Глава 10

Павильон «Сотни Отражений» был, пожалуй, единственным местом в монастыре Хуанцзи, где я могла дышать почти свободно. Не то чтобы моя личная пустота куда-то девалась... Нет, она сидела во мне прочнее, чем наш император на троне. Но здесь, среди этих полированных до зеркального блеска темных полов и стен, она хоть не давила так сильно. Может, потому, что собственное отражение в них дробилось на десятки лиц, и я могла притвориться, что мое одиночество это просто оптический обман. Ци Жуна куда-то увели, то ли для «духовных бесед» с каким-нибудь седовласым наставником, то ли просто запереть в кладовке с рисовыми лепешками, чтобы не портил атмосферу возвышенности. Советник с его пронзительным взглядом и цитатами из «Лунь юя» тоже исчез, сделав мне на прощание многозначительный кивок, который я тут же мысленно перевела как «продолжайте в том же духе, идеальная безэмоциональная статуя». Тишина в павильоне была насыщенной, когда я осталась одна, ее нарушал лишь шелест красных кленовых листьев за стенами из тончайшей бумаги. Я сидела на циновке, подобрав ноги, и смотрела, как пылинки танцуют в луче света, пробивающемся сквозь решетку окна. Восемь лет… Восемь лет я существую в этом теле, в этой эпохе, с этой дырой в груди. Лекари по-прежнему лечили «застой ци», родители вздыхали о моем «непростом характере», а ко мне в комнату по-прежнему еженедельно приносили аккуратные свитки с иероглифами, выведными уверенной рукой Се Ляня. И каждый год, в день своего рождения, он задавал один и тот же вопрос при всем дворе, стоя на главной платформе тронного зала, глядя мне прямо в глаза. — Цю Сюхуа, выйдешь ли ты за меня замуж? А я, бледная, апатичная, с глазами, в которых даже я сама не видела ничего, кроме усталости, отвечала: «Нет». В первый раз это вызвало шок. Шепотки осуждающие взгляды на мою семью. Во второй — недоумение. В третий — это стало странной традицией, на которую сбегался посмотреть весь дворец, как на представление бродячих акробатов. А он… он после каждого моего «нет» просто светло улыбался и говорил что-то вроде: «Я буду ждать того дня, когда в твоих глазах зажжется свет, и твое «да» будет искренним». И призывал всех не осуждать меня. Никто не имел права давить на меня, говорил он. Это было его единственным условием. И все эти годы он писал: о погоде; новых стихах, которые выучил; как тренируется с мечом. Никаких жалоб или упреков, только ровное, теплое присутствие на расстоянии. И я… я терпела, потому что его письма были единственным, что не требовало от меня немедленной реакции. Их можно было просто положить в ларец и знать, что они есть, как костыль, на который можно опереться, если ноги окончательно подкосятся. Шаги заставили меня вздрогнуть. Они были легкими, но уверенными. Я узнала их, даже не оборачиваясь. За восемь лет тело научилось распознавать его приближение раньше, чем мозг. — Сюхуа, — его голос прозвучал прямо за моей спиной. Он всегда опускал «госпожа», когда мы были наедине. — Ваше Высочество, — кивнула я, не поворачиваясь, глядя на свое размноженное отражение в стенах. Десятки бледных девушек в синих ханьфу с зелеными глазами уставились на меня с немым укором. «Скажи ему да», — словно шептали они. «Хотя бы в этот раз». Но я молчала. Он обошел циновку и сел напротив, скрестив ноги. На нем была не парадная одежда принца, а простая белая тренировочная роба, слегка пропахшая потом и деревом. Волосы были собраны в небрежный хвост, и несколько прядей выбивались на лоб. Он выглядел… живым и настоящим, от чего моя собственная искусственность становилась еще очевиднее. — Ци Жун не досаждает? — спросил он, его золотистые глаза внимательно скользнули по моему лицу. — Не больше обычного. Лепешки пока действуют. Уголки его губ дрогнули. — Я поговорю с его наставниками. Возможно, им стоит увеличить его нагрузку. Уставшие ноги реже бегут на конфликты. — Не надо, — буркнула