Часть 2. Глава 39. Когда для боли не хватает сердца

      Выбегаю из дома со слезами на глазах.       Как он смеет, как может говорить мне такие вещи?! Одной фразой он унизил меня, обесценил мои жертвы, и самое главное, — оскорбил моё достоинство грязным намёком. За все те годы, что мы вместе, я не позволяла себе даже флиртовать с другими мужчинами, а об измене и мысли не было. Им одним я дышала, только в нем видела неугасимый свет. О, Майкл, мой Маэстро! Ты единственный человек, чьё сердце столь необъятно, что могло вместить планету.       Сегодня я впервые в жизни ударила его. Быть может, это была необходимая мера, чтобы вразумить, заставить замолчать, но видит Бог, моё сердце сжалось, когда я взглянула на его измученное всеми тяготами лицо, и увидела на щеке алый след от своих пальцев. О, руки мои, — смотрю на ладони, и едва не задыхаюсь — как могли вы, дарящие ранее нежность, причинить боль человеку, ради которого бьётся моё сердце?! Я и жизни для него не пожалею. Для этого мне не обязательно умирать, достаточно отречься от себя. О душа, гореть тебе от стыда за то, что ты покусилась на невинность! Твой Маэстро и без того терпит страшные физические и душевные муки, а ты сегодня внесла свою малую лепту. Мысленно я прошу у него прощения, однако, не пойду первой на поклон. Он не маленький ребенок и должен нести ответственность за свои слова.       Только...       Боже!       Только я ведь знаю, что истинная причина его обидных слов — это страх. О, Майкл, ты не ничтожество! Ты — мой свет, мой мир, моё дыхание...Мой аромат сандала, частица рая на земле. Да, сейчас ты сломлен, и мы отдалились с тобой друг от друга на столько, что я даже не знаю, с какими мыслями ты засыпаешь по ночам, и какие посещают тебя утром. Я так хочу спасти тебя, вытащить из того ада, куда ты сошел по вине тех, кому верил. Но ты сам не позволяешь...Я протягиваю руку, а ты не хватаешься за нее. Я продолжаю тянуться, все глубже и ниже, в самое пекло, за тобой. И ты не понимаешь, что пока ты тонешь, я тону вместе с тобой.       Сажусь в автомобиль. Слышу со стороны: миссис Джексон, куда вы? Постойте...Джек...Даже слушать не желаю его нотации о моей безопасности. Захлопываю дверь, завожу машину, нажимаю педаль газа, и, утерев слезы, выезжаю за ворота.       Солнце садится за горизонт. Я не знаю, куда ехать, где спрятаться. Внутри меня горит огонь, слёзы душат. Начинаю осознавать, что, возможно, мои отношения с Майклом — самая страшная ошибка моей жизни. Да, я не встречала более удивительного по своей доброте человека, чем он, но вместе с этой добротой в нем в той же мере видится сложный, упрямый характер, а если ко всему прочему приплюсовать еще и психологические травмы, то в итоге я получаю мужчину, от которого порой хочу бежать и вдали от которого перестаю чувствовать себя живой. Я дико зависима от него.       Но в то же время я от него устала. Видит Бог, это так. Я никогда ему об этом не скажу, но мне правда надоело постоянно вытаскивать его из всех передряг. Когда он становится зависим от врачей и лекарств — я пытаюсь сделать все возможное, чтобы избавить его от этого, нахожу врача, который не стремится на нем заработать. Он влезает в многомиллионные долги — я удерживаю его от еще большей долговой ямы, прошу брата помочь найти решение. Он забывает о своем благотворительном фонде, зарывшись в депрессию, — я взваливаю этот груз на себя. Быть может, кто-то скажет: какая ты молодец, возгордилась своими стараниями. Да...Я правда искренне стараюсь. Потому что люблю. Но я так же обычный человек, и мне хочется иногда все бросить, побыть слабой. С самого начала, связавшись с личностью мирового масштаба, я понимала, что просто не будет, и была готова к этому, и если уж так, то могу ли я, имею ли право услышать слова похвалы или благодарности, а не унизительных, и при том — безосновательных упреков в свой адрес?       Мой путь окончился у побережья Тихого океана. Волны ласкали слух, ветер играл волосами. О, океан! Твои волны когда-то воссоединили меня с Маэстро, стали свидетелем нашего первого поцелуя. Как бы я хотела окунуться в твои воды и снова вернуться в то время. Ты знаешь, Майкл так изменился...Человечество уничтожает его...       Волны брызжут, окропив меня солеными каплями, он будто понимает меня, слышит, чувствует...       Океан, так хорошо быть здесь с тобой наедине. Слёзы текут по щекам, и я, сняв обувь, иду в твои объятия. О, Тихий океан, пусть твои воды омоют и успокоют мою душу. Я иду вперед, пальцы ласково касаются волн, будто бы гладят их, и чувствую, как печаль отступает. Слёзы, застывшие на щеках, срываются вниз и утопают в океанской пучине. Волны унесут их прочь. Океан, я обязательно приведу к тебе моего Маэстро. — Камра, нет! — кричит кто-то за спиной. Я едва успеваю обернуться, как на меня набрасывается мужская фигура и крепко сжимает в объятиях. Только по аромату парфюма я узнаю, что это Марк. — Марк? Что вы... — Что вы творите, Камра?! У вас семеро детей! — О чем это вы? — не поняла я. — Идёмте отсюда! — он хватает меня за руку и тащит к берегу. — Я был лучшего мнения о вас, Камра! — кричит он, тряся меня за плечи. — Да что, черт возьми, происходит? — я вырываю руку из его хватки. На запястье красный отпечаток. Кажется, он не рассчитал силу. — Неужели все так плохо, что вы решили свести счеты с жизнью? — Что? — недоумевала я, с губ сорвался лёгкий смешок. — Свести счеты с жизнью? Марк, я...Я вовсе не собиралась это делать. Вы что...— я оглянулась в сторону океана. — О Боже, вы что, подумали, что я хочу...утопиться? — Разве нет? — О, Марк — тут меня вдруг прорвало на смех. — Нет, вы всё не так поняли! — Это не смешно, Камра! — обрубил он. — Я до смерти перепугался! — Да, в его глазах действительно читался страх, бедняга был бледен как мел. — Марк, успокойтесь, все хорошо. Я не собиралась умирать. — Тогда зачем вы полезли в океанскую пучину? — Я...— тут я растерялась, не зная, что и ответить. — Просто мне захотелось...Грустно было, вот я и решила зайти в океан...Он меня успокаивает. — Если грустно, не лучше ли поговорить с другом? — Мне просто хотелось побыть одной... — У вас какие-то проблемы? — Ну, поводов для печали много...Но откуда вы здесь, Марк? — Я...Я подъезжал к дому, и вы промчались мимо, как ураган...Вы даже на красный проскочили, не заметили? Я подумал, что-то случилось. — Просто выброс адреналина... — Больше так не делайте. — Я не думала ни о чем... — Ваши джинсы промокли, и блузка сырая...Идемте — мы сели в автомобиль Марка и он предложил мне плед, налил из термоса теплый чай. — Так что у вас произошло, может расскажете? — Это всё...— я смотрела в стакан с чаем и едва сдерживала слёзы. — Просто усталость, Марк...— Рассказывать ему о личных отношениях с мужем я не хотела. — Усталость не заставляет женщин мчаться на красный свет — подчеркнул Марк. — У вас проблемы с мужем, я прав? — угадал он, поправляя плед на моих плечах. И тут я сорвалась: закрыла лицо руками и разрыдалась. В мыслях пульсировали слова Майкла: Такую развалину, как я невозможно любить!... Впереди суды, и меня, быть может, швырнут за решетку! Ты и тогда будешь говорить, что любишь меня?!... Я каждый день терзаюсь мыслями о том, какое я ничтожество!... Устрой Марку представление! Думаю, он оценит.       Боль сжала мое сердце. Но обидно мне не за себя, а за него. Он несет такой неподъемный груз, и семья — это все что у него осталось. — Камра...— Марк протянул ко мне ладонь, развернул лицо и смахнул с лица слёзы. И тут я словно прозрела. Да, мужчина никогда не будет так пристально рассматривать лицо женщины, заострять внимание на губах, если она ему безразлична. Я увидела в глазах Марка блеск, горячее желание стать ближе. Он медленно клонился ко мне, нервно поправляя локон волос мне за ухо. — Нет, Марк! Нет! Что вы делаете?! — я резко отстранилась, немного расплескав чай. — Камра, прошу...Простите...Ради Бога — он тут же потупил взгляд и слегка покраснел. — Я не должен был...Вы замужем, а я веду себя как...как мальчишка — Марк... — Мне правда иногда трудно справиться, когда вижу вас. Вы женщина, которой я искренне восхищаюсь...Иногда мечтаю, чтобы со мной рядом находилась такая женщина. И я очень завидую мистеру Джексону. Ему очень повезло. Вы такая хрупкая и вместе с тем сильная. — Спасибо, Марк. Но хочу сказать вам сразу: ни на что не надейтесь. Чтобы в моей семье не происходило, я никогда не оставлю Майкла. Все, что о нем пишут и говорят даже близко не стоит с тем, каким его вижу я. И я... — Я понимаю, вам не нужно оправдываться — перебил он, кивнул головой и зажмурил глаза, сдерживая боль. Неразделенная любовь всегда очень болезненна и чисто по-человечески я его понимала, но надеялась, что рано или поздно он встретит ту самую, единственную. — У меня появился еще один повод восхищаться вами. Ваша абсолютная верность. Это большая редкость сейчас. — Что ж — я ласково улыбнулась ему. — Спасибо за чай. Мне пора возвращаться домой. — Да, конечно — он шустро вылез из авто, и, открыв мне дверь, протянул руку. Я ощутила как он волнительно сжал мою ладонь, не желая отпускать. Я подошла к своей машине. — Камра! — Да? — Если вам когда-то потребуется помощь, или совет, прошу, обращайтесь, не беспокоясь о моих чувствах. — Спасибо, Марк. Как бы я хотела, чтобы в мире было как можно больше таких добрых людей, как вы. — Я улыбнулась ему напоследок и покинула побережье океана.       