «не виновен» не просто отрицание, это была маленькая победа, одержанная ценой невероятных внутренних усилий. Каждый раз, преодолевая ком в горле и вакуум в голове, он отвоёвывал у страха частицу своего достоинства. Он не кричал о невиновности. Он констатировал её как факт, с горьким, трагическим достоинством человека, который знает правду, но вынужден доказывать её миру, готовому его растерзать.       Когда процедура завершилась и Мезеро едва заметно кивнул, Майкл развернулся. Обратный путь от трибуны до дверей казался мне вечностью. Дрожь, которую он сдерживал, теперь пронизывала всё тело, и через легкое прикосновение отчетливо передавалась мне. Он шёл, глядя прямо перед собой в никуда, а я шла рядом, становясь физической опорой для его почти опустошённой оболочки.       Томас Мезеро следовал с другой стороны, его плечо почти касалось плеча Майкла, тоже создавая невидимую опору. Он говорил что-то низким, ровным голосом, но для моего Маэстро слова были лишены смысла. Они были просто вибрацией, знаком того, что связь с реальностью ещё возможна. Майкл кивал механически, будто бы это была последняя работающая функция.       Только когда мы миновали последнюю дверь и на нас обрушился физический удар реальности — рёв толпы, слепящая белизна вспышек, прохладный ветер — что-то дрогнуло. Свет ударил в сетчатку, звук прорвал вакуумную плёнку в ушах. Майкл вдохнул так глубоко и громко будто только сейчас вспомнил, что у него есть лёгкие. И с этим первым глотком воздуха в него ворвалась вся боль, весь ужас, всё унижение, которые до этого сдерживались шоком.       Я коснулась его спины ладонью точно между лопаток, затем, скользнув пальцами по рукаву пиджака, взяла за руку. Наше немое напоминание: Я здесь, я рядом. Майкл, уловив язык наших жестов, посмотрел на меня мутным, потерянным взглядом. Погруженный глубоко в свои думы, он не сразу узнал меня. Мы сели в автомобиль, и только когда дверь захлопнулась, Майкл обмяк, задрал голову кверху и с хрипом выдохнул. — Майкл — меня прорвало на слезы мгновенно. — Дыши, я с тобой...Все позади... — Нет! Это не так! Зачем ты утешаешь меня ложью?! Всё только впереди! — он закрыл глаза, и его грудь заходила в прерывистых, беззвучных рыданиях, которые так и не вырвались наружу. Сегодня была наша первая битва. Но война, Майкл был прав, только начиналась. И цена каждого следующего сражения будет только расти.