Часть 2. Глава 37. Ангелы-хранители

      Тишина, опустившаяся на семью Джексон после апрельских слушаний, была обманчивой. Для мира Майкл Джексон исчез, растворившись за воротами своего нового дома, местонахождение которого тщательно скрывалось. Но внутри царила иная реальность — напряжённая, тревожная, лишённая музыки. Каждый день Майкл чувствовал тяжесть обвинительного акта, словно физический груз на плечах. Он метался между надеждой и парализующим страхом, проводя долгие часы в маленькой библиотеке, ставшей штабом его спасения. Его мысли были хаотичны: он размышлял о предательстве, о предвзятости Снеддона, преследовавшего его десятилетие, и о том, как хрупка построенная им сказка.       В этой тишине разворачивалась настоящая битва. Его новая команда адвокатов во главе с Томасом Мезеро работала не покладая рук. Мезеро, человек с умом стратега, продолжал держать курс на агрессивную оборону. Он понимал, что Снеддон, жаждавший этого дела годами, будет давить со всех сторон. И поток обрушился сразу: десятки ходатайств, запросов, уведомлений. Каждый день приносил новые документы, которые нужно было изучить, оспорить, парировать.       Здесь, в их адвокатском кабинете, заваленном папками, работала Сьюзен Ю. Пока Мезеро выстраивал глобальную стратегию, она стала аналитическим центром защиты. Её задача была ювелирной: разобрать каждую строчку, поданную обвинением, найти нестыковки, слабые места, скрытые мотивы. Она часами изучала материалы старого дела 1993 года, сопоставляла показания, выстраивала хронологию. Именно её скрупулёзная работа позволяла Мезеро наносить точечные удары. Она была тем тихим гением, который собирал мозаику из тысяч фрагментов, чтобы потом адвокат мог представить целостную картину невиновности.       Летом шторм обрушился с новой силой. Снеддон, стремясь посеять хаос, получил ордер на обыск в офисе следователя, который ранее работал на старую команду Джексона. Для Мезеро это был красный флаг — прямое покушение на святая святых, адвокатскую тайну. Он не стал отбиваться на бумаге. Он пошёл в лобовую атаку, потребовав у судьи Родни Мелвилла признать обыск незаконным. Слушания стали первой открытой дуэлью. И когда судья, усомнившись в методах прокуратуры, вызвал для дачи показаний самого Тома Снеддона, в команде защиты впервые почувствовали слабый проблеск контроля над ситуацией. Это была маленькая, но важная победа, давшая Майклу глоток воздуха: его новые защитники были готовы сражаться на самых крутых склонах.       Затем Мезеро сделал свой самый рискованный ход. В августе он официально потребовал у Снеддона предоставить все доказательства по делу 1993 года — те самые печально известные «пять коробок» улик, о которых прокурор так любил упоминать в СМИ. Это был гениальный стратегический удар. Когда обвинение отказалось, заявив, что старые дела не имеют отношения к новому, защита подала ходатайство о принудительном раскрытии. В этом манёвре был заключён весь смысл их подготовки: они не просто защищались, они переходили в наступление, стремясь показать суду, что нынешнее обвинение — всего лишь реинкарнация старого, построенного на шатком фундаменте. Эта тяжба тянулась месяцами, высасывая силы, но создавала критически важный прецедент. Для Майкла эти месяцы были жизнью на паузе. Он наблюдал, как его адвокаты, особенно неутомимая Сьюзен Ю, погружены в мир документов, и чувствовал себя одновременно защищённым и беспомощным.       Его Неверленд, некогда место радости, превратилось в золотую клетку, окружённую журналистами и давящим ожиданием. Он думал о музыке, которую не мог писать, и о детях, которых боялся напугать своим состоянием. Так, день за днём, в тишине кабинетов и на закрытых слушаниях, писалась судьба короля поп-музыки и его семьи. Они строили неприступную крепость, кирпичик за кирпичиком, и к осени 2004 года её стены начали подниматься. Впереди был главный бой, но фундамент для оправдания был заложен именно в эти томительные, полные тревоги и титанического труда месяцы.       Снеддон больше не был просто окружным прокурором Санта-Барбары. Он превратился в охотника, а весь мир стал его угодьями. Его неудача в 1993-м, когда Майкла Джексона так и не удалось привлечь к уголовной ответственности, не охладила его пыл, а лишь закалила в решимости. Теперь, получив новый иск, он хотел собрать такую гору доказательств, которую не смог бы сдвинуть ни один адвокат. Его люди, следователи и прокуроры, разлетелись по миру, словно споры ядовитого гриба, чтобы найти хоть каплю яда, которая могла бы отравить репутацию и сломать жизнь Королю поп-музыки.       Они рыскали повсюду, откровенно демонстрируя, что поиск вины важнее поиска правды. В далёкую Австралию они летали дважды, чтобы допросить Бретта Барнса, бывшего юного друга Джексона. Встреча была напряжённой, но оказалась бесплодной: Барнс яростно и недвусмысленно отрицал любые намёки на неподобающее поведение со стороны Майкла. Это не остановило Снеддона. Каждое «нет» он воспринимал не как свидетельство невиновности, а как вызов, который нужно преодолеть. Его следствие действовало с размахом, достойным международного триллера: оно призвало на помощь ФБР для анализа улик и фактически объявило национальный розыск, призывая к сотрудничеству любых потенциальных «жертв хищника».       Снеддон не только искал новые улики, но и отчаянно пытался реанимировать старые. Он скрупулёзно перелопачивал материалы дела 1993 года, стремясь изменить законодательные нормы, чтобы ввести их в новое дело. Парадоксальным образом, для многих, кто наблюдал все это время за происходящим со стороны, именно эта фанатичная тотальность становилась в итоге лучшим доказательством невиновности Джексона: если такой влиятельный, упорный и обладающий огромными ресурсами обвинитель, потративший на травлю десять лет, не смог найти ничего убедительного, значит, доказательств вины просто не существовало.       