На утро я проснулась от шума на кухне. Я осторожно выбралась из кровати, на цыпочках вышла из спальни. С кухни доносился аромат чего-то жареного, дети галдели наперебой, словно воробьи. Я украдкой выглянула из-за угла, но не стала выдавать себя. — Шш, дети, тихо! — попросил Майкл твердо, но с присущей ему вежливостью. — Не кричите так, ваша мама спит, и ваших братьев и сестру тоже пока не следует будить. Тише, ну же...Принс, не выхватывай у сестры! Вам всем достанется...— Майкл кружил возле стола, разливая детям чай. После принялся раскладывать по тарелкам тосты с беконом и овощами. — Папа, папа! Смотри, ты весь халат испачкал! — Ой ты, Боже! — Майкл взглянул на пятно. — Кажется, это масло...Ребята, мне крышка от вашей мамы — хихикнул он. — А ты переоденься скорее, и она не увидит — дал совет Сэм. — Это идея! — он скинул с себя халат, оставшись в пижаме и быстро зашвырнул его в ванную комнату. Дети рассмеялись, глядя на проказы отца. — Шш, — шикнул он снова. — Где ваши рюкзаки? Вы не забыли взять учебники? — Дети помотали головой, продолжая жевать. — Вы все помните, что мы вчера учили? Как можно разложить число десять? — Пять и пять — выдал Принс — Четыре и шесть, семь и три — сказал Сэм. — Девять и один, восемь и два — добавила Пэрис. — Молодцы! Давайте, я верю, что вы хорошо сегодня сдадите тест! — отставив пустые тарелки, дети вышли из-за стола. Майкл каждого поцеловал, потормошил волосы и пожелал им хорошего дня. Троица разбежалась по комнатам, чтобы одеться. Майкл закинул посуду в раковину, а затем отправился к детям. Я все это время старалась не высовываться и наблюдала за происходящим со стороны. Он помог мальчикам застегнуть рубашки и пиджаки, поправил воротничок на платье Пэрис, заплел ей миленькую косичку, не умело, конечно, но старательно. Она получилась у него только с третьего раза, но Майкл делал это с любовью, то и дело подхихикивая на результатом своих стараний и трогательно извиняясь перед дочерью за то, что у него в этом ремесле руки не из того места растут. Всё это наполняло мое сердце теплом и нежностью. В эти минуты мой Маэстро забывал о судах, о долгах, о том, что мир смотрит на него с ненавистью. Он просто отец и любви, что он видел в глазах собственных детей, было достаточно, чтобы вставать по утрам и жить дальше. Боже! Как же я была не права. Я сказала, что сегодня передам ему дела фонда, и буду заниматься танцами. Майкл давно утратил хватку руководителя, и любые отчеты будут пугать его, заставят искать людей, которые разъяснили бы ему те или иные показатели, или предоставили бы ему реальную финансовую картину фонда.       Майкл проводил детей в класс к мисс Айлин. Я сидела за столом, обхватив кружку с чаем обеими руками и с волнением ожидая его возвращения. Нам нужно было помириться, я так хотела скорее попросить у него прощения за вчерашнюю пощечину. Но скажет ли он мне "прости"?       Послышались шаги, я замерла. Через пару секунд Майкл появился в дверях. — Доброе утро — сказал он спокойно, на лице я не увидела злости, но и улыбкой он меня не одарил. Он будто бы оставался ко всему безразличен. — Доброе — следом потянулась долгая пауза. Майкл наливал себе сок, не говоря ни слова. Я тоже растерялась. — Камра, оставайся сегодня дома — выдал вдруг он. — Грейс одна не справится, а мне нужно уехать. — Куда? — У меня переговоры по поводу будущих проектов. Возможно что-то получится. Еще нужно встретиться с представителями Sony Music по поводу выплат. Заодно я заеду в фонд, чтобы тебе не дёргаться. Если тебе что-то срочное нужно, я привезу. — В его голосе чувствовался холод, и он совсем не смотрел мне в глаза. То ли это была обида, то ли стыд — я не разобрала. Но одно я знала точно: сейчас ему не комфортно рядом со мной. — Нет, ничего срочного. — Я приготовил тебе омлет и тост. Позавтракай. А я пойду. Сегодня много нужно сделать...— я не успела даже рта раскрыть, как Майкл выпорхнул с кухни. В душе остался неприятный осадок. Я не смогла сделать первый шаг навстречу.       Так прошло три недели. Майкл постоянно пропадал где-то. То встречи с адвокатом, то долгие посиделки в родительском доме, то посещения врача, то переговоры по поводу новых проектов, в реализации которых он сильно сомневался. Несколько раз Майкл изъявлял желание на то, чтобы посетить детский дом, однако, Томас Мезеро категорически не одобрял такие благие намерения, так как видел в них юридически неоправданным риск. Прокурор Том Снеддон искал любую возможность укрепить обвинение, и подобные инциденты могли быть использованы против Майкла. Я была полностью согласна с позицией адвоката. Майкл подставил бы сам себя, дал бы повод прессе лишний раз поглумиться над его образом. Однако, я в который раз сделала для себя вывод о том, что не смотря на боль, что он нес в своем сердце, оно по-прежнему источало тот самый неугасимый свет.       Все изменило утро двадцать восьмого февраля, которое несмотря на голубое небо и яркое солнце, стало для нас ощутимо тяжёлым. Воздух был пропитан тем особым напряжением, которое бывает перед грозой. Обиды и недопонимания растаяли, как дым, ведь сейчас было не до них, впереди долгая борьба. Я сидела рядом с Майклом в машине, чувствуя, как его рука сжимает мою — сильно, почти до боли. Он смотрел в окно на здание суда, и я заметила, как на его лице борются решимость и страх. — Майкл — позвала я тихо, а после обняла его, вдохнула его запах. Он тяжело выдохнул. Машина остановилась напротив здания суда. За окном собралось море людей: журналисты с камерами, фанаты с плакатами, зеваки, жаждущие сенсаций — все они пришли посмотреть на зрелищную казнь человека, которого когда-то боготворили. Полиция и охрана выстроились живым коридором, сдерживая напирающую толпу, чьи голоса сливались в единый многоголосый гул. — Камра, — прошептал он, и в его голосе я услышала то, что он пытался скрыть от всех. — Что, если... — Нет, не смей думать об этом, — перебила я. Он кивнул, но я чувствовала, как дрожат его пальцы. Он выдохнул, расправил плечи, и на секунду я увидела того самого Майкла, который когда-то заставлял стадионы взрываться. Король, только сегодня идущий не на сцену, а на свою личную Голгофу.       Дверь открылась. Шум обрушился на нас, словно поток водопада с горных вершин. Крики, вспышки камер, вопросы, летящие со всех сторон. Майкл шёл ровно, держа спину прямой, но я чувствовала, как его рука сжимает мою. Я сжала её крепче. Наше безмолвное напоминание: я здесь, я рядом! И пусть весь мир видит, пусть весь мир обсуждает это: твоя жена, Майкл, твой Лунный свет разделяет твой путь, принимает на себя все плевки и насмешки наравне с тобой! Шаг, второй, третий...Мы идем. Сегодня распинают тебя, а значит и меня.       Внутри здания суда было гораздо тише. Здесь нас уже встретил мистер Мезеро, постарался приободрить. Мы прошли через металлоискатели, предъявили документы, и вот мы в зале.       Зал суда был огромным, однако, почти сразу сузился от наплыва такого количества людей. Не смотря на то, что судья Родни Мелвилл запретил телекамеры в зале суда и наложил запрет на общение с прессой на всех участников процесса, скамьи для зрителей были заполнены до отказа. Я огляделась, стараясь запомнить лица. В первом ряду — миссис и мистер Джексоны. Рядом с ними братья и сестры Майкла. Чуть дальше, на втором ряду сидели Брайан и Мариам, позднее они выступят в качестве свидетелей защиты, так как мои племянники какое-то время жили в Неверленде и контактировали с Майклом. Брайан смотрел на меня, и в его глазах тоже читалась поддержка: я здесь, все будет хорошо. Мариам сидела бледная, сжав его руку, последние дни перед судом она сильно нервничала, так как по-сестрински любила Майкла, и искренне боялась за его будущее. Я кивнула им, и они кивнули в ответ.       И вот нам пришлось расцепить руки. Майкл занял своё место за столом защиты. Я села рядом с Кэтрин, положила ладонь ей на колено. Наши взгляды сошлись, у обеих блестели слёзы. Она стала, пожалуй, единственным человеком из семьи Джексонов, кто регулярно поддерживал нас морально. Поддержка остальных членов семьи была не столь ощутима, но все таки нам придавала сил мысль о том, что все они на нашей стороне, никто не сомневался в невиновности Майкла. Брат Рэнди каким-то образом смог организовать кредитную линию на один миллион долларов, чтобы поддержать текущие расходы Неверленда.       И хотя физически я находилась метрах в пяти от мужа, душа моя стояла подле него. Рядом с ним — Томас Мезеро, спокойный, собранный, готовый к битве. По другую сторону, я, наконец, увидела человека, который на протяжении многих лет жаждал упрятать моего мужа в тюрьму — Тома Снеддона. Он то и дело листал свои бумаги, что-то нашептывал Джанет Арвизо — о, ей бы я сейчас с радостью выцарапала глаза, а потом уставился на Майкла. Короткая насмешка, презрительный взгляд, — первое, что я заметила. Нет, прокурор Снеддон, бешеный пёс — как тебя величают, и не надейся, ты не доберешься до моего Маэстро. В этом мире есть Бог, и есть правосудие.       