Часть 2. Глава 40. Осколки

      Дети, наконец, уснули. Я спустилась в гостиную, включила проектор. Мне вдруг до щемящей боли в сердце захотелось окунуться в прошлое, вспомнить того Майкла, который был полон энергии, в глазах которого с самого детства горел шаловливый огонек. Сказать, что я безумно скучаю по нему прежнему, — ничего не сказать, мне так хочется разорвать в клочья пространство и время, вернуться в те годы и изменить его судьбу. Да, мой муж теперь не молоденький мальчик, его тело хрупко словно фарфор, а на сердце кровоточат незаживающие раны.       На экране вспыхнул свет. Бухарест, 1992 год. Он вылетает из-под сцены, и остается неподвижно стоять больше минуты, пока стадион бьется в истерии. Свисты и крики разрывают воздух. Его серебристый костюм переливается всеми цветами радуги. Я смотрела на Майкла, и на мгновение мою душу охватило такое же фанатское безумие, я будто стала частью той толпы, во мне горело неугасимое пламя восторга и очарования королем. Мой Маэстро словно был не от мира сего, нереальный, космический. Он скользил по сцене, как по воде, каждое движение — выстрел, каждая нота — удар сердца. Но чем больше я любовалась им, тем быстрее ощущала, как все эти сильные эмоции гасли, и за образом поп-иконы мне стал видеться человек, такой же как и все, из плоти и крови, со своими недостатками и достоинствами. Каждый из присутствующих там хотел им обладать, а я мечтала подарить ему целый мир.       Я сидела на диване, поджав ноги, слёзы царапали кожу на моем лице, стекали по шее. Внутри было слишком много боли, чтобы её сдерживать. Вот он танцует «Billie Jean», но я пропускаю музыку мимо ушей, она звучит где-то далеко и еле слышно, всё моё внимание приковано к фигуре танцора, на взмахи его рук, творящих магию. Взгляд его, яркий, страстный, пронзительный, рвал мне сердце. Игривая улыбка, за которой уже тогда таилась невыносимая боль и отчаяние, — маска, которую он научился носить так рано, что забыл, где заканчивается лицо и начинается роль. Я перевела взгляд на коридор — тот, который вел к двери нашей комнаты.       Я закрыла лицо руками. Молчаливый плачь сотрясал мое тело. — Ты плачешь? — раздалось спустя минуту. Я вздрогнула. Майкл стоял в дверях, босой, в пижамном костюме. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тени, но он смотрел не на меня — на экран. Он подошёл, сел рядом и уставился на своё прошлое. — Посмотри на него, — сказал он тихо, словно бы говорил не о себе, в голосе его я услышала горькое, щемящее удивление. — Он не знает, что с ним случится.       Я промолчала. Он кивнул на экран, где его копия — молодая, энергичная — кружилась в лучах софитов. — Смотри, как он двигается. Он думает, что так будет всегда. — Майкл усмехнулся. Усмешка была без злости или сожаления, просто сухой констатацией факта. — А теперь посмотри на того, кто с тобой рядом — Он повернул голову, и мы сошлись взглядами. Мне не было необходимости рассматривать его с ног до головы, я и так знала, что передо мной человек-тень, утратившая энергию фигура некогда великого танцора. — Для меня ты все тот же, Майкл — прошептала я. Он нахмурил брови и пожал плечами. — Я думаю, ты сама себе лжешь — На экране заиграла «Man in the Mirror». Действительно, кого я обманываю, если минуту назад приходила к такому же выводу. Тот Майкл пел, взлетал в воздух, падал на колени, и стадион рыдал. А этот Майкл сидел рядом со мной на диване, забитый, измученный, и да не будет грехом признать — сильно состарившийся. — Иди сюда — сказала я, стараясь вложить в эту фразу всю нежность, и взяла его за руку. — Чтобы ни случилось, Майкл — я поправила пряди его волос — Ты единственный мужчина, который нужен мне. Ты единственный, с кем я хочу состариться... — Почему? — перебил он, глядя на меня взглядом любопытного ребенка, который ищет подтверждения сказанным словам. — Почему я? — Потому что я вижу в тебе то, чего другие не видят... — Кого во мне только не видели — усмехнулся он. — Во мне видели даже божество...Так что ты видишь во мне? — О нет, мой Маэстро, не столь высокие титулы я тебе приписываю — улыбнулась я. — Возвысить кого бы то ни было легко. Король, божество, икона, — все это маски, которые надевают, когда видят идеалы, совершенство. Я же вижу в тебе того, кого сложнее всего увидеть. — Я коснулась ладонью его щеки. — Человека, Майкл. Человека. И остаюсь я с тобой рядом не как с королем или божественным существом, а как с человеком. Я не живу в иллюзии, не рисую себе идеал, а принимаю тебя таким, какой ты есть. Я знаю, что тебе сейчас не легко, но помни, что я терплю эти страдания наравне с тобой.       В его глазах заблестели слёзы и, прочертив на щеке дорожку, сорвались вниз. — Не плачь, милый...       