Вернувшись из своих мировых экспедиций с пустыми руками, Снеддон сосредоточился на фабрикации теории заговора. Он заявил, что Джексон через своих помощников похитил, удерживал против их воли и пытался подкупить семью обвинителя, Гэвина Арвизо. Эта теория, озвученная в суде, была призвана объяснить отсутствие прямых улик и представить Джексона не просто как странного человека, а как коварного преступного гения. Для Майкла, и так жившего в состоянии постоянного осаждения, эти обвинения в заговоре звучали как сюрреалистичный кошмар, подтверждающий его худшие опасения: мир действительно ополчился против него, и противник готов на всё.       Так, глобальная охота Снеддона, начавшаяся с рейдов в офисе и доме в ноябре 2003 года, превратилась не в поиск истины, а в методичное конструирование образа врага. Он метал сеть по всему миру, но в неё попадала лишь пыль слухов, старые сплетни и яд, отравляющий правосудие.       В нашем новом доме с четырьмя комнатами вместо бескрайних просторов Неверленда мы жили уже почти год. Каждый день приносил нам новости, то хорошие, то плохие, и мы уже даже привыкли к ударам и потрясениям, что порой и боли не чувствовали, ничему не удивлялись. Часто моё утро начиналось с того, что я подходила к окну и смотрела, не появились ли у ворот журналисты или толпа поклонников или антифанатов. За эти последние месяцы Майкл очень изменился. Физически он стал худым и слабым, бессонные ночи мучили его настолько часто, что я уже смирилась с тем, что он принимает алпразолам чуть ли не горстями.       Я тоже разучилась спать по-настоящему — только проваливаюсь в короткое забытье, из которого меня выдергивает каждый скрип, каждый вздох, каждый шелест пластин с таблетками, или же наоборот - мёртвая тишина, в которой я вдруг перестаю слышать дыхание моего Маэстро. И это пугает меня. Сколько раз я наблюдала, как он сидит на краю кровати или в кресле, ссутулившись, обхватив голову руками. Его плечи мелко дрожат. Я знаю этот жест — он пытается заткнуть мысли, которые гудят в его голове, словно рой пчёл. Голоса прокуроров. Крики толпы. Слова «педофил», «монстр», «Wacko Jacko». Они въелись в него, живут под кожей, пульсируют в такт сердцу. Сердце моё сжималось, когда я видела горсть таблеток на его ладони. Не две, не три, а столько, что хватило бы усыпить лошадь. Он смотрит на них с секунду, и в его глазах — не жадность и не кайф. Там мольба. «Пожалуйста, дайте мне тишину. Хотя бы на несколько часов. Я больше не могу».       Каждый раз я хочу закричать. Хочу выбить эту дрянь из его руки, рассыпать по полу, растоптать. Хочу трясти его за плечи и кричать в лицо: «Ты убиваешь себя! Ты травишь себя, но я смотрю на это и ничего не могу сделать!» Господи! Я ничего! Ничего не могу сделать! Когда-то я ругалась, истерила, восставала против того, чтобы Майкл принимал таблетки, даже врача сменила, но теперь, когда его состояние в разы ухудшилось, когда его душа едва-едва держится в теле, я, да и доктор Гарри покорно соглашаемся с этим.       С трудом найдя сегодня в себе силы, чтобы подняться с постели, я вновь приехала в фонд. Дела обстоят не радужно, однако, с появлением одного человека, мы сдвинулись с мертвой точки. Марк Лоуренс — тот самый молодой человек, что появился передо мной впервые, когда я проводила собрание в надежде привлечь новых инвесторов и не потерять старых, оказал нам немалые услуги. В тот день нам не удалось толком поговорить, так как мне пришлось срочно ехать домой из-за болезни детей. Я выскочила из зала, даже не успев попрощаться, и Марк остался для меня просто лицом из толпы, случайным эпизодом в череде бесконечных дней. Примерно через месяц он появился в нашем фонде снова.        Поначалу я отнеслась к мистеру Лоуренсу с подозрением. Хотя и сейчас, надо сказать, всё еще ожидаю подвоха. Разучилась я доверять людям. Однако, до сегодняшнего дня все что он делал, приносило только пользу, решало проблемы, радовало. В свои тридцать пять лет он достиг немалого: получил два высших образования, — юридическое и специалист информационных технологий, написал книгу, прекрасно освоил верховую езду, фехтование и тэквондо. Ну, а по совместительству он был директором айти-компании. Удивительно, сколько талантов может быть в человеке! Стоит только захотеть.       И вот, я сижу за рабочим столом, заваленном бумагами, и думаю о Марке. Мысли приходят сами собой, когда выдаётся редкая минута тишины — минута, когда можно просто выдохнуть и посмотреть на то, что уже сделано. Из-за той адской мясорубки, в которую попал Майкл, все дела фонда перешли на меня. Долгое время я тянула это все на себе практически в одиночку — нет, я не жалуюсь. Я просто устала. Винить Майкла в том, что он отстранился, я не могу, не имею права, потому что его внутренняя борьба сейчас куда тяжелее, чем все что происходит вокруг него.       Все это время спонсоры уходили, волонтёры выгорали, а я разрывалась между судами, детьми и попытками удержать на плаву то, что Майкл создавал десятилетиями. Мистер Лоуренс стал первым чужим человеком, который не верил в обвинения и помогал нашему фонду, когда другие рекомендовали ему не соваться к нам. Возможно, здесь еще сыграло роль то, что младший брат мистера Лоуренса - Грейг когда-то давно был спасен именно через фонд Майкла.       Марк не просто финансировал проекты — он вникал в каждую мелочь. Его глубокие юридические познания, которые он получи в Оксфорде, спасали нас раз за разом. Договоры подряда, которые из-за текучки кадров составляли наёмные юристы за бешеные деньги, теперь проходили через его руки. Он находил лазейки, которые могли бы нас разорить, и закрывал их.       Его второе образование — IT — оказалось для нас спасением иного рода. Помню, как он пришёл ко мне с ноутбуком и сказал: «Камра, вы до сих пор считаете отчёты в Excel? Это средневековье». Я тогда обиделась. Подумала: кто он такой, чтобы указывать, как нам работать? А через месяц он внедрил систему, которая автоматизировала половину нашей рутины. Теперь отчёты, на которые раньше уходили недели, формируются за часы. Волонтёры заполняют заявки онлайн, и они сразу попадают куда надо. Закупки лекарств отслеживаются в реальном времени. Я могу открыть программу и увидеть, сколько доз инсулина ушло в Кению и когда нужно отправлять следующую партию.       