Судья Родни Мелвилл вошёл в зал, и все поднялись. Он был высоким, седовласым, с лицом, которое не выражало ничего, кроме суровости. Он оценивающе посмотрел на собравшихся в зале, а потом открыл папку и начал зачитывать обвинительный акт. Слова падали тяжело, как камни. Семь пунктов о растлении несовершеннолетнего… два пункта о спаивании алкоголем… заговор с целью похищения, незаконного удержания и вымогательства. Я слушала и чувствовала, как мир вокруг меня рушится, рассыпается на осколки, теряет краски. Каждое слово — гвоздь в гроб его репутации, его свободы, его жизни.       Майкл сидел неподвижно, как статуя. Его рука была прижата к щеке, пальцы слегка касались виска. Он не смотрел на судью. Он смотрел куда-то в стену, и я знала — он не видит этой стены, он видит что-то другое. Возможно, Неверленд. Возможно, лицо того мальчика, которому он когда-то подарил надежду. Или лицо его матери, которая сейчас сидела на скамье свидетелей, готовая рассказывать миру о том, чего никогда не было. Когда судья закончил читать, он объявил: — Слово для вступительного заявления предоставляется стороне обвинения. Окружной прокурор Томас Снеддон поднялся со своего места. Он был невысоким, коренастым, с седыми волосами и глазами, которые смотрели на Майкла с холодной, многолетней ненавистью. Он подошёл к присяжным — восьми женщинам и четырём мужчинам — и начал говорить. — Ваша честь, дамы и господа присяжные, — начал он, — сегодня перед вами предстанет история о том, как знаменитый музыкант, человек, которого миллионы детей считают кумиром, использовал свою славу, свои деньги и свою власть, чтобы совершить нечто ужасное. Неверленд — это не страна чудес, как он её называет. Это место, где вместо молока и печенья детям предлагают вино, водку и бурбон. Вместо книг о Питере Пэне — порнографические журналы и сайты в интернете. Вместо сказок на ночь — прикосновения, о которых не говорят вслух.       Что он несет? Мерзкий ублюдок!       Я посмотрела на Майкла. Он внимательно следил за прокурором, сохраняя спокойствие. Но я знала: его сердце сейчас наполнено страхом.       Снеддон продолжал, и его голос становился всё жёстче: — Взрослый мужчина, которому уже за сорок, спаивает тринадцатилетнего мальчика, перенёсшего рак. Он называет алкоголь соком Иисуса, и наливает его в банки из-под газировки, чтобы никто не догадался. Вы увидите, как этот же человек показывает детям порнографию — в то время как его собственные маленькие дети спят рядом на кровати. По залу прокатился шёпот. Кэтрин зажмурилась. Я видела, как побелели костяшки её пальцев. — А потом, — Снеддон повысил голос, — когда эти дети, спасибо их матери, наконец покинули Неверленд, мистер Джексон и его помощники начали их преследовать. Они звонили и угрожали им!       Я снова смотрела на Майкла. Он просто замер, как человек, которого ударили ножом в спину и он ещё не понял, что произошло. — Зачем всё это? — спросил он, и в его голосе появились нотки почти искреннего недоумения. — Зачем взрослому человеку спаивать больного мальчика, показывать ему порнографию, трогать его, когда он спит? На этот вопрос, дамы и господа присяжные, вам предстоит ответить при вынесении своего вердикта.       За моей спиной послышался тихий плач кого-то из зрителей. — Мистер Джексон, не смотря на свою известность — такой же человек как и все, и он не должен избегать наказания за совершенное. Я надеюсь, что суд будет справедливым. Он замолчал. Повисла долгая, тяжёлая пауза. Потом он вернулся на своё место, и судья Мелвилл объявил: — Слово предоставляется стороне защиты.       Томас Мезеро поднялся с места с достоинством человека, который борется за правду. — Дамы и господа присяжные, — начал он, и его голос был учтивым, уверенным, — то, что вы только что услышали — это обвинения вымышленные, надуманные и никогда не имели под собой оснований. Больной ребенок был использован в грязных махинациях для вымогательства денег у знаменитостей. И самая уязвимая жертва нашлась. Майкл Джексон. Человек, который всю жизнь помогает детям. Который открыл двери своего дома для тысяч больных и обездоленных. Который построил ранчо, чтобы дети могли хоть на время забыть о своей боли. Он стал мишенью.       Майкл чуть повернул голову, и я увидела, как его губы сжались. Мезеро продолжал: — Эти обвинения — ложь. Нет никаких доказательств, нет ДНК, нет свидетелей, которым можно верить. Есть только семья, которая уже строила карьеру на лжи. Есть мать, которая учила своих детей, как говорить. — Он повернулся и указал на Майкла. — Ваша честь, дамы и господа присяжные, мистер Джексон невиновен. И когда вы увидите все факты, когда вы услышите всех свидетелей, вы поймёте, что эти обвинения — не более чем попытка заработать на доброте человека, который слишком долго доверял тем, кто этого не заслуживал.       Мезеро сел. После вступительных речей в зале воцарилась та особенная тишина, которая бывает перед самым главным. Судья Мелвилл посмотрел на прокурора: — Сторона обвинения, ваш первый свидетель.       Томас Снеддон поднялся, поправил пиджак и произнёс: — Обвинение вызывает Джанет Арвизо.       Она поднялась с места с такой уверенностью, будто бы уже добилась своего. Встав за трибуну, Джанет, возложив руку на Библию, клянется говорить только правду, от чего мне захотелось плюнуть ей в лицо. — Миссис Арвизо, расскажите суду, о том, как вы познакомились с мистером Джексоном — голос Джанет дрогнул на первой фразе. Нервно потирая ладони, она поведала миру историю о том, как Майкл спас жизнь ее сыну. — Вы считали мистера Джексона своим другом, не так ли? — уточнил Снеддон. — Конечно! А как иначе? Жизнь моего ребенка была спасена. Он был больше, чем друг. Я считала его членом семьи! — Расскажите, что произошло после выхода документального фильма мистера Башира? — продолжал допрос прокурор. — Готовы ли вы были тогда сказать что-то положительное о Майкле Джексоне? — Да. Я была готова. — В то время вы хотели сказать о Майкле Джексоне что-нибудь отрицательное? — Нет. — И Вы сказали ему, что готовы сделать это? — Да. Это было до того, как нас заставили...Эм...Следовать сценарию... — Миссис Арвизо, вспомните и скажите, когда в первый раз мистер Джексон домогался до вашего сына Гевина? — Эм, по словам Гевина это было седьмого февраля...       Прокурор продолжал допрос, а у меня голова шла кругом. Я вспоминала, как впервые встретила этого мальчика в Неверленде. Боже, я и представить себе не могла, что все обернется такой катастрофой. Смотрю на Майкла. Он закрыл глаза, каждый мускул на его лице напрягся. Слова Джанет буквально пронзают его тело. Майкл, мой дорогой Маэстро, держись, я здесь...Я рядом... — Итак, миссис Арвизо — тут я выныриваю из глубины собственных мыслей, слышу голос адвоката. — Вы утверждаете, что записывали опровержение к фильму Мартина Башира согласно заранее прописанному сценарию? — Именно так. — Что ж, ранее вы говорили, что были готовы защищать мистера Джексона. — Верно — Тогда у меня возникают серьезные сомнения по поводу вашего утверждения в заговоре и насильном удержании. Если вы были готовы положительно отзываться о мистере Джексоне, для чего тогда ему вас удерживать и заставлять следовать какому-то сценарию? — Это...Я...— Джанет сделала попытку объясниться, но разнервничалась. — Всё не так... — Поясните, — продолжал мистер Мезеро. — Почему на кадрах мы видим вас и ваших детей счастливыми? Вы шутите, смеетесь и совсем не выглядите напуганными... — Это...Понимаете — она начала запинаться, еще сильнее нервничать — Всё было отрепетировано, подстроено..."Я играла. Ну, вы же не позвоните Холли Берри и не спросите: "Ты что, Женщина-кошка?       