Его руки обвили мою талию, прижали к себе — крепче, чем он делал это за последние месяцы. Я чувствовала, как его сердце часто бьётся, словно у пойманной птицы. Мои ладони гладили его спину, чувствуя каждое движение его лопаток, каждый выдох и вдох. Мы не говорили. Слова были лишними. Я ласково улыбнулась, стараясь сделать улыбку настолько убедительной, чтобы она отпечаталась в памяти Майкла. Он улыбнулся мне в ответ — слабо, робко, но от этого мне стало так тепло и радостно, что я обняла его с новой силой. Впервые за долгое время он не отодвинулся, не замкнулся, не ушёл в себя.       Его пальцы вдруг задрожали, когда он коснулся бретельки от ночной сорочки на моем плече. Неужели он...? Между нами так давно не было близости, что я стала забывать, насколько горячим может быть его дыхание, насколько сладкими поцелуи. Отодвинув волосы, он ткнулся в мою шею. Таким неожиданным было его прикосновение, что я забыла как дышать, а через секунду едва не сгорела заживо. Он замер, выжидая чего-то, а я мысленно молила о том, чтобы он продолжал. И о да, моя мольба была услышана. Майкл начал целовать мою шею, плечо, затем перешел к ключицам, а когда спустился ниже, к зоне декольте, я громко выдохнула, сжала пальцами его затылок и процарапала кожу, еле сдерживая себя, чтобы не причинить ему боль. — О, Майкл... — прохрипела я. Разум мой затуманился, внизу живота стало горячо. Он ничего не ответил, на что мне было совершенно наплевать. Лишь бы он не останавливался. Ох, да! Его пальцы особенно бережно скользнули по моим шрамам на спине потому что они служили напоминанием о длительном расставании.       Могут обмануть его слова, но не глаза: страсти в них сейчас хоть отбавляй. Горячее, рваное дыхание обжигало мою кожу. Наши пальцы переплелись. Другую его ладонь я прижала к своей груди, туда, где билось трепещущее сердце — пусть чувствует, пусть привыкает. Он выдохнул, коротко, как после удара. Приблизившись, мы соприкоснулись лбами. Взглядом я пожирала его губы, едва сдерживая себя, чтобы не наброситься. Я хотела его всем нутром, даже такого разбитого, робкого и напуганного. Обнимая меня одной рукой за талию, Майкл принялся расстегивать свою пижамную рубашку, но дрожащие, вспотевшие пальцы никак не могли расправиться с пуговицей. Чем дольше наблюдала за этим, тем сильнее хотела разорвать рубашку, и прижаться к его телу. Он закусил губу, отводя глаза, и в этом жесте было столько стыда, что у меня разрывалось сердце. — Позволь мне, — прошептала я, накрывая его ладони своими. Майкл замер. Не смотрел на меня. Но и не отстранился. Я расстегнула пуговицы одну за другой, — как оказалось, они не были столь податливы из-за узких проранок. Рубашка соскользнула с его плеч, и он вздрогнул, отведя взгляд в сторону. Когда-то Майкл с таким трудом преодолел чувство стыда за своё бледное, покрытое пятнами витилиго тело, и вот теперь оно вернулось с удвоенной силой. Он едва осмеливался взглянуть на себя в зеркало. — Не надо прятаться, — сказала я, прижав ладони к его лицу.       Я провела руками по его груди, чувствуя, как под пальцами пульсирует сердце, а затем наклонилась и поцеловала впадину между ключицами. Он с дрожью выдохнул как будто отпустил что-то, что держал годами. Его ладони нежно скользили по моей спине, талии, бёдрам, и я чувствовала, как постепенно уходит его скованность.       Поцелуи стали глубже, настойчивее, и я ощутила на своих губах солёный привкус. Майкл тихо плакал. Он не вытирал слёзы — просто целовал, задыхаясь, словно каждое прикосновение было последним. Его руки, до этого ласковые, вдруг сжались на моих плечах — крепко, почти грубо. Еще пять минут назад он выглядел слабым и беспомощным, но теперь его руки налились силой, он поднял меня на ноги и прижал к стене. Мой затылок глухо стукнулся о деревянную панель. Он не извинился. Одним резким движением скинул мою сорочку и она скользнула на пол, обнажая моё тело.       Камра стояла передо мной без одежды, что заставило мои глаза жадно рассматривать её прекрасное тело. Оно и правда было прекрасно, не смотря на то, что она уже не та юная девушка, какой я встретил ее много лет назад у ворот Неверленда. Не смею забыть и того, что она выносила и родила троих детей. По сравнению со мной, она идеальна. Мне ни за что не устоять. Я желаю её. Так сильно, что дрожат руки. И вдруг…       Я вспомнил лица тех мальчиков, которые без зазрения совести обвиняли меня в самых ужасных преступлениях.       "Он трогал меня там"       "Он засунул руку мне в штаны и..."       Господи, нет! Нет! Я никогда этого не делал! Никогда! Но слова вонзились в мой мозг, как гвозди, и теперь они были везде.       