Но самый большой проект, который мы сделали вместе, — «IT-донор». Идея родилась случайно. Мы сидели в рабочем кабинете, обсуждали очередные проблемы с закупками, и я пожаловалась, что в больницах, с которыми мы работаем, катастрофически не хватает крови. Особенно редких групп. Марк замолчал на минуту, а потом спросил: «А почему бы айти-компаниям не поучаствовать в этом?» Я не поняла, но объяснил. Его идея была гениальной в своей простоте — объединить IT-компании, создать сеть, где любой сотрудник может сдать кровь. Организовать выезды мобильных станций переливания прямо в офисы. Сделать это удобно, быстро, доступно. Через полтора месяца проект запустили. Сейчас в нём участвует более тридцати компаний. Марк стал первым донором крови из своей компании. Какое же счастье было видеть график в системе, которую он настроил, и понимать: цифры растут. Банк крови пополняется, и все, о ком мы заботимся, получают шанс.       Сколько же в этом человеке тихой, ненавязчивой доброты, целеустремленности, энергии. Он никогда не просит благодарности. Никогда не ждёт, что его имя появится в отчётах или что его выделят среди других, словно отличника. Когда я пыталась включить его в список почётных доноров фонда, он только отмахнулся: «Камра, я делаю это не для рейтингов». И я отступила. Потому что поняла — для него это правда не важно.              Иногда я ловлю себя на мысли, что жду его звонков. Не потому, что нужна помощь — просто с ним легко. Он не лезет в душу, не задаёт лишних вопросов, но всегда оказывается рядом, когда по-настоящему нужно. Например, когда присылает сообщения посреди ночи: «Проверил договор с поставщиками, всё чисто, спите спокойно».       Сегодня утром, пока собиралась в офис, включила телевизор. Там шла танцевальная программа. Сердце болезненно защемило, когда я увидела танцовщицу, облаченную в восточные одежды и украшения. На ее большой и указательный пальцы надеты сагаты, с помощью которых она отбивала такт. Тень прошлого пролетела перед моими глазами. Я вдруг вспомнила свой прежний коллектив "Arabian Gold", и детей, которых учила восточным танцам. Прошло десять лет с тех пор. Но как же мне это нравилось - Боже мой! Моя страсть, моя стихия. Вот уже два года мы живем, словно на пороховой бочке, боясь каждый день просыпаться с вопросом: а кто сегодня нас предаст? Даже не помню, когда я в последний раз танцевала, когда забывалась в звуках музыки? Так хочется танцевать, а не заниматься бумажной рутиной. Но увы, я по-прежнему не могу себе это позволить, потому что в жизни есть более важные вещи.       Годы летят так быстро, что я не заметила, как дети выросли: Принсу и Сэму уже исполнилось семь, Пэрис шесть. Не смотря на сознательный возраст, они до сих пор не знали о том, кем является их отец и тем более мы тщательно скрывали от них ту ужасающую информацию, что лилась бесконечным потоком через телевизоры и газеты. Благодаря любимому папочке (и лишь в малой степени мне) все трое уже вполне неплохо умели читать и писать. В последние месяцы перед школой Майкл сам занялся начальным образованием детей. Он рисовал и вырезал для детей буквы и цифры, а после в игровой форме рассказывал и показывал, как их нужно писать. В итоге, не спеша, всего за пару месяцев, дети выучили весь алфавит, без проблем составляли короткие слова и научились считать до десяти.       В силу возраста Принс, Пэрис и Сэм стали замечать, что их любимый папочка не совсем здоров, он почти перестал улыбаться, реже играет с ними и постоянно торчит в комнате в полном одиночестве. Они задавали мне десятки вопросов, а я все списывала на то, что у папочки очень много работы и он сильно устает. Так же они неустанно спрашивали, когда же мы вернемся в Неверленд, в их любимый прекрасный замок с каруселями, зоопарком и кинотеатром. И снова мне пришлось солгать: мол в Неверленде проходит ремонт, и какое-то время нам придется жить здесь. Я корила себя за этот бред, но сказать правду тоже не самая лучшая идея. Ах, Неверленд, наш маленький рай. Я и сама скучала по дому, по тем тропинкам, по нашим сандаловым деревьям, по цветочным клумбам, что расстилались под окном нашей спальни. После обыска я ездила туда еще дважды, чтобы забрать кое-какие вещи. Майкл так и не смог. — Вы проверили ее? — я сидела за кухонным столом, сжимая чашку горячего чая. Передо мной сидела Раймона Бейн, верный помощник и, пожалуй, один из немногих людей, которому я и Майкл доверяли сейчас безоговорочно. — Мы не можем доверить детей абы кому. — Камра, вы обижаете меня — цыкнула Раймона. — Конечно! Резюме безупречное, опыт работы достаточно большой — восемь лет — Она протянула мне папку с документами, справками о состоянии здоровья, рекомендациями и фотографией учителя: женщина приятной азиатской внешности с мягкой, спокойной улыбкой, длинные каштановые волосы, очки в тонкой оправе, взгляд, в котором читалась профессиональная вежливость и какая-то глубинная доброта. Айлин Медалла. Тридцать два года. Филиппинка. Образование педагогическое, опыт работы с детьми разных возрастов. Сейчас живёт в Лос-Анджелесе, ищет место гувернантки или домашнего учителя. Рекомендации безупречные. — Согласится ли она работать на нас? Вы сказали ей, кто мы? — Я сказала, что семье нужен учитель для двух мальчиков и девочки. Что условия специфические — полная конфиденциальность, возможные переезды, работа в режиме повышенной закрытости. Она сказала, что ей это подходит. — Ей не страшно? Раймона помедлила секунду, потом ответила честно: — Я не спрашивала. Но судя по тому, что она согласилась на встречу, — не настолько, чтобы отказаться от работы.       Встреча была назначена на следующий день. Вечером мы с Майклом рассмотрели и другие предложения от мисс Бейн, однако, в большей степени оба склонялись к мисс Медалла. Айлин приехала ровно в десять утра. Она была одета просто, но опрятно — светлая блузка, темный брюки-клёш, туфли на невысоком каблуке. В руках — портфель, из которого торчали уголки книг.       