В зале суда пробежалась волна смеха. — Миссис Арвизо, вы утверждаете, что первое домогательство над вашим сыном произошло 7 февраля 2003 года. — Да. — Ваша честь, дамы и господа присяжные — адвокат обратился к судье и присяжным — хочу заметить, что фильм мистера Башира вышел в Великобритании 3 февраля 2003 года, а в США 6 февраля 2003 года. По словам госпожи Арвизо мистер Джексон совершил насилие над мальчиком буквально на следующий день, 7 февраля. Не кажется ли вам это не разумным? Давайте проследим цепочку событий. Во-первых, фильм Мартина Башира вызвал широкий общественный резонанс, к личности мистера Джексона были прикованы глаза и уши всего мира, во-вторых, СМИ предпринимало попытки выследить семью Арвизо ради эксклюзивных интервью, в-третьих, отдел шерифа округа Санта-Барбара начинает расследование. Параллельно с этим юридическая команда мистера Джексона трудится сверхурочно из-за ущерба от фильма Башира. Вы поверите, что пока все это происходило, мистер Джексон решился бы растлевать Гевина Арвизо, подставляя себя, хотя в течение предыдущих трех лет он не трогал его? — в зале пронеслась волна вздохов, зрители зашептались, судья Родни Мелвилл сделал несколько пометок. — Далее миссис Арвизо утверждает, что она и ее дети удерживались в Неверленде насильно, однако, некоторые квитанции и чеки говорят об обратном. — Мезеро подошел к своему столу, взял доказательства в руки и вручил судье, параллельно дублируя их на экране. — Прошу ознакомиться. Как мы видим, Арвизо покидали ранчо Неверленд и свободно прогуливалась по магазинам, несколько раз разговаривали с детскими службами защиты по поводу документального фильма Башира, беседовали с врачами, посещали адвоката Уильяма Дикермана, а также давали показания в суде вместе с другим адвокатом Майклом Мэннингом по вопросам алиментов, однако они никогда не сообщали властям, адвокатам, врачам или кому-либо ещё о том, что их якобы похитили и удерживают против их воли в Неверленде. Вот, к примеру 11 февраля Джанет Арвизо посетила салон красоты для выполнения восковых процедур для ног... — Это была идея людей мистера Джексона, Рональда Конитцера и Дитера Визнер. Это был пиар! — выкрикнула Джанет. — Но тем не менее, когда вы находились там, вы тоже никому даже не намекнули, что вас удерживают — отрезал Мезеро. — Я не...Я просто боялась... — У меня больше нет вопросов — отрезал Мезеро — Ваша честь, — он повернулся к судье, ясно давай понять, что эти нелепые выдумки не стоят внимания. — Я прошу вызвать следующего свидетеля для дачи показаний. Камру Диас-Джексон. — Не возражаю — ответил судья. — Сторона защиты приглашает свидетеля Камру Диас-Джексон       В зале на несколько секунд воцарилась гробовая тишина. Я чувствовала на себе взгляды людей, все ждали от меня раскрытия сенсационной правды, чего-то такого, что всколыхнет этот мир. Я прошла к трибуне, стараясь не смотреть по сторонам. Все мое внимание было устремлено в сторону мужа, который в это мгновение смотрел на меня так, будто я была его последней надеждой. Он сидел прямой, как струна, и его лицо было бледным, напуганным. О, как мне хотелось обогнуть трибуну и броситься к нему в объятия. — Клянётесь ли вы говорить правду, всю правду и ничего кроме правды?       Я смотрела прямо перед собой, на герб штата Калифорния. — Клянусь.       Томас Мезеро подошел ко мне ближе. Я задержала на нем взгляд и вдруг вспомнила, как накануне он говорил со мной, напоминая, что мои показания будут очень весомы в ходе дела. Он поправил пиджак, одёрнул манжеты и подошёл ко мне с мягкой, почти отеческой улыбкой. Я знала этот его приём — он давал свидетелю время успокоиться, настроиться. Он не торопился. — Представьтесь, пожалуйста, для протокола. — Камра Рэй Диас-Джексон. — Кем вы приходитесь подсудимому, мистеру Майклу Джексону?       Я на мгновение задержала взгляд на Майкле. Он смотрел на меня. В его глазах была тревога, но там же была и какая-то нежность — такая знакомая, что у меня сжалось сердце. — Я его жена — произнесла я с гордостью. По залу прошелестел шёпот. Я не оборачивалась. — Как давно вы замужем за мистером Джексоном? — Почти пять лет — Миссис Джексон, вы знакомы с семьёй Арвизо? — Да. — Как и когда вы с ними познакомились? — Впервые я увидела Гевина и его мать в Неверленде весной две тысячи второго, они приехали к нам вместе с Крисом Такером. Гевин на тот момент уже вылечился. — Миссис Джексон, скажите, вы знали о том, что Майкл спасал мальчика от рака? — Я узнала об это гораздо позднее. Майкл познакомился с ним, когда у нас был разлад и мы не жили вместе. — Я сжимаю пальцы в кулак. Подробности о наших взаимоотношениях всплывают, молюсь только о том, чтобы расследование не добралось до личной трагедии, которая оставила глубокий след в моем сердце. Я не хочу вспоминать и переживать это снова. — Вы когда-нибудь замечали странности в поведении вашего мужа по отношению к Гевину или другим детям? — Нет, никогда. Все, что он делал, это веселился с ними, играл, дарил подарки. Майкл очень чувствителен к страданиям детей, и я ни сколько не сомневаюсь в его невиновности. — Миссис Джексон, сколько раз, по вашим наблюдениям, семья Арвизо посещала Неверленд? — Я не могу сказать точно сколько — Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-то из семьи Арвизо пытался покинуть ранчо и ему это запрещали? — Ни разу. Такого не было. — Вы знаете, что семья Арвизо уже получала крупные денежные выплаты по судебным искам в прошлом?       Снеддон встал: — Возражение, ваша честь. Вопрос не относится к делу. — Ваша честь, — спокойно ответил Мезеро, — это относится к вопросу о правдоподобности свидетеля обвинения и возможной мотивации для подачи ложных обвинений.       Судья Мелвилл помедлил. — Отклоняется. Свидетель может ответить.       Мезеро повторил: — Миссис Джексон, вы знали на момент знакомства с семьей Арвизо, что они уже получали крупные денежные выплаты по судебным искам в прошлом? — Нет, понятия не имела на тот момент. Майкл со мной этим гораздо позднее поделился. Его предупреждали о том, что эта семья не так проста. — Кто предупреждал? — Крис Такер — ответила я. — После этого Майкл стал настороженно относится к ним. Случалось, они приезжали, и Майкл давал распоряжение сообщить, что его нет на ранчо. — Получается, он избегал их? — Да, именно так. — Ваша честь, дамы и господа присяжные, прошу учесть во внимание, что мистер Джексон не только не преследовал эту семью, но и сам ее избегал — пояснил адвокат. — Миссис Джексон, вы присутствовали при записи опровержения фильму Башира? — Да, конечно. Это было в Майами. Семья Арвизо добровольно согласилась записать видео, в котором они говорили, что фильм исказил правду. — Как вы оцениваете поведение миссис Арвизо во время съёмок — она выглядела испуганной или, наоборот, была рада участвовать? — Она была… энергичной и сама предлагала, что сказать. Она смеялась, шутила. Никто её не заставлял. Она хотела защитить Майкла. — Вы слышали, чтобы кто-то угрожал миссис Арвизо или её детям во время съёмок? — Нет. Я не слышала такого. — Вы когда-нибудь видели, чтобы мистер Джексон давал алкоголь несовершеннолетним? — Нет. Однако, я хочу сказать, что дети часто вели себя очень не красиво, ломали вещи, без спроса заходили туда, куда им не разрешали. Когда катались на карусели, они почти всегда игнорировали всякую технику безопасности. Как-то раз их застукали в винном погребе. Эти дети не столь невинны, как кажется. Им всегда нужно было указывать их место ради их же безопасности. — Вы сами их ловили? — Нет, не я. Сотрудники Неверленда. — У меня нет дальнейших вопросов, ваша честь.       Судья Мелвилл кивнул и перевёл взгляд на стол обвинения. — Сторона обвинения имеет вопросы к свидетелю? — Имеет, ваша честь — ответил Снеддон, поднимаясь со своего места и направляясь ко мне. — Миссис Джексон, вы говорите, что замужем за мистером Джексоном около пяти лет? — Да, так и есть, пошел пятый год нашего брака. — Вы заключили брак в двухтысячном году. — Верно. — Когда вы узнали, что мистер Джексон, скажем так подружился с Гевином Арвизо? — Я не помню точно дату, но...Мм...— мне пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить. — Это было в две тысячи втором, да... — Как вы считаете, Майкл мог проворачивать какие-то дела за вашей спиной? — и вдруг я застыла. На самом деле, на моей памяти запечатлелись фрагменты, которые Майкл утаивал от меня по каким-то причинам. Например, о многомиллионных долгах он рассказал мне только спустя год после заключения брака. Случалось, что муж покупал в дом предметы роскоши, не спрашивая моего совета. И да... — Исключено. Майкл не такой человек — отрезала я. Да, Майкл мог иметь какие-то секреты, однако, ничто не заставит меня поверить в то, что он мог совершить такое отвратительное преступление. — Миссис Джексон, вы были уже два года как женаты, а ваш муж только тогда рассказал вам о дружбе с мальчиком? — Снеддон сверлил меня взглядом. Да, черт возьми, здесь он был прав. О знакомстве с Гевином Майкл рассказал мне тоже не сразу. — Вы редко виделись или у вас были плохие отношения?       В моем сознании что-то щелкнуло, прокурор явно пытался найти в этом злой умысел. — Да, только тогда рассказал. А что такого? — А то, что ваш муж что-то поздновато делиться с вами событиями своей жизни. — Ухмыльнулся Снеддон. — Это говорит о том, что он вполне может вам чего-то недоговаривать, скрывать. Вероятно, вы не так уж хорошо знаете своего мужа. И вам известны не все его похождения и планы. — Я хорошо знаю моего мужа! — выплеснула я, теряя терпение. — Ваша честь, уважаемые присяжные, — вести диалог со Снеддоном было просто противно и потому я обратилась к тем людям, от которых зависела дальнейшая судьба моего мужа. — С того момента, как на экраны вышел фильм Мартина Башира, Майкл потерял покой. Я его жена, и вы даже представить себе не можете, какого это — видеть, как гаснет блеск в его глазах, как он теряет силу. С каждым новым ударом он пытается заново встать, но как только он делает это, ему наносят еще более глубокие раны. Мне невыносимо это видеть! — Миссис Джексон, — вставил прокурор — мы все понимаем, как вам тяжело. Но за свои преступления должны отвечать все, даже самые богатые и знаменитые. Справедливость должна восторжествовать! — Я не спорю с этим. Но невинные не должны страдать! Вина Майкла не доказана, а с ним обращались как с преступником даже в полицейском участке! Я своими глазами видела, какие гематомы оставили на его руках после наручников! Но за это никто не ответил! Всю жизнь его имя порочили, насмехались над ним. И вы, прокурор Снеддон, вы обыскали полмира в поисках вины Майкла...