я. — Его возмущения единственное, что напоминает мне, что я еще не полностью превратилась в статую. — Мне нравится здесь, в Хуанцзи, — начал он, и его голос стал тише, интимнее. — Здесь… проще дышится. — Потому что воздух разреженный? — поинтересовалась я из вредности. — Или потому что тебя наконец-то не заставляют разбирать склоки придворных из-за блеска шлемов? Он улыбнулся, но улыбка была какая-то отстраненная. — И то, и другое, но дело не только в этом, — он посмотрел куда-то поверх моей головы, словно видел сквозь стены павильона что-то очень далекое. — Когда я тренируюсь с мечом во внутреннем дворе… там особый свет по утрам. Он падает сквозь кроны старых кедров, и пыль на лезвии сверкает, как крошечные звезды. Иногда, делая очередное движение, я ловлю себя на том, что думаю не о форме или силе удара, а о том, как бы этот свет не исчез. Я смотрела на него, стараясь не выказывать интереса, но внутри что-то екнуло. — Наставник говорит, что меч это продолжение руки, а рука — продолжение сердца, — продолжил он, и его пальцы бессознательно сомкнулись в воздухе, как будто сжимая рукоять. — Что если в сердце хаос, то и меч будет дрожать. А чтобы в сердце был покой… его нужно сначала опустошить: принять свое одиночество и свой страх. Мое дыхание перехватило. «Свой страх». Эти слова прозвучали так знакомо, так больно близко. — Ты… боишься? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела. Голос прозвучал хрипло, по-детски удивленно. Он перевел на меня взгляд, и в его золотых глазах не было ни тени стыда. — Конечно, все боятся. Я боялся здесь, в монастыре, по ночам. В келье бывало так тихо, что слышно было, как кровь стучит в висках. И эта тишина кричала: «Ты один. Ты не справишься». Я не могла оторвать от него взгляд. Это был не тот выхолощенный образ «смиренного принца», который создавали придворные летописцы. Это была голая правда, она была страшной и прекрасной одновременно. — И что же ты делал? — прошептала я. — Ничего, — он пожал плечами. — Просто лежал и слушал, пока страх не становился просто еще одним звуком в ночи. Пока я не понимал, что он часть меня. И что отрицать его все равно, что отрицать, что у меня есть рука или нога. Во рту у меня пересохло. Черт возьми, да он же говорил обо мне: о моих ночах, проведенных в пустоте; страхе, который я так тщательно прятала под маской апатии, что сама начала в нее верить. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я, и мой голос прозвучал резко, почти враждебно. Я чувствовала, как стены моей крепости дают трещину. Он наклонился чуть вперед, и его лицо оказалось так близко, что я увидела крошечный шрам на его щеке, видимо, след от тренировок. — Потому что я вижу, Сюхуа, — сказал он просто, без пафоса. — Я вижу, что за стенами, которые ты построила, тоже бывает темно и страшно. И мне не нужно, чтобы ты их ломала. Мне не нужно твое «да», — он сделал паузу, и его взгляд стал еще пронзительнее. — Мне нужно, чтобы ты знала, что с этой стороны кто-то есть. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной, она звенела у меня в ушах, вытесняя все остальные звуки. Я смотрела на этого юношу: на его серьезные глаза, упрямый подбородок, руки. И впервые за восемь лет я не видела перед собой ребенка, а человека. И поняла, что все эти годы он заглядывал не в лицо «благородной девы», которую видели все, смотрел сквозь него, где сидела испуганная девочка из чужого мира, которая так и не смогла найти себе места. — Ты… — я искала слова, любые слова, чтобы отгородиться, вернуть себе контроль. — Ты невозможный, Се Лянь. На его лице расцвела теплая, предназначенная только для меня улыбка. — Знаю, — согласился он. — Но, кажется, ты уже привыкла к моей невозможности. И самое ужасное было в том, что он был прав… В этот момент снаружи донесся оглушительный рев: — Да как вы смеете говорить, что мой шлем блестит слабее! Я его лично до блеска натирал!