Когда мы встретили ее в нашей гостиной, она не ахнула, не замерла, не стала раскидываться комплиментами. Только слегка расширила глаза — ровно настолько, чтобы выдать узнавание, но профессионально взяла себя в руки через секунду. — Мистер и миссис Джексон, — она слегка наклонила голову. Голос был тихим, ровным. — Я Айлин Медалла. — Добро пожаловать, мисс Айлин. Мы ждали вас — поприветствовал Майкл. — Прошу, присаживайтесь. — Мы присели напротив неё. — Мисс Медалла, вы знаете, кто мы, — начала я без предисловий. — И вы знаете, что сейчас происходит в нашей семье. Хорошего о нас сейчас не пишут. Вы всё равно готовы работать здесь?       Мисс Айлин внимательно слушала меня, однако заметно волновалась — да, не каждый день тебе предлагают поработать на семью самого короля поп-музыки. По просьбе Майкла Раймона не предупреждала учительницу о том, с кем конкретно ей предстоит иметь дело. Майкл не хотел выдавать себя заранее, чтобы увидеть истинные эмоции человека, который впервые лицом к лицу сталкивается с кем-то, кого боготворят и ненавидят одновременно. — Миссис Джексон, я родилась и выросла на Филиппинах. Моя семья небогатая. Я приехала в Америку работать, потому что дома у меня не было перспектив. Я знаю, что такое, когда люди говорят о тебе плохо, даже не зная тебя. — Она помолчала. — Я прочитала о вашем муже много всего. Но я не читаю газеты, чтобы верить им. Я читаю их, чтобы понимать, с чем могу столкнуться. А решать, верить или нет, я буду сама, когда увижу человека.       Я смотрела на неё и чувствовала, как сомнения, точно волны океана, обрушиваются на меня со всей силой. На первый взгляд, эта женщина не была фанаткой. Но разве я могу легко верить людям, когда нас столько раз предавали в жизни? Так часто в наш дом приходили люди казалось бы с добрыми намерениями, а в итоге все оборачивалось трагедией: Чандлеры, Арвизо, Зара Моретти, Мартин Башир. Кроме того, я сомневалась, что она сможет вынести всю тяжесть нашей сумасшедшей жизни, и не поддастся однажды сомнениям в невиновности Майкла. Что, если ей взбредет в голову однажды продать какую-нибудь сенсационную новость о тайной жизни нашей семьи? Любое фото, или короткий рассказ о том, как поп-король проводит время со своими детьми...Ах, Боже! Помилуй мой разум! — Вы ведь понимаете, что, выходя за ворота этого дома, вы должны будете забывать, что видели и слышали здесь? — уточнила я. — Конечно, миссис Джексон. — Наши дети замечательные. Они немного озорные, и часто галдят как воробьи, вы даже здорово от них можете устать — вдруг вклинился Майкл. Всё это время он молчаливо, не перебивая слушал наш диалог, оценивая со стороны нового потенциально сотрудника. — Но вы полюбите их! — Я не сомневаюсь, мистер Джексон — ответила Айлин Майклу. — Что ж, предоставьте нам пожалуйста разработанную вами программу обучения — попросил он. — Ох, да, конечно! — мисс Медалла полезла в свой портфель, достала оттуда папку и протянула Майклу. — Занятия будут проходить пять дней в неделю. Математика, английский язык, естествознание, изобразительное искусство, чтение и письмо. — Мне нравится. Что скажешь, Камра? — Мм, удобно ли вам будет добираться к нам каждый день, мисс Медалла? — поинтересовалась я, листая школьную программу. — Да, вполне. Езда занимает не более двадцати минут. У меня свой автомобиль. — Хорошо. — Я взглянула на Майкла, он одобрительно кивнул. — Тогда вы можете уже завтра приступать к работе — добавил он. — Значит, вы нанимаете меня? — улыбнулась Айлин. — О, благодарю за доверие. — Учительница взяла свой портфель, мы обменялись лёгким рукопожатием и она покинула наш дом.       Я помнил, что сегодня, в день, когда мисс Айлин впервые переступила порог нашего временного дома, в другой части Санта-Марии происходило событие, которое наступило, как по мне, достаточно быстро. Ариадна, наша милая, бойкая девочка, окончив институт с отличием, впервые отправилась на собеседование. Сколько помню, Ари всегда приносила мне только радость, она усердно училась, хотя порой жизнь и выбивала ее из спокойного русла, и никогда не сидела на месте. Я помогал ей финансово каждый раз, когда считал это необходимым, но дочь все равно стремилась быть самостоятельной и потому подрабатывала в кондитерской Чарли. Кулинарные навыки, обретенные еще в те годы, когда Камра не была частью нашей семьи, пригодились ей в этом деле. Боже мой! Как быстро летит время! Еще вчера она была подростком, но теперь выросла, вытянулась, словно струнка, даже сменила образ — ее кудряшки превратились в идеально гладкие, прямые локоны. Она по-прежнему встречается с Чарли, и видится мне, — они идеальная пара. Надеюсь, ничто не помешает им однажды создать крепкую семью. Будучи у нас в гостях пару месяцев назад, парень даже по секрету обмолвился мне, что хочет позвать Ари замуж, но в силу сложившейся тяжелой семейной обстановки, он откладывает это мероприятие. Не время сейчас пировать и песни петь. Что ж, учёба позади, как позади и бессонные ночи за учебниками, практика в кризисных центрах тоже пройдена. Мой первый ребенок, мой птенец вылетает из родительского гнезда на встречу своей жизни. Молю Бога только о том, чтобы я со своей подпорченной репутацией никак не повлиял на её судьбу.       Центр поддержки жертв домашнего насилия «Новый рассвет» искал молодого специалиста. Требования: профильное образование, стрессоустойчивость и, что самое важное, — умение молчать. Конфиденциальность здесь была вопросом жизни и смерти. Ариадна знала об этом лучше, чем кто-либо. Она сама была когда-такой девочкой, которую спасли. Вытащили из ада, дали дом, дали семью. И теперь она хотела отдавать. — Ариадна Джексон? — секретарь приоткрыла дверь. — Комиссия готова вас принять. — Она встала, поправила строгий пиджак — никаких джинс, никаких раздражающих Джозефа «рук в карманах», только профессиональный, сдержанный образ — и вошла в кабинет. За длинным столом сидели трое. Женщина лет пятидесяти с усталыми, но внимательными глазами, и двое мужчин в строгих костюмах. — Присаживайтесь, мисс.              