но...       Послышался стук молоточка. Я не заметила, как начала повышать голос, меня распирала ярость, и я едва сдерживала себя, чтобы не ухватить Снеддона за галстук и не придушить его. — Свидетель, прошу вас успокоиться! Вы пришли сюда для дачи показаний, а не для дискуссий с прокурором! — Справедливость, говорите? — бросила я напоследок. — Если есть в мире справедливость, она должна относиться и к нему — Я взглянула на Майкла, по его щеке текла слеза. — Займите свое место, свидетель...— распорядился судья. Нет, мне ни сколько не было стыдно за свою выходку. Моего Маэстро распинают на моих же глазах уже на протяжении нескольких лет. На самом деле, мне хотелось сказать гораздо больше, но пришлось сдержать эмоции. Да гори оно всё синим пламенем!       После моих показаний сторона обвинения пригласила к трибуне Гэвина Арвизо. Я смотрела, как со скамьи поднимается мальчик. Ему было пятнадцать, но он выглядел младше — худой, бледный, с глазами, которые избегали взглядов. Он прошёл к трибуне, и я заметила, как дрожат его руки, когда он клал их на Библию. Он присягнул, и его голос был тихим, почти неслышным. Снеддон начал допрос — мягко, вкрадчиво, как будто разговаривал с испуганным зверьком.       Гэвин рассказывал о том, как встретил Майкла, как они подружились. И тут, в самом начале, прозвучали слова, которые я запомню, наверное, навсегда: «Я думал, он самый классный парень в мире. Он был моим лучшим другом».       Лучшим другом.       Тот, кого он сейчас обвинял в чудовищных преступлениях, был его лучшим другом. В добавок ко всему, подросток пожаловался, что Майкл избегал его в течение этих трех лет и почти никогда не отвечал на его телефонные звонки. Этот факт никак не вписывался в лживую историю о насильном удержании. Майкл сам убегал от них.       Я взглянула на мужа. Он сидел, не шевелясь, и пристально смотрел на мальчика — того самого паренька, за жизнь которого он так отчаянно боролся. Гэвин заговорил о Неверленде. О том, как Майкл якобы давал ему вино и называл его «соком Иисуса». О том, как они спали в одной кровати. А затем он произнёс слова, от которых у меня похолодело внутри. Он сказал, что Майкл учил его, как получать удовольствие. После добавил: «Он сказал, что если я не умею, то он сделает это за меня. Он засунул руки мне в штаны и...»       Я зажмурилась. Без сомнения, эти слова вонзились в Майкла, как кинжалы. Эти кинжалы принимала в себя и я. А потом слово взял Томас Мезеро. Он поднялся медленно, спокойно, и я видела, как Гэвин съёжился. Мезеро не повышал голоса, не нападал. Он просто задавал вопросы — ровно, методично, и каждый следующий вопрос был как удар скальпеля, вскрывающий гнойник лжи.       Мезеро спросил о видеоопровержении, которое семья Арвизо записала после фильма Башира. Том самом, где они все — Гэвин, его мать, его брат и сестра — сидели перед камерой, смеялись, шутили и наперебой хвалили Майкла. Я вспомнила эти кадры. Гэвин называл Майкла «папой». Джанет называла его «ангелом» и говорила, что у неё разрывается сердце от того, как плохо о нём пишут в газетах. Мезеро спросил Гэвина, помнит ли он эту запись. Гэвин сказал, что помнит. Мезеро спросил, зачем он это делал, если Майкл якобы уже домогался его к тому моменту. Гэвин замешкался, не нашёл ответа.       Потом адвокат спросил о поездке в Бразилию, которую планировала семья Арвизо вместе с Майклом. Гэвин подтвердил, что они хотели ехать. Мезеро спросил, зачем они хотели ехать в Бразилию с человеком, который, по его словам, совершал с ним эти ужасные вещи. Гэвин ответил, что боялся ослушаться. Но это прозвучало неубедительно. Слишком неубедительно. Мезеро спросил о его собственных показаниях. О том, как они менялись со временем. О том, что сначала в интервью он говорил одно, а после совсем другое. Гэвин отвечал односложно, путался, оглядывался на мать, которая сидела в первом ряду. Я видела, как она смотрит на него — требовательно, почти угрожающе. И я поняла, что этот мальчик — орудие. Орудие в руках женщины, которая уже однажды получила деньги за ложные обвинения. Орудие в руках прокурора, который жаждал уничтожить Майкла.       Когда Мезеро закончил, Гэвин покинул трибуну быстро, почти бегом. Я смотрела ему вслед и не знала, что чувствовать. Жалость? Отвращение? Он был мальчишкой, которого использовали, но его слова уже прозвучали. Они останутся в протоколе. Их услышали присяжные. И ни один перекрёстный допрос не мог их стереть.       Я посмотрела на мужа. Он сидел, потупив глаза в стол. Он не плакал, нет, напротив — улыбался. Но в этой улыбке не было счастья, не было преступной, хитрой насмешки, эта улыбка — грань, за которой кроется дикая истерика человека, который только что пережил удар, от которого невозможно оправиться.       Следом был вызван для дачи свидетельских показание Стар Арвизо — брата Гевина. Ему четырнадцать лет, но выглядел он старше — крупный, грузный, с лицом, на котором не было и тени детской непосредственности. Снеддон начал издалека, и Стар рассказал, что впервые оказался в спальне Майкла во время второго визита семьи в Неверленд, это была ночь, и в комнате, помимо него и брата Гевина, присутствовал Фрэнк Касио, а также дети Майкла. Я вспомнила: Майкл рассказывал мне об этом случае, но, опять же, гораздо позднее. Боялся ли он или не доверял, а может, просто забыл? Знаю только, что он очень жалел, что подпустил тогда этих детей так близко. По словам Стара, Касио залез в компьютер Гевина, тот самый, который Майкл подарил мальчику, и они все вместе начали смотреть сайты с порнографией для взрослых. Потом, как утверждал Стар, Майкл и Касио спали на полу, а он, Гевин — в кровати Майкла.       Стар признал, что его семья часто посещала Неверленд, даже когда самого Майкла там не было, и бывали случаи, когда они отправлялись на ранчо с Крисом Такером, но Майкла опять же не оказывалось на месте. Он также подтвердил, что между Майклом и семьёй Арвизо не было никаких контактов после выхода документального фильма Мартина Башира и вплоть до поездки в Майами, о которой так много говорила его сестра Давеллин.       Потом Стар рассказал об инциденте с диетической колой — как Майкл передал ему банку, которая пахла «медицинским спиртом», и он отпил, потому что не хотел показаться грубым. Его брат Гевин в это время пил Sprite. Но Давеллин, давая показания, не упомянула, что Стар тоже пил что-то из банки, только Гевина.       Стар признал, что у семьи была возможность покинуть Неверленд — они уезжали на «шикарной машине» с водителем, но всё равно возвращались. Он также рассказал о съёмках видеоопровержения фильму Башира, и когда Снеддон спросил, что он думал о Майкле в тот момент, Стар ответил: «Не помню. Наверное, тогда я думал, что он нормальный парень». Я слушала это и не верила своим ушам. Нормальный парень. Не монстр, не растлитель, не похититель — просто нормальный парень.       Мальчик также рассказал, что они с братом видели Майкла голым, и что тот показывал им и младшему брату Касио, Альдо, порнографические материалы. А потом он произнёс слова, от которых у меня похолодело внутри: он утверждал, что однажды поднялся по лестнице и увидел, как Майкл растлевает Гевина.       Но когда к перекрёстному допросу поднялся Томас Мезеро, всё, что построил Снеддон, начало рушиться, как карточный домик. Мезеро начал с печально известной системы сигнализации в Неверленде. Оказалось, Стар дважды описывал её полиции Санта-Барбары — и каждый раз по-разному. Он признал, что сигнализация срабатывала всякий раз, когда кто-то входил в коридор, но утверждал, что она была не очень громкой. Однако на самом деле это был не сигнал тревоги, а звонок, который находился внизу, и его было прекрасно слышно наверху, в спальне Майкла. Стар попытался выкрутиться, заявив, что звонок слышно только если дверь спальни открыта, но защита представила доказательства обратного: тест, проведённый Ларри Ниммером, показал, что звонок отчётливо слышен даже при закрытой двери. А это означало, что если бы Стар действительно поднялся по лестнице в тот момент, когда, по его словам, Майкл совершал непотребные действия с Гевином, певец непременно услышал бы предупреждение.       