Я смотрел на тело Камры — и мои руки, которые только что хотели ласкать, вдруг стали будто чужими. Я на мгновение представил, как эти же руки касаются… Нет! Я не делал этого! Я не могу даже подумать об этом. Плотское желание показалось мне столь омерзительным, что захотелось от него избавиться. Я вдруг почувствовал себя тем, кем меня называли: извращенцем, монстром, который смотрит на обнажённую плоть и задумывает совершить нечто бесчеловечное. — Майкл? — её голос был тихим, обеспокоенным. Она шагнула ко мне, но я отшатнулся назад. «Не трогай меня, — подумал я. — Не трогай, потому что если ты меня тронешь, я рассыплюсь. Или сделаю что-то ужасное».       Я не мог сказать ей, что в моей голове кричат голоса, что каждое моё желание — преступление. Что я боюсь собственного тела и рук, стыжусь собственного возбуждения. Она снова шагнула ко мне, протянула руку, и тут я вскрикнул: — Не подходи!       Слова вырвались сами, прежде, чем я успел осознать, что делаю. Лицо Камры исказилось от боли. Закрыв лицо руками, я отшатнулся в сторону и, не оборачиваясь, бросился бежать со всех ног. Голос жены доносился до моих ушей, но я не обращал внимания. Заперевшись в спальне, я опустился на пол, прислонился спиной к холодной стене и обхватил голову руками. Тело дрожало от напряжения и стыда. Я перестал быть мужчиной во всех смыслах! Какой позор! Камра, как же тебе не повезло! — Майкл, я...здесь...— послышалось за дверью. — Нет, Камра! — прохрипел я сквозь слёзы. — Я не могу...Я не могу быть с тобой... — Я понимаю, Майкл...Открой мне дверь, пожалуйста...Я просто обниму тебя...Позволь мне это...       Я закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, срываясь в эту темноту, в которую никого не хотелось впускать. Я так и не осмелился открыть дверь, хотя точно знал: Камра сидит по ту сторону стены, и она не уйдет.       С той же частотой, с какой дети ходят в школу, мы стали посещать судебные заседания. Каждый раз, как по лезвию ножа мы переступали порог суда, гадая, чем же закончится сегодняшний день. Я неустанно наблюдал за тем, как за трибуной меняются лица, то оправдывающие, то осуждающие меня. Неизменными были только три человека: моя мама, моя жена и моя старшая дочь.       Мне страшно представить, сколько людей в мире, прежде любивших меня, теперь не испытывают ничего, кроме ненависти. Сколько готовых закидать меня камнями или вздёрнуть на виселице? Что ж, я так долго держался на вершине мира, что кому-то нестерпимо хотелось меня скинуть оттуда и переломать крылья. Признаю. У них это получилось.       И вот, новый день. Совершив публичное шествие от автомобиля до скамьи подсудимого, я слушаю своих обвинителей. Снеддон, чувствуя, как зыбкий лёд его обвинения трещит под ногами, решил пойти ва-банк. Он вызвал Джанет Арвизо для «уточнения» показаний. Словно фокусник, который понял, что зрители видят его карты, он попытался перетасовать колоду — и изменил дату предполагаемого домогательства на 20 февраля.       Это именно тот день, когда семья Арвизо с улыбкой на устах снимала опровержение, и благодарила меня за всё, что я для них сделал. Гэвин называл меня «папой», Джанет говорила, что у неё «разрывается сердце» от того, как плохо обо мне пишут в газетах. И всё это — в день, когда, по их новой версии, я якобы начал их мучить.       Боже! Останови землю. Я сойду.       Шаткие свидетельские показания и улики поднимали на смех присяжных и всех, кто находился в зале. В какой-то степени было смешно и мне: до какого абсурда могут дойти люди ради денег. И вместе с тем мне становилось всё тяжелее и тяжелее дышать. Продолжение следовало. Моя бывшая горничная Адриан Макманус заявила, что видела много "непристойных" сцен. — Я видела мистера Джексона и Маколея Калкина у библиотеки — говорила она. — Мистер Джексон целовал его в щеку, а его рука лежала у него вроде как на ягодице...И еще я видела, как он делил постель с мальчиками...       Острые шипы этих слов вонзаются в мое сердце. Я закрываю глаза, стараюсь не слушать, забыться, погрузить свое сознание где-то среди цветущих сандаловых деревьев Неверленда...       Неверленд. Наш маленький рай. Я скучаю по нему, по тому счастливому времени, что мы провели там. Камра, мой Лунный свет, я вижу ее в восточном танцевальном костюме, она играется золотистой шалью в лучах закатного солнца, заманивая меня в свои крепкие сети. А я и не сопротивляюсь, иду за ней, потому что верю, потому что в ней одной нахожу утешение и опору. Поодаль, возле каруселей резвятся наши дети. Принс и Сэм играют водными пистолетами, Пэрис и Мэлоди заплетают куклам прически, Адам и Бланкет, прильнув с двух сторон к Ариадне, внимательно слушают сказку. Но тут чей-то голос обрывает мои воспоминания, и я снова возвращаюсь в жестокую реальность. — Миссис Макманус, — это был голос мистера Мезеро, — вы сегодня даёте показания в надежде на справедливость, я правильно понимаю? — Да, сэр. Я хочу справедливости, — Макманус поёжилась, чувствуя ловушку, но не понимая, где она. — Справедливости. Отличное слово. — Мезеро улыбнулся, но улыбка была холодной. Он внезапно повысил голос: — Но ваше представление о справедливости — это миллионы долларов, не так ли?       