Ариадна села, положила папку на край стола. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. Она готовилась к этому моменту всю свою сознательную жизнь. — Расскажите, почему вы хотите работать у нас? — спросила женщина с усталыми глазами. — Работа с жертвами насилия — не самая лёгкая.       Ариадна помолчала секунду. Она могла бы сказать что-то общее, правильное, выученное из учебников. Но вдруг поняла, что не хочет. — Потому что я сама была такой жертвой, — сказала она спокойно и твёрдо. — Когда мне было тринадцать, меня спасли. Вытащили из семьи, где... где было очень плохо. Меня удочерили. И я знаю, что значит оказаться в полной темноте и не знать, выберешься ли ты когда-нибудь.       В кабинете повисла тишина. Женщина с усталыми глазами подалась вперёд. — Кто вас спас? — Моя приёмная мать. — Ариадна улыбнулась, впервые за всё время. — Она не психолог. Она просто женщина с огромным сердцем. Но она сделала для меня больше, чем любой специалист. Она дала мне дом. И веру в то, что я имею значение. — Ваша приёмная мать... — пожилая психолог заглянула в анкету, потом подняла глаза. — В графе «родители» у вас указана Камра Диас-Джексон. Это... — Да. — Ариадна не отвела взгляда. — Моя мать замужем за Майклом Джексоном. —Мужчины в костюмах переглянулись. Но женщина с усталыми глазами осталась непроницаемой. — И как вы относитесь к тому, что сейчас происходит вокруг вашей семьи? — Ариадна выдержала паузу. Она знала, что этот вопрос будет. Знала, что её фамилия — крест, который придётся нести. — Мой отец — лучший человек из всех, кого я знаю, — сказала она спокойно. — Остальное я не желаю комментировать, потому что это не имеет отношения к моей профессиональной пригодности. — Она замолчала, давая им время переварить. Потом добавила тише: — Однако, кое-что я все-таки добавлю. Мой отец и моя мать — да, они не родили меня, но я счастлива называться их дочерью. И хочу сказать, что они научили меня самому главному в жизни — не проходить мимо бед и страдания других людей.       Снова повисло молчание. Женщина смотрела на неё долго, что-то черкнула в своем блокноте, мужчины неслышно перекинулись между собой парой фраз. — У вас есть рекомендации? — спросил мужчина что по старше. — Конечно. — Ариадна протянула папку. Там были письма от её университетских преподавателей, от руководителя практики в кризисном центре, от волонтёрской организации, где она помогала подросткам. Комиссия изучала документы минут пять. Ариадна сидела, стараясь не теребить край пиджака. Потом женщина закрыла папку и посмотрела на неё. — Ариадна, у меня к вам один вопрос. — Я слушаю — Как вы будете справляться с эмоциональным выгоранием? Работа с травмой — это работа, которая сжигает дотла, если не уметь восстанавливаться. — У меня большая семья. Четыре брата и две сестры. И родители, которые любят меня, несмотря ни на что. Когда мне станет совсем тяжело, я поеду к ним. Буду играть с малышами. Смотреть, как папа танцует для нас на кухне. Слушать, как мама поёт колыбельные. — Она помолчала. — Это лучше любой терапии. Моя семья - моё спасение. — Знаете, мисс, я работаю в этой сфере двадцать пять лет. И я научилась одному: настоящие психологи — это не всегда те, кто выучил всю теории. Это те, кто сам был на дне и сумел выплыть. — Она протянула руку через стол. — Добро пожаловать в команду. — Мне очень приятно это слышать — улыбнулась Ари еще шире. — Но могу я попросить вас об одном одолжении? — Каком же? — Если возможно, пусть в нашем центре не знают, чья я дочь. Я не хочу, чтобы ко мне здесь вдруг кто-то по-особенному относился. Я хочу, чтобы меня уважали и ценили не за фамилию, а за мой труд. — Разумеется, Ариадна. Мы вас поняли — улыбнулась женщина.       Ариадна вышла из здания центра на ватных ногах. Солнце светило ярко, небо было синим, и весь мир вдруг стал каким-то другим. Живым. Она достала телефон и набрала номер Майкла. — Ари? Ну, как ты? Как все прошло? — выпалил Джексон. — Меня приняли! Ура! Меня приняли! У меня теперь есть настоящая работа! — Ари, я так тобой горжусь! Правда! Я всегда верил в тебя! — Этот день принадлежит не только мне, но и вам с мамой. Вы вытащили меня из тьмы, сделали человеком! Я так вам благодарна! — на глаза навернулись слёзы счастья, и Ари не скрывала этого. — Я очень вас люблю! — Мы любим тебя сильнее. Я передам маме новость! Она сейчас с младшенькими в ванной. — Конечно, целую вас. Вечером приеду к вам вместе с Чарли. Очень скучаю. — Ждем, приезжай скорее.       Ариадна стояла посреди улицы, и прохожие оборачивались на девушку, которая смеялась и плакала одновременно, прижимая телефон к уху. Вечером, как и обещала, она приехала в их маленький, тесный дом. Майкл вышел из своей комнаты во второй раз за день. Он обнял дочь так крепко, как не обнимал никого за последние месяцы. — Моя девочка, — прошептал он — Моя умница. Ты будешь спасать людей. Ты будешь делать то, что я уже не могу. — Зачем ты так говоришь? — она взяла родителей за руки. — Вы всю мою жизнь осветили. Ваш свет стал частью меня. И видит Бог, я буду продолжением вашего света.       На глаза Майкла и Камры выступили слёзы.       В тот вечер они впервые за долгое время сели ужинать все вместе. Принс и Сэм наперебой рассказывали о новой учительнице, с которой им предстоит познакомиться. Пэрис играла с куклой, то и дело меняя ей наряды, которые они полдня шили с Камрой. Кто знает, может когда-то она свяжет свою жизнь с индустрией красоты, или будет знаменитым модельером вроде Коко Шанель? Мэлоди и Адам возились на полу с игрушками. Бланкет спал у Камры на руках. Ариадна сидела рядом с Майклом и держала его за руку.       И в этом маленьком, тесном доме, окружённом ненавистью всего мира, вдруг стало тепло. Потому что жизнь продолжалась. Потому что они были вместе. Потому что даже в самой кромешной тьме находились лучи света — учительница, которая не побоялась стать частью их мира, дочь, которая нашла своё призвание, и любовь, которая отказывалась умирать.       