Потом Мезеро принялся разбирать показания Стара о том, что он якобы видел, и выяснилось, что мальчик описывал эту сцену по-разному каждый раз, когда его просили это сделать. Его заявления менялись, детали путались, и на каждый вопрос Мезеро Стар отвечал: «Я не помню точно, что я сказал». Адвокат напомнил ему о показаниях по делу против универмага JC Penney, где семья получила больше ста пятидесяти тысяч долларов после того, как Стар и его брат обвинили охранников в избиении. Мезеро спросил Стара, помнит ли он, как под присягой утверждал, что его родители никогда не ссорились. Стар ответил, что не помнит. Когда ему показали копию его показаний, он вынужден был признать, что это была ложь. Затем ему предъявили другую часть тех же показаний, где он утверждал, что отец никогда его не бил, и Стар снова признался во лжи. «Пожалуйста, объясните присяжным, почему вы солгали под присягой?» — спросил Мезеро, и Стар только пожал плечами и пробормотал, что не помнит, это было давно.       Кульминацией перекрёстного допроса стал момент, когда Мезеро включил на проекторе изображение журнала «Barely Legal», который, по словам Стара, Майкл показывал им с Гевином. Мезеро спросил, тот ли это журнал, и Стар подтвердил. Но адвокат уже знал ответ, который обрушился на зал, как удар молнии: этот журнал был опубликован в августе 2003 года — спустя много месяцев после того, как семья Арвизо в последний раз была в Неверленде. Стар сидел, глядя на экран, и не мог вымолвить ни слова. Он только что подтвердил под присягой, что Майкл показывал им журнал, которого на тот момент просто не существовало.       Ранее Стар рассказал Стэнли Кацу, что видел, как Майкл прижимался к Гевину самым непристойным образом, но на вопрос Мезеро он это отрицал. Противоречия нагромождались одно на другим, и каждое новое слово Стара только усугубляло катастрофу его показаний. Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Он так же как и Гевин всего лишь мальчишка, которого использовали как орудие, но его ложь уже прозвучала, она осталась в протоколе, она вонзилась в сердце Майкла, и её нельзя было вынуть, как занозу. И всё же, когда Мезеро закончил, Стар покинул трибуну не победителем, а побеждённым — растерянным, бледным, раздавленным тяжестью собственных слов, которые не выдерживали никакой проверки.       Время тянулось словно резина. Я взглянула на часы. Процесс длился уже два с половиной часа. И вот, наконец, судья объявил о следующем судебном заседании, на котором будут новые свидетели и новые улики. Наша война еще только началась, и я видела, что уже в первом бою Майкл был смертельно ранен.       Майкл поднялся со своего места, и я увидела, как он сделал это — механически, словно его тело повиновалось не ему, а какой-то давно заученной программе. Он не смотрел ни на присяжных, ни на Снеддона, ни на Джанет Арвизо, которая сидела на скамье свидетелей с видом победительницы. Он смотрел в пол, и его лицо было белым, как бумага, на которой печатали обвинительный акт.       Я подошла к нему, взяла под руку, и мы вместе направились к выходу. Рука его была холодной, безжизненной, и когда я чуть сжала пальцы, он не ответил мне тем же. Он был не со мной. У выхода нас снова встретил живой коридор полиции и охраны — те же самые люди, что провожали нас внутрь несколько часов назад. Мы прошли сквозь строй, и я ощущала, как каждый шаг даётся Майклу с трудом. Он смотрел на открытую дверь, и вероятно, не верил, что сегодня он снова сможет вдохнуть запах свободы, сможет увидеть лица своих детей.       Внезапно он резко качнулся в сторону — так резко, что я не сразу поняла, что происходит. Он не вскрикнул, просто его тело перестало слушаться, и он начал падать. Его плечо опустилось вниз, рука соскользнула с моего локтя. Страх обжёг меня изнутри, но руки сработали быстрее мыслей. Я дёрнулась, обхватила его за талию, прижала к себе, вцепившись в ткань пиджака, и удержала. С трудом, чувствуя, как он всем весом давит на меня, но удержала. — Майкл! — выдохнула я, и голос мой прозвучал глухо, почти беззвучно. Наши телохранители среагировали мгновенно, но жестом руки я дала им понять, что справлюсь сама, тем более, что ноги Майкл уже твердо стояли на полу. Он сгорбился, опираясь на меня, и я чувствовала, как его тело сотрясает мелкая дрожь. Не поднимая головы, не пытаясь выпрямиться, мой Маэстро просто стоял, вцепившись в моё плечо, и дышал тяжело, прерывисто. Я обняла его крепче, прижалась щекой к его виску, и мы так застыли на несколько секунд под взглядами охраны, которая уже напряглась, готовая броситься на помощь. Но я не отпускала его. Я была его опорой, его стеной, его землёй, которая не давала упасть. — Всё хорошо, — прошептала я ему на ухо. — Я держу. Я рядом.       Майкл медленно выпрямился, но руки не убрал с моего плеча. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде было столько боли, столько усталости, что у меня защемило сердце. Он не сказал ни слова. Он просто кивнул — едва заметно, как кивают, когда сил нет даже на благодарность.       Один из охранников подошёл ближе, хотел поддержать, но Майкл покачал головой. Его рука на моём плече сжалась сильнее, и я поняла — он хочет идти сам. Только со мной. Мы сделали несколько шагов к выходу, и казалось, что на каждый шаг ему требовалось приложить титанические усилия. Но он шёл.       Майкл скользнул на заднее сиденье автомобиля. Я села рядом, и дверь захлопнулась, отсекая шум, вспышки камер, крики фанатов и репортёров. В салоне было тихо. Слишком тихо.       Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел куда-то вперёд, сквозь боковое стекло, но я знала — он не видит дороги. Его глаза открыты, но в них не было света. Он ушёл глубоко в себя, в ту бездну, откуда нет выхода, и я чувствовала, как расстояние между нами растёт с каждой минутой, хотя наши плечи почти касались. — Майкл, — позвала я тихо. Он не ответил. Я подождала несколько секунд. — Майкл, — повторила я, и в голосе моём прозвучала мольба. Он медленно моргнул, как будто возвращаясь из другого мира, и повернул голову в мою сторону. В его взгляде было что-то чужое, отстранённое, и я испугалась. — Я хочу домой — выдавил он. — Да, конечно. Билл, — обратилась я к нашему телохранителю. — Уедем отсюда скорее. — Машина сиюминутно тронулась. — Майкл, иди ко мне, — сказала я, уложив на колени маленькую декоративную подушку. — Приляг — он ничего не ответил, но повиновался моему совету. Его голова устало склонилась на мои колени. Он закрыл глаза. — Я с тобой, любимый. Я рядом — добавила я, гладя его по волосам.       О еде сегодня Майкл не вспоминал. Выпил стакан воды, скинул с себя одежду и сразу направился в спальню. Какое-то время он лежал в комнате в полном одиночестве, пока мне пришлось уделить внимание детям. Мне так же пришлось приложить не мало усилий, чтобы улыбнуться им, похвалить старших за правильно сделанные уроки, а младших уложить спать. Они конечно же заметили, что их отец подавлен, и спрашивали причину такого настроения. О, Создатель земли и неба! Как мне объяснить детям ситуацию? Разве могу я сказать, что их отца обвиняют в чудовищном преступлении? Ссылаюсь на то, что папочка приболел, и потому ему нужно отдохнуть. Дети кивают, я желаю им доброй ночи, но по глазам вижу: они мне не верят.       Забравшись под одеяло, я обнимаю мужа и прижимаюсь к его спине. Слова сегодня лишни. Чувствую в ногах дикую усталость. Майкл долго лежал неподвижным, не говоря ни слова. За это время я не заметила, как провалилась в сон.       Неожиданно в мое сознание вонзился едва уловимый звук — что-то среднее между вздохом и всхлипом. Я распахнула глаза. Этот звук я знала слишком хорошо. Я резко повернулась лицом к мужу — во сне, видимо, перевернулась на другой бок. Майкл лежал прямо передо мной, на спине, зажмурившись, а его лицо было искажено той мукой, которую невозможно скрыть. Губы его плотно сжаты, зубы стиснуты так сильно, что желваки ходили под кожей, а слёзы текли из-под сомкнутых век, стекали по вискам, терялись в волосах. Всё его тело дрожало. Весь день он носил в себе эту адскую боль, однако, она была настолько запредельной, настолько нестерпимой, что у Майкла просто не хватало ни границ сердца, ни границ души, чтобы сдержать её. — Майкл, — прошептала я, и тут же прижала его голову к груди. — Не надо, не сдерживайся. Плачь!       Он завыл. Глухо, надрывно, как раненый зверь, который не понимает, почему ему сделано так больно. Его тело выгнулось, словно ему ломали кости, и он вцепился в меня с такой силой, что швы на моем топе от пижамы затрещали. Он прижался лицом к моему плечу, и я чувствовала, как его слёзы обжигают кожу, как его пальцы впиваются в мою спину, как его дыхание сбивается, превращаясь в хриплый, душераздирающий стон. — За что? — вырвалось у него, и голос его был чужим, незнакомым, сломленным. — Почему? Почему они так со мной?       Эти вопросы срывались с его губ сотни раз. Я не знала, что ответить и только крепче обнимала его, гладила по голове, по спине, пытаясь согреть, успокоить, но он бился в моих руках, как в лихорадке, и слова лились из него потоком, путались, обрывались, возвращались снова. — Я не монстр, — проревел он так душераздирающе, что я едва не задохнулась в его отчаянном утверждении. — Я не монстр, Камра...Я не.... — Знаю, милый — ответила я, чувствуя, как слёзы царапают моё лицо. — Я знаю. — Я бы никогда...