Макманус вздрогнула и быстро замотала головой. — Нет, что вы! — Вы входите в число бывших сотрудников, которые пытались отсудить у мистера Джексона колоссальную сумму за якобы незаконное увольнение, не так ли? — наседал Мезеро. — Да... то есть нет... я хотела справедливости, — пробормотала она. — Вы хотели справедливости? — Мезеро театрально вздохнул. — И вы её получили. Вы и ваши единомышленники иск проиграли. Мистер Джексон выиграл встречный иск, и суд постановил выплатить ему более полутора миллионов долларов. Вам лично пришлось заплатить 35 тысяч долларов за кражу эскиза Элвиса Пресли, нарисованного мистером Джексоном. Это ваша справедливость? — Мезеро понизил голос, отчего его слова зазвучали ещё зловещее. — Я... это была не кража... — Не кража? — Мезеро предъявил документы из зала суда. — Вы были пойманы на воровстве вещей из Неверленда, у вас дома была целая выставка украденных бейсболок, часов, рубашек и игрушек.       Макманус закрыла лицо руками, её тело сотрясала мелкая дрожь. Она больше не выглядела уверенной, она выглядела загнанной в угол. — Давайте поговорим о вашей правдивости, миссис Макманус, — хладнокровно продолжил мистер Мезеро. — В 1993 году, когда уже были обвинения, вы давали показания под присягой в рамках другого судебного разбирательства. Вы тогда поклялись, что никогда не видели ничего неподобающего в поведении мистера Джексона с детьми.       Свидетель сжалась, словно хотела раствориться в воздухе, но адвокат был неумолим. — Я... я не говорила правду в тот раз, — прошептала она, глядя в пол. — Всё это время я не говорила правду.       Зал замер. Присяжные переглянулись. Мезеро же не собирался останавливаться. — Вы не говорили правду всё это время? Значит, вы, миссис Макманус, имеете опыт дачи ложных показаний под присягой. Так почему же мы должны верить вашим словам сейчас? Вы пришли на этот процесс, потому что проиграли иск и мечтаете отомстить? — Нет, — запротестовала она. — Вы и ваши коллеги-свидетели обвинения, — неумолимо продолжал адвокат, повышая голос почти до крика, — использовали «медиаброкера» для продажи своих сфабрикованных историй бульварным газетёнкам. Вы лично подписали контракт на продажу пикантных «секретов» личной жизни мистера Джексона и Лизы Мари Пресли. — Мезеро смотрел на неё в упор. — Но самое забавное, миссис Макманус, что вы признались: вы на самом деле ничего не знали о секретах их сексуальной жизни! Вы просто врали за деньги, подписывая эти контракты.       Макманус заскулила, слёзы покатились из её глаз. Но судья Родни Мелвилл даже не постучал молоточком, позволяя разоблачению свершиться. — Вы — лгунья, миссис Макманус. — Мезеро с презрением посмотрел на неё. — Вы лгали тогда, вы лжёте сейчас. Вся ваша жизнь — это погоня за деньгами и местью.       Зал взорвался шёпотом.       Адриан Макманус, уничтоженная на перекрестном допросе, ушла со свидетельского места, заливаясь слезами. Её место занял Ральф Чакон. Я смотрел на этого человека, бывшего охранника Неверленда, и чувствовал, как от него веет чем-то тяжёлым, злым, мстительным. В отличие от дрожащей и путающейся в показаниях горничной, он держался уверенно, даже вызывающе. На его лице застыло выражение человека, который пришёл не свидетельствовать, а вершить правосудие по своему разумению.       Прокурор Том Снеддон, ведя своего свидетеля, был настойчив и методичен. Он хотел одного: заставить Чакона как можно более красочно изобразить картину предполагаемого преступления, чтобы безвозвратно уничтожить мою репутацию в глазах присяжных. Чакон рассказывал свою историю медленно, смакуя каждую деталь. Он работал в Неверленде с 1991 по 1994 год. В конце 1992-го или в начале 1993-го, во время ночного дежурства, он проходил мимо спального корпуса ранчо и через открытое окно ванной комнаты увидел меня, стоящего под душем… с обнажённым мальчиком, которому на вид было лет десять—одиннадцать. Он описывал, как мы стояли, повернувшись друг к другу, как я гладил ребёнка по волосам, целовал его, а затем опустился ниже... Злоупотребляя этим, Чакон даже признался, что подглядывал некоторое время, прежде чем уйти, осознавая неправильность происходящего. «Я тогда подумал: "Взрослый мужчина в душе с ребёнком… Это неправильно"».       