На следующее утро мисс Айлин Медалла прибыла точь в точь вовремя. Дети, одетые в школьную форму, еще не совсем проснулись, ведь вставать так рано они не привыкли. Изредка зевая и потирая глаза, они старались выглядеть собранными и понравиться учительнице. В головах золотыми буквами отпечатался завет отца: уважайте учителя и слушайте её! Родители привели их в небольшой домашний класс, который некогда был обычной комнатой. Троица заняла свои места, повесив на крючки парты свои небольшие рюкзаки с учебниками, тетрадями и канцелярскими принадлежностями. Всё как надо, всё как у обычных детей. — Дети, идите сюда — они вышли из-за парт и подошли к отцу. Майкл выстроил их в рядок, встав позади них. — Познакомьтесь и поприветствуйте. Это мисс Айлин. Она ваша учительница. — Здра-а-авствуйте! — протянули они хором. — Привет, ребята. Ну, что, давайте знакомиться? — Я Принс — Я Сэм — Меня зовут Пэрис. — Замечательно! — А что мы будем изучать? — спросил Сэм. — Какой у нас первый урок? — Сейчас мы будем изучать буквы. — А мы уже знаем все буквы! — воскликнула Пэрис. — Эй, би, си, ди, и, эф, джи... — Оёй! Вот это вы молодцы! Кто же вас научил? — Это всё папочка! — пояснила Пэрис. — Ну и мама конечно! Но мама больше считать учила! — Да! — вклинился Принс. — Хотите послушать? One, two, three, four, five, six, seven, eight, nine, ten! — Здорово! Начало положено! — А вы знаете что-нибудь про динозавров? — не унимался Принс. — Пожалуй, кое-что знаю — улыбнулась Айлин, положив руку на плечо мальчика. — Ура! — Что ж, тогда давайте по местам! — Удачи, вам мисс Медалла. Если что-то понадобиться для учебы, сообщите нам — сказала Камра. — Конечно — улыбнулась учительница. — Но пока, все, что нужно, у них есть. — Убедительная просьба, если что, не бойтесь делать им замечания — добавил напоследок Майкл. — Не позволяйте им шуметь или отлынивать от урока. — Не переживайте, мистер Джексон.       Родители ушли. Камра взглянула на мужа. В его глазах, точно так же, как и вчера за семейным столом, вдруг промелькнула радость, искра жизни, которую он утратил под натиском обвинений. Впервые за долгое время в этом доме что-то происходило, кроме боли. Жизнь пыталась пробиться сквозь асфальт отчаяния.       До двух ночи Майкл снова не мог уснуть, как бы ни старался. Уже в который раз я проклинаю себя за то, что собственными руками даю ему препараты. После них он уснул словно младенец, а я, глядя на его спокойный сон, чувствовала, как моя душа разлетается на осколки. До чего же довели его люди! Я лежала в постели рядом с ним, словно труп, стиснув зубы, выла — вот оно бессилие, оно накрывало меня с головой. Я не старалась себя сдерживать, ведь Майкл все равно меня не услышит.       И вот чувствую: меня прошибает в пот. Дрожь пробегает по телу. Мне знакомы эти ощущения. Диабет напоминает о себе снова. Каждый раз я стараюсь скрывать приступы болезни от семьи. Было время, когда я строго соблюдала диеты, регулярно принимала таблетки, и болезнь заставала меня врасплох не столь часто. Сейчас же всё летит к чертям. Работа в фонде и судебные тяжбы отнимают много сил, я стала забывать не просто о полезной еде, но и в принципе часто пропускала приемы хоть какой-то пищи.       Бегу на кухню, судорожно ища что-нибудь сладкое. Перед глазами все начинает плыть, руки трясутся, когда я пытаюсь открыть дверцу шкафчика. Одно неловкое резкое движение руки и стеклянная банка с рисом летит на пол, разбиваясь вдребезги. Шок на мгновение парализует меня, — дети могут проснуться и напугаться. Закинув в рот несколько конфет, сажусь на стул и обтираю себя кухонным полотенцем. Пижама промокла за считанные минуты, будто я в ней купалась. Слёзы потекли по щекам. Боже! Как я устала! Дай мне сил!       Уснула я около трёх, и встала в семь. Опустошенная, с опухшими от слёз глазами направилась готовить завтрак для детей. Сегодня у них выходной. Включив телевизор, я сразу наткнулась на новостные программы. И конечно же, всюду мелькало лицо моего мужа. Видимо, новости в политической, медицинской, и какой угодно другой сфере жизни разом иссякли. СМИ совершенно нечего освещать, у них остался только мой муж. Выключила бесполезный ящик, небрежно отшвырнула пульт и направилась в место, которое к своему стыду посещала довольно редко.       Маленькая комнатка-молельня по сравнению с остальным домом выглядела довольно скромно: небольшой столик, укрытый ажурной белой скатертью, изображение Спасителя над ним, массивный крест по центру стола, справа фигурка Богоматери, четыре свечи — по две с каждой стороны, да пустая вазочка, куда обычно мы ставили живые цветы. Слева, на стене располагалась полочка с молитвословами и Евангелием.       Слёзы хлынули мгновенно, как только взор упал на Распятие. Невольно вспомнилось, что люди сделали с собственным Богом. Таким же мне сейчас виделся и Майкл. Униженный, опозоренный на весь мир, преданный теми, кому он верил. Я не помнила ни одной молитвы наизусть, поэтому позволила сердцу стать моим молитвословом.       Не знаю, сколько времени прошло. Я то говорила вслух, то шептала, то и вовсе беззвучно возносила молитвы Богу, опускалась на колени и плакала, порой навзрыд, порой тихо. И хотя передо мной никого не было, я чувствовала, что меня слушают, меня понимают. Я излила перед Всевышним весь свой страх, возложила на Него все упования и надежды. Последний раз я молилась так крепко и так отчаянно, когда теряла родителей. — Мамочка! — дверь в молельную комнату открылась и перед взором Камры возник Принс. Она быстро смахнула слёзы и обернулась к сыну. — Что, милый? — следом зашли Пэрис и Сэм. — Я хочу кушать...