— Он не договорил, но я знала, что он хочет сказать, ибо десятки раз слышала эти слова. Его тело снова сотрясла дрожь, и он зарыдал в полный голос — так, как плачут дети, которых никто не слышит. Я обнимала его, качала, шептала слова утешения, но ничего не помогало. Боль была слишком велика, она заполняла его целиком, не оставляя места ни для чего другого. — Я так устал, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало то, что испугало меня больше, чем крики и рыдания. — Я не знаю, как долго я ещё смогу это выносить. Эти дети говорили такие мерзости, что я их трогал...что я вытворял с ними...Дети, Камра! Как такое могли сказать дети? — Их так научили говорить, Майкл — пояснила я, ужасаясь собственным доводам. Прошло пять минут, десять, двадцать, полчаса, а он не успокаивался, что бы я ни говорила. И тогда я вспомнила совет доктора Гарри: если ситуация станет критичной, ввести успокоительное. Я осторожно высвободилась из его объятий, стараясь не потревожить, но он тут же потянулся за мной, как испуганный ребёнок. — Я сейчас, — прошептала я. — Я здесь, Майкл, я никуда не ухожу. Дай мне минуту...— Я скользнула к тумбочке, включила лампу и открыла ящик. Там, в маленькой пластиковой коробочке лежали шприцы и ампулы. Я набрала лекарство, проверила, нет ли пузырьков воздуха. Руки мои тряслись, но я заставила себя успокоиться. Он нуждался во мне. Я не имела права на слабость. Вернувшись на кровать, я наклонилась к Майклу. Он лежал, свернувшись калачиком, и его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. — Майкл, — позвала я, касаясь его руки. — Майкл, послушай меня. Позволь, милый, я сделаю укол. Доктор Гарри говорил, что это поможет тебе. Ты слышишь? Это просто успокоительное...— Он не ответил, но и не сопротивлялся, когда я распрямила его руку. Кожа была теплой, живой. Я нашла нужное место, обработала спиртом, и замерла. Я никогда не делала этого раньше и боялась причинить ему боль. — Тише, любимый, — прошептала я и медленно ввела иглу. Он даже не вздрогнул. Его тело было слишком измотано, чтобы чувствовать ещё что-то. Я нажала на поршень, выпустила лекарство, вынула шприц. Потом отложила его, прижала ватку к месту укола и снова обняла Майкла. — Всё, — сказала я, снова сжимая его ладонь. — Всё хорошо. Теперь ты уснёшь. Я здесь, я рядом.       Я гладила его по волосам, по спине, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как дрожь утихает, как напряжение отпускает его мышцы. Лекарство действовало. Он больше не плакал, не бился в агонии. — Камра, — прошептал он, и голос его был совсем тихим, усталым, почти сонным. — Я здесь, — ответила я. — Не уходи. — Никуда не уйду. Обещаю.       Он вздохнул — глубоко, прерывисто, как вздыхают после долгой болезни, когда боль наконец отпускает. Его веки отяжелели, дыхание стало ровнее, и я чувствовала, как его тело обмякает в моих руках, как сознание отступает, уступая место долгожданному забытью. Я продолжала гладить его, шептать что-то тихое, ласковое, и слёзы всё ещё текли по моим щекам. Я плакала от бессилия, от того, что не могла забрать его страдания, не могла сделать так, чтобы этот кошмар закончился. Я могла только быть рядом. Только держать. Только не отпускать. В окно светила луна, и её серебряный свет ложился на лицо моего Маэстро, делая его почти прозрачным, почти нереальным. Я смотрела на него и думала о том, сколько ещё ночей нам предстоит пережить. Сколько ещё слёз пролить? Сколько ещё боли принять? Но одно останется неизменным: твой Лунный свет будет с тобой, Майкл.       Являться в суд мы были обязаны каждый день. Мы вставали затемно, пока дети ещё спали, чтобы успеть к началу заседаний. Майкл надевал костюм — всегда по-королевски безупречный, и всегда маску, за которой прятал израненную душу. Я поправляла его галстук, целовала в щеку, и мы выходили в утро, которое дарило неизвестность.       Каждый день был испытанием. Свидетели обвинения сменяли друг друга, и каждый новый голос вонзал острый кинжал в и без того израненное сердце моего мужа. Я сидела на скамье ловила каждое его движение, каждый вздох, и когда его плечи поникали под тяжестью очередной лжи, я шептала про себя: «Я здесь, я рядом». Между заседаниями мы возвращались домой, и он запирался в кабинете, или уходил в детскую, где мог часами сидеть с малышами, глядя, как они играют, и ни о чём не говоря. Я не мешала. Я просто была рядом, готовая подхватить, когда упадут силы.       Засыпать самостоятельно, без помощи медикаментов он разучился. Я чувствовала, как он ворочается, как его дыхание сбивается, как он сжимает подушку, чтобы не закричать. Я обнимала его, и он замирал на секунду, прижимался ко мне, а потом снова уходил в свою бездну. Доктор Гарри приходил ежедневно, делал уколы, проверял давление, уговаривал поесть, но Майкл едва съедал порцию младенца. Он таял на глазах. И я молилась — каждую ночь, каждое утро, каждую свободную минуту — чтобы у него хватило сил дойти до конца.       Утро десятого марта началось не со звонка будильника, а с глухого, тяжёлого звука, от которого я подскочила в постели, ещё не понимая, где нахожусь. Сердце колотилось где-то в горле, и мне потребовалась секунда, чтобы осознать: Майкла нет рядом. Я вскочила, пробежала в ванную. Дверь была открыта, и то, что я увидела, заставило меня замереть на пороге. Майкл лежал на кафельном полу, скорчившись, прижав руку к груди, и его лицо было испещрено страданием.       Моё сердце будто прострелили! Я услышала его дыхание — частое, поверхностное, с хрипом, который пугал меня больше всего. — Майкл! Господи!....Господи! — Я упала на колени рядом с ним, пытаясь его поднять. — Что случилось? Майкл!       Он открыл глаза, и в них была боль — такая знакомая, такая страшная боль, но не в спине, как раньше. Он дышал короткими, судорожными вдохами, и каждый раз, когда воздух входил в лёгкие, его лицо искажалось мукой. — Камра, я… я не могу дышать, — выдохнул он, прижимая руку к груди. — Почему, Майкл? — поначалу я подумала, что у него снова началась истерика и он задыхается от переизбытка эмоций. Осознав, что его боль физическая, я не теряя ни минуты сообщила, чтобы нам немедленно подготовили машину. Мы отправились в больницу.       Доктор Гарри немедленно принял нас, сделал снимок лёгкого. Майкл продолжал дышать с хрипами. Ему стало немного легче, однако, любое движение провоцировало сильную боль в груди. Мистер Хейз осмотрел его, осторожно прослушал грудную клетку, и его лицо стало серьёзным. — Сильный ушиб лёгкого, — сказал он взволнованно. — Ему нужен полный покой. Любое напряжение может вызвать внутреннее кровотечение. Он не должен сегодня никуда ехать. Если он начнет кашлять кровью...Плохи тогда дела. — Мы не поедем, — сказала я твёрдо, присев рядом. — Ты слышишь? Мы не поедем. — Но суд, — прошептал он, и в его голосе было столько обречённости, что у меня сжалось сердце. — Если я не приду, они… — Ты не можешь нормально дышать, Майкл. Ты это понимаешь? Ты даже вдохнуть не можешь без боли!       Я взяла телефон, набрала Томаса Мезеро. Он ответил сразу, и я коротко объяснила ситуацию. Адвокат выслушал, помолчал и сказал, что свяжется с судьёй, попросит перенести заседание. Я повесила трубку с чувством облегчения — ну вот, всё будет хорошо, судья поймёт, человек не может присутствовать на заседании, если не в состоянии дышать. Я ошиблась. Через десять минут телефон зазвонил снова. — Камра, — сказал он, и в его тоне не было и следа успокоения. — Судья Мелвилл требует немедленного присутствия Майкла. — Мезеро сделал паузу, словно подбирая слова, и я услышала, как он вздохнул. — Он угрожает отзывом залога и выдачей ордера на арест, если подсудимый не явится в течение часа.       Мир рухнул в тысячный раз. Я не верила своим ушам. Ордер на арест? Человек, который не может дышать, которому врач прописал полный покой, должен тащиться в суд, иначе его арестуют? Я почувствовала, как внутри поднимается ярость, такая острая, что я едва не выкрикнула в трубку все слова, которые накопились за эти месяцы. — Он что, не понимает?! Майкл упал, у него сильный ушиб лёгкого! — Камра, — голос Мезеро был усталым, — к сожалению, судья сказал, что не собирается делать исключений. Мне очень жаль...Правда. Как Майкл? — Плохо, мистер Мезеро — я сжала пальцы в кулак от злости. — Это бесчеловечно, мистер Мезеро! Я...Я хочу уничтожить этот мир! Пусть взлетит на воздух этот чертов суд! — выкрикнула я на последок и швырнула телефон на диван.       Майкл посмотрел на телефон, по его щеке скатилась слеза. Он всё понял. Его лицо было бледным, но в глазах появилось то выражение, которое я ненавидела больше всего — покорность. Та самая покорность, с которой он принимал удары судьбы, потому что верил, что у него нет выбора. Я схватилась за голову, взвыла от бессилия. Господи, когда это закончится?! — Я поеду, — сказал он тихо, и я услышала, как его голос срывается. — Если я не поеду, они… — Ты не можешь, — перебила я, чувствуя, как слёзы душат меня. — Майкл, ты не можешь даже дышать! — Я поеду, — повторил он, и в его голосе появилась та странная, почти железная нотка, которая возникала, когда он принимал решение, которое я не могла изменить. Доктор Гарри, который всё это время сидел в кресле у окна, поднялся. — Я поеду с вами. На случай, если станет хуже.       