Я закрыл глаза. В голове гудело. В моей памяти всплыло, как этот человек когда-то улыбался мне, здоровался, желал доброго утра. Ложь. Всё ложь. Я чувствовал, как внутри меня что-то медленно умирает. Каждое слово будто провернутый в сердце нож.       Секунда, вторая, третья — этой словесной пытке не было конца. Сделав глубокий вдох, я открыл глаза и посмотрел на Камру. Она сидела в первом ряду, бледная, сжав пальцы в кулаки. Сегодня она не плакала, напротив, в ее взгляде таилась ненависть, или даже осмелюсь сказать, — ярость. Рядом с ней сидела мама. На ее щеках блестели следы от слёз. О мама, прости за то, что тебе приходится проходить через все это. Всю жизнь ты, имея воистину доброе и нежное сердце, учила меня любить этот мир. Сможешь ли ты теперь следовать своим словам? — Нет, я не могу больше — тихо прошептала миссис Джексон, и, поднявшись, направилась к выходу. — Миссис Джексон...Мама — тихо обратилась Камра к женщине. Не получив ответа, она бросилась за ней следом, стараясь не нарушить порядка в зале суда. — Вам плохо? Воды? — спросила Камра, когда они вышли за дверь. Кэтрин Джексон схватилась за горло, жадно хватая воздух. Не дожидаясь ответа, Камра поспешила налить из кулера воды и вручила свекрови. — Присядьте, осторожно — подхватив миссис Джексон под руку, она усадила ее на скамью рядом с залом суда. — Может врача? — Нет, нет, милая — отмахнулась женщина. — Я просто...Просто не могу больше слушать всё это...Майкл...Он такая ранимая душа...Что же они делают? — по лицу миссис Джексон снова потекли слёзы. — Чем добрее душа, тем сложнее судьба — ответила Камра, сама едва сдерживая слёзы. — Я ни секунды не сомневаюсь в том, что Майкла оправдают. Все они захлебнутся правдой, что обрушится на них как цунами... — она снова сжала пальцы в кулак и взглянула на двери судебного зала так, словно хотела их поджечь. — Иди туда, а я посижу здесь немного — Но... — Камра колебалась, но в глазах свекрови было столько решимости, что она не посмела спорить. — Иди, ему ты нужнее, чем мне. Иди. — Камра, что происходит? — вдруг из зала тихо выскользнула Ванесса. — Миссис Джексон стало не хорошо — пояснила Камра, поглаживая свекровь по плечу. — Не удивительно — сочувственно ответила подруга. — Ванесса, пожалуйста, присмотри за миссис Джексон. Мне нужно вернуться в зал суда. — Да, конечно. Иди — Держитесь, мама — Камра обняла свекровь и вернулась в зал суда. — Не знаю, радоваться мне или плакать — произнесла Кэтрин, глядя вслед своей невестке. — О чем это вы? — спросила Ванесса, присев рядом. — Камра...Бедная девочка. Сколько же выпало несчастий на ее долю. И вот, еще это. Я знаю, вижу, как она молча страдает — Миссис Джексон вытирает слёзы на щеках, но в глазах они появляются снова и снова. — Забывая о себе, разделяет тяготы Майкла. Бог послал моему сыну невероятно сильную и любящую женщину. Только...она не заслуживает того, что бы проходить через все это... — Камра всегда была таким человеком. Отдавала себя без остатка. Но, вероятно, в том и заключается любовь, разве нет, миссис Джексон? — сказала Ванесса. Кэтрин ничего не ответила. И только в глазах читалась глубокая, невыразимая никакими словами материнская скорбь.       Время для них всех давно потеряло свою живую текучесть. Оно будто помножилось на бесконечность, стало острым, как битое стекло. Каждый день начинался одинаково: звук будильника ранним утром в полной темноте, короткая молитва, которую они читали с Майклом прежде всякого дела, следом тихие шорохи одежды, которую оба надевали, словно доспехи.       Март отполз в прошлое, следом пришёл апрель. Мир, затаив дыхание, ожидал приговора. Кто-то с пеной у рта сыпал в сторону Майкла проклятия, а кто-то со слезами на глазах возносил к небу молитвы. Майкл худел, черты его лица заострялись, а что такое здоровый сон, он уже и не помнил.       В гостиной послышался грохот. Камра, резко проснувшись, не сразу поняла, что произошло. Рука скользнула по холодной простыне — рядом никого. Отбросив одеяло, женщина бросилась в гостиную. Майкл, одетый в тонкую пижаму, с босыми ногами, не чувствуя холода, бегал от одного окна к другому, закрывая их. Возле журнального стола лежали осколки от разбитой напольной вазы. — Майкл, что такое? Что ты делаешь? — Я закрываю окна! — поспешил ответить он. — Но зачем? Мы же каждый вечер проветриваем гостиную. — Я подумал...— Джексон кинулся еще раз перепроверить, надежно ли закрыто окно, и задернул штору. — Это, возможно, не безопасно! — Не поняла? — К нам в дом могут забраться плохие люди и...причинить какой-то вред...Например, они могут похитить детей, или...Или...— взгляд певца наполнился ужасом. — Даже убить! — Майкл, у нас очень хорошая служба безопасности...