— пролепетал Принс. — И я, и мы тоже — сказала Пэрис, одну рукой потирая глазки, а другую уложила на плечо Сэма. — О, мои дорогие. Конечно, идемте. — А что ты делаешь, мама? — вопрос Сэма застал её врасплох. — Это Иисус? — мальчик указал на изображение Спасителя, что висело на стене. — Да, милый, это Иисус. — Папочка нам рассказывал о Нём — тепло пояснила Пэрис. — Ты молилась Ему, да? — Да, солнышко. Я молилась Господу — в горле застрял ком, слёзы с неумолимой силой рвались наружу. — А что ты у Него попросила? — поинтересовался Принс. Сердце Камры сжалось. Детям не объяснишь той чудовищной катастрофы, что разверзлась в их семье. — Я просила, что бы Он помог нашему папе. Ему сейчас очень тяжело. — Папочка вчера плакал, я видел — подтвердил Сэм. — Ему правда плохо? — Да, Сэм. У папочки много проблем появилось...— не желая показывать слёз, Камра опустилась на колени и прижала к себе детей. — Тогда я тоже хочу за него помолиться — произнесла Пэрис. — И я тоже хочу — повторил Принс — И я — проговорил Сэм.       Камра едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. От пронзительной нежности перехватывало дыхание. Пожалуй искренняя, чистая детская молитва, какой бы хрупкой она не казалась, сможет стать мощным щитом против любого зла. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Как же мы будем молиться, мама? — шепотом спросила Пэрис, глядя на лик Спасителя большими, серьезными глазами. — Просто скажите Ему всё, что у вас на сердце. Он услышит, — тихо ответила Камра, сжимая маленькие ладошки в своих.       Дети закрыли глаза. На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Камры. Первой начала Пэрис, ее тоненький голосок был полон безоговорочной веры: — Дорогой Иисус, пожалуйста, обними нашего папочку. Ему так грустно. Сделай так, чтобы он снова улыбался. И... и чтобы он знал, что мы его очень любим.       Принс, продолжил, сложив ладошки перед своим личиком. — Иисус, прошу Тебя, помоги нашему папочке. Дай ему сил. Обещаю, я буду съедать до последней крошки всё, что он мне приготовит. А потом мы пойдем с ним кататься на карусели...       Сэм, который все это время молча сосредотачивался, произнес самое главное, что волновало его в тот миг: — Боженька, пожалуйста, реши все проблемы нашего папочки. И сделай так, чтобы у него перестало тут болеть? — он ткнул маленьким пальчиком себе в грудь, в область сердца. Простота и чистота их просьб разорвали последние плотины, сдерживавшие слёзы Камры. — Аминь, — прошептала она, обнимая всех троих, чувствуя, как их тепло растекается по ее заледеневшей душе. — Господь обязательно услышит ваши молитвы. Вы — самые лучшие ангелы-хранители вашего папы.       Стою и не могу двинуться с места. Ноги будто вросли в пол. Здесь, в тени коридора, я слушаю самое прекрасное и святое откровение в мире. Молитву моих детей. Господи...Их слова звучат так просто, без лишней философии, присущей мудрецам, и это чистота детского сердца служит мне живительной водой посреди пустыни, где я сам бессилен отыскать источник для утоления жажды. Слезы беззвучно текут, оставляя на щеках солёные дорожки. Их слова — кинжал и бальзам одновременно. Они режут правдой – да, мне больно, да, я не улыбаюсь. Но они же и лечат, потому идут из глубины любящих сердец. Они не видят скандалов, не подсчитывают долгов, не страшатся предстоящих судов. Они видят отца, которому грустно, и пожалуй, больше им не стоит ничего знать. ...Чтобы у папы перестало тут болеть. Сэм... мой маленький ангел. Он ткнул пальчиком прямо в сердце. Да, именно там, Сэм, именно там сейчас всё рвётся и болит. И он, такой маленький, уже знает, что самое главное – чтобы это прекратило болеть. Будь моя воля, я бы стоял так целую вечность и слушал нежные голоса своих детей, но чувствую, что силы покидают меня, перед глазами всё начинает плыть. Нет, я не могу рухнуть наземь на глазах моих заступников, это только напугает их. Я не должен выглядеть слабаком перед ними, и потому, покуда еще могу переставлять ноги, медленно волочу своё тело обратно в спальню. Луч света, пробившийся сквозь плотные шторы — это последнее, что я помню.       Мама прибыла на следующий день, как и обещала, ровно к обеду. Соскучившись по внукам, она накупила им так много подарков, что казалось, новый год наступил. Но, хотя, в детях она не чаяла души, я точно знал — она приехала ко мне. Её нежный, успокаивающий голос, её поддержка мне были нужны как воздух. Мы говорили с ней долго, душевно, стараясь не затрагивать болезненные темы. Дети играли в своей комнате. Сегодня я впервые признался матери в том, что считаю себя недостойным мужем для Камры. — Почему ты так думаешь, сынок? — спросила она. — Потому что я слаб, мама. Я разбит — процедил я. — Я ничего не хочу. Я устал. Сейчас Камра в одиночку тащит на себе фонд, решает проблемы, заботится о детях, вникает в вопросы судебного дела, вынуждена переносить травлю...и...она совсем забывает о себе...Она лишилась покоя из-за меня. Зачем только я появился в ее жизни? — Майкл, супруги всегда разделяют горести и радости друг с другом... — Да, но...Это слишком. Вспомни. Из-за меня она потеряла ребенка. Я — вечная причина ее боли. — Ты все еще винишь себя за смерть малыша? — Прошло уже три года, но я всё еще вспоминаю тот день. — Ты не можешь быть ответственен за грех другого человека — сказала она мне, взяв за руку. Сколько себя помню, я всегда старался прислушиваться к словам матери, но теперь почему-то, как бы убедительно она не рассуждала, я не верил. — Ты и сам стал жертвой той женщины. — Мама, ты не понимаешь. Я чувствую себя таким ничтожным, потому что не могу защитить своих родных, да еще и тяну их на дно, заставляя мучиться. — Но разве ты никогда не спасал их? Вспомни, как ты вступился за честь Камры, когда ее хотели опозорить. Ты взял под свое крыло Ариадну, воспитал ее как родную, защищал, оберегал. Ты спас Брайана от гибели, приютил его семью в своем доме. Не обесценивай себя, сынок. — Все равно, мама. Камра заслуживает большего. — И что ты хочешь этим сказать? Уж не на развод ли подать? — в ответ молчание. Кэтрин была шокирована. — Майкл ты же это не серьезно? У вас семеро детей! О них подумай! — Только это, мама, и останавливает меня. Если бы не дети, я бы уже настоял на разводе. — Ты же разобьешь ей сердце, ты понимаешь это? — Именно это я делаю сейчас. Оставаясь рядом со мной, она каждый день рискует получать незаживающие раны. — Эти темные времена пройдут. Суд рано или поздно закончится. Все будет как прежде. — Как прежде, это как? Ты помнишь хоть один спокойный день в моей жизни? Всю сознательную жизнь я стоял на сцене, то и дело попадал в разные передряги, беды шагали вровень со мной. Как прежде, мама, никогда не будет. Потому что я не знаю, какого это жить "как прежде".       