Я помогла Майклу надеть футболку. Каждое движение отзывалось острой болью в груди, и я видела, как он стискивает зубы, чтобы не закричать. Когда очередь дошла до того, чтобы переодеть пижамные штаны, Майкл остановил меня. — Не надо. Я поеду так...Пусть мир видит, что они со мной делают...       Когда мы выходили из больницы, Майкл опирался на Билла. Я шла с другой стороны, крепко сжимая его руку. Каждый шаг давался ему с мучительным усилием, дыхание сбивалось. В машине он сидел, закрыв глаза. Доктор Гарри сидел спереди, и я знала, что он готов вмешаться в любую секунду.       У здания суда нас встретила обычная толпа — журналисты, фанаты, зеваки. Майкл открыл глаза, посмотрел на них, и в его взгляде было что-то такое, от чего мне захотелось заслонить его собой. Он выпрямился — я чувствовала, как ему это больно, — и вышел из машины. Я была рядом, поддерживала его, и мы медленно, шаг за шагом, двинулись к входу. Фанаты громко скандировали: Питер Пэн! Питер Пэн! В ответ на это Майкл нашел в себе силы, чтобы сделать пол оборота и пальцами показать символ победы. Казалось бы, такая малость, но для сломленного, больного человека это подвиг. Я заметила, как камеры журналистов нацеливаются на лицо Майкла, его одежду, — уверена, они сегодня же сочинят какую-нибудь нелепую байку. Я слышала шёпот, чувствовала, как по толпе пробегает волна. Кто-то из журналистов выкрикнул вопрос, но я не разобрала слов. Я смотрела только на Майкла.       В зале суда было тихо, когда мы вошли. Слишком тихо. Все взгляды были прикованы к нему — к человеку, который едва передвигал ноги, который опирался на жену, как на костыль, который не мог скрыть своей боли. Я видела, как присяжные переглянулись, как кто-то из зрителей прикрыл рот рукой. Кэтрин вскочила с места, хотела броситься к сыну, но Джозеф удержал её.       Майкл занял своё место за столом защиты. Я видела, как он сжал зубы, когда садился, как побелели его костяшки. Мезеро склонился к нему, что-то прошептал, и Майкл кивнул — едва заметно, как кивают, когда сил нет даже на это.       Судья вошёл в зал, и все поднялись. Я видела, как Майкл заставил себя встать, как его лицо снова исказилось от боли, как он ухватился за край стола, чтобы не упасть. Мне хотелось закричать: «Вы видите? Вы видите, что вы с ним делаете?!» Но я молчала. Я только стояла рядом, готовая подхватить его в любую секунду. Мелвилл посмотрел на Майкла, и в его взгляде не было сочувствия. Только холодная, сухая оценка. — Мистер Джексон, — начал он, и его голос был ледяным. — Вы опоздали на два часа. Вы поставили под угрозу график этого суда. Я предупреждал вас, что любые опоздания будут иметь последствия.       Я видела, как Майкл открыл рот, чтобы ответить, как Мезеро коснулся его руки, останавливая. Адвокат поднялся. — Ваша честь, — сказал он спокойным, уверенным голосом. — Мистер Джексон получил травму сегодня утром. Он упал в душе и сильно ушиб грудную клетку и лёгкое. Доктор, который сопровождал его в суд, может подтвердить, что ему был предписан полный покой. Он здесь, потому что вы потребовали его присутствия.       Мелвилл посмотрел на доктора Гарри, который стоял у входа, потом снова на Майкла. — Я понимаю, что у мистера Джексона могут быть проблемы со здоровьем, — сказал он, и в его голосе не было и тени сочувствия. — Но это не отменяет его обязанности являться в суд вовремя. В следующий раз, если он опоздает, я буду вынужден применить более строгие меры, вплоть до отзыва залога. Вы меня поняли, мистер Джексон? — Да, ваша честь, — сказал он, и голос его был ровным, но я слышала в нём то, что слышала только я — как он сдерживает боль, как он не позволяет себе сломаться.       Судья кивнул, и заседание продолжилось. Свидетели сменяли друг друга, Снеддон преподносил доказательства вины, Мезеро разносил их в пух и прах. Эта борьба казалась мне каким-то представлением, игрой, в которой моего мужа швыряли из стороны в сторону. Я смотрела на Майкла, на его грудь, которая, казалось, горела огнём при каждом вдохе, на его лицо, на котором не было ни единой эмоции. Он сидел в этом зале, истекая кровью — невидимой, но от этого не менее реальной. В какой-то момент я заметила, как он вытер слёзы, что текли по щекам.       Вызвали Криса Такера. Он подошел к трибуне — уверенный, спокойный, без той наигранной важности, которую иногда надевают на себя знаменитости, когда оказываются в суде. Он был одет просто, даже скромно, и его лицо не выражало ни страха, ни желания понравиться. Он присягнул, сел на свидетельское место, и когда Мезеро начал задавать вопросы, я услышала в его голосе то, чего не хватало последние дни — искренность. Крис рассказывал о том, как впервые встретил Гевина Арвизо, как помогал ему, потому что не мог отказать больному ребёнку. Но потом его тон изменился, и я услышала в нём тревогу, которую он, видимо, носил в себе годами. Он говорил о том, как семья Арвизо появилась на съёмочной площадке в Лас-Вегасе и отказывалась уезжать, как он оплачивал их гостиницу и счета, как они оставались неделями, и он чувствовал, что его используют. Он сказал, что предупреждал Майкла: «Майкл, что-то здесь не так» . Он говорил о том, как мальчик — двенадцатилетний ребёнок, больной раком — оказался «необычно хитрым и проницательным», как он выманивал деньги и подарки, как его младший брат вёл себя так, что Крису хотелось проверить его карманы, прежде чем выпустить из дома.       Я снова смотрела на Майкла. Он сидел, не шевелясь, и я не знала, слышит ли он. Крис рассказывал о поездке в Майами, о том, как семья требовала, чтобы их взяли с собой, как они настаивали, как он чувствовал, что заходит слишком далеко. Он говорил о своих подозрениях, о том, как он старался дистанцироваться, потому что понял: эта семья ищет не дружбы, а выгоды. И когда он закончил, я увидела, как присяжные переглянулись. Кто-то кивнул. Кто-то сделал пометки в блокноте. Крис ушёл с трибуны так же спокойно, как и пришёл, но я знала — он оставил после себя нечто важное. Семя сомнения в версии обвинения.       Следующим вызвали Маколея Калкина. Я помнила его ещё мальчишкой из «Один дома», и видеть его здесь, взрослым мужчиной, было странно. Он подошёл к трибуне, и в его глазах не было ни страха, ни желания защищаться — только спокойная уверенность человека, который пришёл сказать правду и не боится последствий. Мезеро спросил, как он познакомился с Майклом, и Маколей рассказал — просто, без лишних деталей, — что был ребёнком, когда они встретились, что они подружились, потому что оба знали, что значит быть «ребёнком-звездой» . Он говорил о том, как проводил время в Неверленде, как спал в комнате Майкла, как его семья всегда была рядом и никто никогда не запрещал им заходить куда-либо. А потом Мезеро задал главный вопрос — о том, домогался ли к нему Майкл. И Маколей ответил, глядя прямо на присяжных: «Я думаю, эти обвинения — абсолютная нелепость».       В зале повисла тишина. Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он не просто отрицал — он смеялся над самим предположением. Он рассказал, что никто из прокуратуры даже не побеспокоился спросить его, правда ли то, что говорили свидетели обвинения. Он узнал о том, что его имя вплели в эту грязную историю, из новостей по телевизору, и ему пришлось самому звонить адвокатам, чтобы предложить свою помощь. Он говорил о том, как журналисты и детективы пытались вытянуть из него то, чего не было, как они давили, намекали, обещали, но он не сдался. Он сказал, что никогда не видел, чтобы Майкл вёл себя неподобающе ни с ним, ни с кем-либо ещё . И когда он произнёс эти слова, я почувствовала, как по моей щеке течёт слеза.       Эти двое — Крис Такер и Маколей Калкин — стали в этот день глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере зала суда. Они не были нанятыми адвокатами, не были фанатами, которые готовы защищать Майкла любой ценой. Они были людьми, которые знали его, которые видели его настоящего, и которые пришли, потому что считали это правильным. Я слышала, как за моей спиной кто-то из зрителей тихо выдохнул — словно задержал дыхание на несколько часов и наконец позволил себе расслабиться. Даже присяжные, которые до этого смотрели на Майкла с холодным любопытством, теперь переглядывались, и в их взглядах я читала нечто новое — сомнение. А может быть, даже зарождающуюся веру.       Майкл сидел, не поднимая головы, но я чувствовала, как напряжение покидает его тело. Он всё ещё был бледен, всё ещё дышал с трудом, но его плечи чуть расправились, и я увидела, как его пальцы перестали дрожать. Крис и Маколей не изменили ход процесса одним своим появлением, но они сделали нечто большее — они напомнили нам, что правда существует, что есть люди, которые не боятся её говорить, и что Майкл не один в этой битве. И когда день закончился и мы выходили из зала, я почувствовала, как он чуть сжал мою руку — в знак того, что он ещё держится, что он ещё не сломлен, что этот день, несмотря на всё, подарил ему надежду.