Это ни к чему! — Камра подошла к мужу, положила руки ему на плечи. Она не восприняла опасения мужа всерьез. — Идем спать... — Нет, Камра! — он откинул ее руки и бросился к входной двери, проверил нижний замок. Закрыто. Но этого ему показалось мало. Поэтому он защелкнул и верхний замок. — Майкл, никто к нам не заберется. — Нет, мы должны все предусмотреть! Так...Детскую я проверил — он на секунду задумался — Кухня! Я еще не проверил кухню...— не успела Камра что-либо вымолвить, как он быстро прошлепал мимо нее босыми ногами в сторону кухни. — Господи... — Камра поняла, что действия мужа — не ребячество. Это паранойя. — Вот, так то лучше! — подытожил Джексон, любуясь запертым окном. Он действительно верил, что это спасет его. — Майкл, милый — сказала жена, подойдя к нему. Слёзы уже текли градом. — М? Ты плачешь, Камра? Что случилось? У тебя что-то болит? — Угу — Что? Давай вызовем врача! — музыкант бросился за телефоном. — Постой! — остановила Камра. Она ласково коснулась его щеки, заглянула в глаза. Ей хотелось сказать "Не бойся", но понимала — он не сможет избавиться от страха. Мысленно она разрывала на части всех, кто сломал ее мужа. Каждому кричала в лицо: горите в аду! Не в силах что-либо произнесли вслух, она просто обняла Майкла. — Я люблю тебя! Больше жизни...Люблю...       Позволив закончить проверку, Камра отвела мужа обратно в спальню. И проходя мимо гостиной с наглухо закрытыми окнами, она мельком взглянула на разбитую вазу, как трагичный символ души Майкла. От нее тоже остались только осколки.       Дни, когда не было заседаний, тянулись бесконечно. Майкл почти не выходил из своей комнаты или кабинета. Он то и дело говорил с адвокатами по телефону, что-то читал, записывал. Порой я заставала его в детской: он сидел на ковре, наблюдая, как Пэрис раскрашивает картинки в раскраске, а Принс строит башню из кубиков. В такие моменты его лицо разглаживалось, плечи опускались, и он снова становился просто папой — усталым, но бесконечно любящим.       Мы научились жить этой двойной жизнью. Утром — зал суда, тяжелые взгляды присяжных, шепот зрителей, сменяющие друг друга свидетели. Вечером — тихий ужин на кухне, где дети болтали о школе, а мы с Майклом почти не разговаривали. Иногда наши взгляды встречались, и я читала в его глазах извинение, смешанное с такой усталостью, что у меня сжималось сердце. А потом я проходила в спальню, закрывала дверь и давала волю слезам, которые нельзя было проливать при нём.       Май принёс тёплые вечера. Мы ненадолго выходили в сад, и он садился на скамью, слушая шёпот деревьев. Дети возились в траве, и их смех, казалось, был единственной настоящей музыкой, которую он ещё слышал. — Они не должны этого видеть, — сказал он однажды, глядя, как старшая троица катается на качелях — Не должны знать, что их отец — обвиняемый. — Они знают только то, что ты их папа, — ответила я.       Он не ответил. Только покачал головой, словно не веря.       Сегодня, наконец, нам дали очередную передышку. Пока Майкл и мистер Мезеро обсуждают дома предстоящую тактику для следующего слушания, я еду в фонд, чтобы решить некие важные вопросы. Как только начался суд, моё появление там стало достаточно редким, и многие вопросы я поручала Марку и людям из руководства. Не успела я доехать до офиса, как мне позвонил мистер Лоуренс. — Камра, доброе утро. — Да, Марк, здравствуй. Я скоро буду — Камра, прошу меня извинить, если испорчу вам настроение, но считаю, что вы должны знать. — О чем? — У меня среди журналистов есть знакомый паренек. Довольно юркий, любую информацию из-под земли достанет, если потребуется. Хотя и опыт небольшой, но на язык хорошо подвешен. — Ближе к делу, Марк — я теряла терпение, так как кожей чувствовала, что речь пойдет о Майкле. — Сегодня он сообщил мне, что журналисты собираются отправиться в тюрьму для того, чтобы составить репортаж о том, в какой камере скоро будет жить Майкл Джексон — на светофоре загорелся красный и я едва успела затормозить, резко вдавив педаль тормоза в пол. — Вот же свиньи! Очередной спектакль решили устроить?! Суд еще не признал его вины, а они уже тюремную камеру для него готовят?! Да чтоб им провалиться прямо там! — Мне правда жаль. Не знаю, чем помочь... — Съемки сегодня? — Да. Им уже выдали разрешение. — Собаки! Ну я вам устрою. Марк, вышли мне адрес! — Вы собираетесь туда поехать? — Марк, не задавай лишних вопросов! Просто вышли мне адрес. — Хорошо — ответил он. Я отключилась и прочла его смс, которое пришло почти сразу. Развернув машину, я направилась по указанному адресу.       