Просмотрев отчетность за последний месяц, Камра вдруг обнаружила достаточно большой приток денежных средств — 19,5 % про сравнению с предыдущим периодом. На душе стало так тепло и радостно, что, казалось, она сейчас взлетит над землей. Не веря своим глазам, Камра поправила очки, приблизила листок бумаги к лицу и перепроверила суммы. Да, она всё увидела правильно. — Выглядите так, будто собираетесь рухнуть лицом в эти бумаги — Голос раздался от двери, и Камра подняла голову. В проёме стоял Марк. Загорелый, свежий, с лёгкой небритостью и глазами, которые сияли каким-то внутренним светом. В руках он держал небольшую сумку и улыбался той самой тёплой улыбкой, от которой почему-то хотелось улыбнуться в ответ. — Марк? — она моргнула, прогоняя видение. — Вы же были в Африке? — Только что вернулся. Прямо из аэропорта решил заехать — отчитаться о проделанной работе. — Он подошёл ближе, остановился напротив стола, но садиться не стал. — Но, вижу, вы тут без меня совсем закрутились. — Есть немного, — призналась Камра, откидываясь на спинку кресла. — Рассказывайте. Как прошла поездка?       Мужчина сел на край стула, пододвинутого к столу, и его лицо преобразилось. Он заговорил о деревне, где они строили школу, о детях, которые впервые в жизни взяли в руки учебники и которые бежали за машиной до самой трассы, провожая их. Глаза его горели, когда он описывал, как закладывали первый камень, как местный старейшина благословлял их работу, как под вечер, когда спадала жара, они сидели у костра и слушали истории, передаваемые из поколения в поколение.       Камра слушала и чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Эти картинки были такими знакомыми. Такими родными. Она помнила Африку именно такой, какой ее описывал Марк. — Знаете, — перебила она его вдруг, сама не ожидая от себя этого порыва. — Я ведь тоже там была. Десять лет назад. Марк замолчал, внимательно глядя на неё. — Мы строили школу в маленькой деревушке. — Она улыбнулась, проваливаясь в воспоминания. — Там была девочка, Амина. Ей было девять лет. Она каждый день после учебы помогала нам готовить, а потом заплетала мне разные прически. Мне это безумно нравилось! А потом, когда стихали все звуки, я рассказывала им истории. А еще, однажды я кормила целую ораву малышей кашей из одного котла. У нас не хватало мисок, и они ждали своей очереди так терпеливо, как не ждут, наверное, взрослые. А когда наедались — бежали играть, и смех их разносился по всей саванне.       Она замолчала, чувствуя, как глаза начинает пощипывать. Марк сидел тихо, не шевелясь, боясь спугнуть этот момент. — Вы плачете, — тихо сказал мистер Лоуренс и, достав из сумки бумажные платки, протянул Камре. — Глупо, да? Столько лет прошло, а я... — Не глупо, — перебил Марк мягко. — Это значит, что вы живая. Что те дети для вас не просто цифры в отчёте. Именно поэтому вы здесь. Именно поэтому фонд ещё держится. — Спасибо, Марк. Правда. За то, что вы делаете. За то, что стали частью фонда не только финансово, но и вкладываете свой труд, терпение, дарите любовь. — Бросьте. Я делаю то, что должен — Он отмахнулся, но по тому, как дрогнули его губы, было видно — ему приятно.       Повисла пауза. Марк посмотрел на часы, потом снова на неё. — Слушайте, Камра. Давайте прервёмся. Я знаю тут одно кафе через дорогу — там делают такой кофе, от которого мозги встают на место. — Не могу. Нужно сегодня успеть отправить отчет — Она покачала головой, улыбаясь. — Вы преувеличиваете. — Ни капли. — Упрямая вы женщина, Камра Диас-Джексон. — Я в курсе. — Ладно. Тогда я пойду. Но вы обещайте мне, что сделаете перерыв. Хотя бы на пять минут. Выйдете на улицу, подышите воздухом — Марк поднялся, поправил сумку на плече. — Обещаю, — соврала она с самой невинной улыбкой.       Мужчина покачал головой, прекрасно понимая, что это ложь, но спорить не стал. Вышел. Камра снова уткнулась в экран компьютера, механически перекладывала листы, делала пометки, подписывала документы, но мысли были далеко — там, в Африке, под жарким солнцем, среди детей, чьи имена она уже начала забывать.       И вдруг дверь снова открылась. На пороге стоял Марк. Запыхавшийся, с лёгкой испариной на лбу и двумя пакетами в руках. Он решительно прошёл к её столу, сгрёб бумаги в одну стопку, отодвинул в сторону и водрузил на освободившееся место бумажные пакеты. — Что это? — опешила Камра. — Обед, — коротко ответил Марк, открывая первый пакет. Оттуда повалил пар, запахло жареным мясом, зеленью и чем-то пряным. — Суп. Говядина с овощами. Салат. И на десерт клубника.       Камра смотрела на всё это великолепие и не находила слов. — Марк, зачем? Я же не просила... — Вы, Камра, сейчас выглядите так, будто последний раз нормально ели в прошлой жизни. Под глазами синяки. И если вы сейчас не поедите, я лично позвоню вашему мужу и скажу, что вы тут себя в гроб загоняете.              Она хотела возразить, но вдруг поняла, что у неё нет сил ни на спор, ни на отказ. Пахло так вкусно, что желудок предательски заурчал, выдавая её голод. Марк услышал. Улыбнулся. — Вот видите. Ваш организм умнее вас.       Камра сдалась. Взяла ложку, зачерпнула суп, поднесла ко рту. И едва не застонала от удовольствия. Горячий, наваристый, с кусочками мяса, которые таяли на языке. Она почувствовала, как по телу разливается тепло не только от еды, но и потому что кто-то позаботился о ней. — Спасибо, Марк. — Не за что, — ответил он. — Что ж, приятного аппетита. Мне пора бежать. Родные ждут. — О, да, конечно. — Лоуренс ушёл, и Камра задумалась над тем, для чего ей послан этот человек: станет ли он ей другом, единомышленником, или же однажды сыграет роковую роль в жизни её семьи?