Подъехав, я увидела автомобиль со спутниковыми тарелками, и двоих людей с камерами и микрофонами. Они стояли, сверяя заметки, и их голоса долетали до меня обрывками: — …так, главное — крупный план входа. После снимем коридор, по которому его в скором времени поведут. Далее камера, нужно будет показать, как с лязгом закрывается дверь. Зритель должен это почувствовать — говорил оператор. — Да, и закадровый текст: «Здесь, за этими стенами, проведёт ближайшие годы человек, чьё имя ещё недавно было синонимом славы». Акцент на контрасте — продолжал выстраивать тактику журналист. — Обязательно добавим кадры с его прилёта — как его ведут в наручниках. Чтобы сразу картинка: вот он, вот его место — тут оба они ухмыльнулись.       Я замерла, впившись ногтями в ладони.       Господи, дай мне сил! Помоги защитить мужа! Открой мне путь, помоги добиться справедливости!       Каждое слово било, как пощёчина. Они готовили зрелище. Анатомию публичной казни. Моего мужа станут в тысячный раз распинать, показывая миру его клетку как трофей. Внутри что-то оборвалось, и на смену ужасу пришла холодная, беспощадная ярость. Я сделала шаг вперед, мысленно стирая их с лица земли, и журналисты, заметив меня, замолчали, но было уже поздно — я всё слышала. — О, миссис Джексон...А ну! — журналист подтолкнул своего оператора плечом и двинулся ко мне. — Не могли бы вы прокомментировать положение дел мистера Джексона? — подлетев, словно стервятники они в наглую пытались вторгнуться в нашу частную жизнь. — Не могли бы... вы...! — парировала я твердо и угрожающе, едва сдерживая себя от желания нахлестать им по щекам — покинуть это место немедленно! — Миссис Джексон, ваше мнение было бы весьма уместно нам — оператор поправил камеру на своем плече и нацелил ее на меня. — А ну, убери это сейчас же! — рыкнула я, глядя ему прямо в глаза. Оператор тут же отвел камеру в сторону. — Но миссис Джексон, давайте все мирно обсудим... — попытался выкрутиться журналист. — Я не собираюсь с вами ничего обсуждать — спокойно, но с толикой злости ответила я. — Сворачивайте свои пожитки и проваливайте отсюда. — Послушайте, это общественный интерес. Люди имеют право знать… К тому же, у нас есть разрешение... — Пожалуй, я тоже задам вам вопрос. Вы читали когда-нибудь параграф 1096 Уголовного кодекса Калифорнии? — в ответ молчание. — Тогда я поясню для недалеких. Есть такое понятие как презумпция невиновности. Вы выносите человеку обвинительный вердикт, не имея доказательств и прежде суда? Интересно. В вас так много уверенности, так много смелости. Но знаете, чего не хватает? М? — они снова промолчали. — Совести! Ваш репортаж — не журналистика, а спекуляция на чужом горе. Ради рейтинга вы готовы растоптать принцип презумпции невиновности, на котором стоит наше правосудие!       Я смотрела на них, надеясь вызвать чувство стыда, однако, оба едва сдерживали улыбки. Призывать таких людей к законам морали, человечности и совести было бесполезно. Сейчас в их умах крутятся крупные суммы. Они уже предвкушают сенсационную новость. Боже! Как мне хочется разорвать их на куски! Меня сдерживает только мысль о том, что сейчас нельзя раздувать публичные скандалы. — Убирайтесь! — сказала я, испепеляя их взглядом. — Что простите? — не расслышал журналист. Я подошла к нему ближе, встав рядом плечом к плечу и повторила еще более угрожающе и грубо. — Я сказала: убирайтесь!       Было бы совершенным чудом, если бы эти двое послушали меня и покорно отказались от своего сенсационного репортажа. Однако, они плохо знают Камру Диас-Джексон. Если надо будет, я до самого президента дойду, но они не переступят порога тюрьмы. Достаточно высмеивать имя моего мужа! — Я хочу видеть вашего тюремного начальника! — потребовала я, заглянув в окно контрольно-пропускного пункта. — Что, простите? — на меня из окна смотрел юный парнишка с испуганными глазами. Вероятно, это его первый рабочий день. Мой тон и взгляд не излучали дружелюбия. — Вы не слышали? Я требую встречи с вашим начальством! — пугать парня не хотелось, но я понимала, то, возможно, это мой единственный шанс добраться до начальства. — Быстро! — рявкнула я, стукнув ладонью по стене. — Д-да, одну минуту — дрожащим голосом ответил он и схватился за телефон. Не прошло и пяти минут, как я оказалась в кабинете начальника тюрьмы. — Миссис Джексон, — он кивнул, жестом предлагая мне присесть. Я промолчала, не желая рассиживаться здесь. — Я — начальник этого учреждения, меня зовут Оуэн Финли. Чем могу помочь? — Вы знаете, зачем я здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на ком в горле. — Журналисты у ворот. С разрешением на съёмку. — Да, — он кивнул, садясь напротив меня — Процедура, прописанная в нашем уставе, действительно допускает такие съёмки. Я понимаю, что для вас это звучит как цинизм, но согласно Первой поправке к Конституции США мы не можем ограничивать свободу прессы. — Мистер Финли, почему закон защищает права всех, кроме моего мужа? Почему все, кто хочет, безнаказанно пишут о нем всякие небылицы и высмеивают его имя? — Что ж, миссис Джексон, мне жаль. Но такова цена славы. — Цена славы? — мне стало смешно. — Почему-то когда Майкл распространял добро по всему миру, дарил любовь и тепло всем, от кого отворачивалось собственное государство, никто никогда не говорил о цене славы. Каждый мечтал оторвать от него лакомый кусочек. Как так вышло, что он лишился права на защиту? — Миссис Джексон, не поймите меня на правильно. Мне правда жаль мистера Джексона. Я сам не верю в эти обвинения. У меня трое детей и все они обожают мистера Джексона, сочувствуют ему. Однако, мы не можем нарушать права СМИ. — А права Майкла можно нарушать? Его раздевали, над ним издевались, высмеивали, причиняли физическую и душевную боль! И никто не понес наказания за это! А СМИ просто наживаются на нем! Вы - представитель закона. Как вы в глаза своим детям смотрите, позволяя такое? Они в вас еще не разочаровались, м? — На глаза выступали слёзы и мне дико хотелось разреветься. Хотелось достучаться до сердца этого человека, призвать его совесть. Он на мгновение замер, раскрыв рот, но не смог ничего сказать. — А если бы так поступали с кем-то из ваших детей, вы бы тоже позволили это? — При чем тут мои дети? Они не знаменитости. — Какая разница? Они - ваши дети. Майкл тоже чей-то сын, брат, муж, отец! — я сорвалась на крик и у меня перехватило дыхание. — Воды? — мистер Финли протянул мне бутылку с водой, что стояла у него на столе. Я смочила горло. — Сэр, я прошу вас не как начальника тюрьмы. Я прошу вас как человека с совестью. Отмените разрешение. Запретите им снимать. Потому что то, что они делают, — это не журналистика. Это линчевание через объектив камеры.       Я замолчала. В кабинете повисла тишина, такая густая, что было слышно, как тикают часы на стене. Начальник тюрьмы смотрел на меня. Его лицо, всё ещё спокойное, теперь казалось не отстранённым, а задумчивым. Он вздохнул, тяжело, как человек, который увидел что-то, о чём предпочёл бы не знать. — Что ж, на что я надеялась? — я посмеялась над самой собой, над своим рвением достучаться хотя бы до кого-то. — Весь мир восстал против Майкла...Ну и пусть! На человечество давно уже нет надежды. Только у Бога и остается просить защиты — я смахнула слезы. — Продолжайте и дальше им потакать, мистер Финли. Но настанет день, и вам придется ответить за ваши грехи. Божья кара настигнет вас! — я развернулась и направилась к выходу. — Миссис Джексон! — окликнул он меня. Я обернулась. — Я постараюсь что-нибудь сделать для вас...— сказал он негромко. Я не знала, сделает ли он в действительности что-то, но глаза его излучали тепло и сочувствие. Маленькая искра надежды затеплилась у меня в груди. Я ничего не ответила и лишь, слегка улыбнувшись, в благодарность кивнула ему.       К вечеру мне снова позвонил Марк. Я ждала, что он заговорит о делах фонда, но на мое удивление речь зашла о тюрьме. По его воодушевленному, радостному голосу я поняла, что случилось нечто хорошее. — Камра, я восхищен вами! Вы это сделали! — О чем вы, Марк? — Вы сорвали съёмки! Журналисты не смогли снять свой репортаж! — Правда? Я очень рада! — слезы счастья покатились из глаз. Меня не сильно волновало, как мистер Финли отвадил их, главное, что им не удалось реализовать задуманное. — В тюрьме выявили эпидемию норовируса — продолжил Марк, посмеиваясь. — Очень заразная штука. Особенно для людей, которые не имеют иммунитета. На такой риск не пошло бы ни начальство, ни журналисты. Поэтому им пришлось уехать ни с чем. — Это замечательная новость, Марк. Спасибо! И передай своему другу мою благодарность. Если бы не он, в Майкла прилетел бы еще один удар.       Мы разъединились. И тогда слёзы счастья хлынули с новой силой. Наконец-то, впервые за эти годы меня кто-то услышал, прислушался к голосу совести. Конечно, пресса вряд ли откажется от своей затеи, но по крайне мере мы пока выиграем время. И когда суд вынесет оправдательный вердикт, в чем я нисколько не сомневаюсь, все они будут кусать локти. — Камра, дорогая, что такое? Кто звонил? — Это...из фонда. Марк отчитался о проделанной работе. — Но почему ты плачешь? — Просто...Он сказал, что сегодня наш фонд спас еще три детские жизни. Я прослезилась... — О, это прекрасно! Я очень рад!       На его лице мелькнула тень улыбки, не такой лучезарной как раньше, скорее вымученной, но оттого не менее ценной для меня. Я молча обняла его, стараясь не разрыдаться. Рассказывать о моем визите в тюрьму я не могла. Это ранило бы Майкла, не смотря на то, что стрела пролетела мимо. Он в очередной раз разочаровался бы в людях, снова почувствовал бы себя живым активом, на котором нагло зарабатывают деньги. Нет. Пусть это останется тайной, как и то, что я тайно буду молиться о мистере Оуэне Финли.