Глава 11

Тот оглушительный рев о блеске шлема, ворвавшийся в павильон, повис в воздухе на секунду, а затем раскатился эхом по отполированным стенам. Десятки моих отражений синхронно подняли брови. Ци Жун, столь же предсказуемый в своих вспышках гнева, как смена времен года. Се Лянь, сидевший напротив меня, закатил глаза с такой выразительностью, что ее хватило бы на всех моих двойников из «Сотни Отражений». Теплота, только что светившаяся в его золотистых глазах, сменилась знакомой усталой снисходительностью. — Кажется, мой покой закончился, — вздохнул он, медленно поднимаясь. Я осталась сидеть на циновке, чувствуя, как только что рожденная хрупкая связь между нами начинает таять, как иней на солнце. Всегда как только в моей груди что-то шевелилось, мир тут же находил способ это похоронить под слоем будничного абсурда. — Его, наверное, уже скрутили стражники, — пробормотала я, глядя на свои руки. Они все еще дрожали после его слов. «Мне нужно, чтобы ты знала, что с этой стороны кто-то есть». Черт возьми, Се Лянь, зачем говорить такое, когда ты наследный принц? — Сомневаюсь, — он уже стоял в дверном проеме, и свет из сада очерчивал его силуэт. — Его голос доносится со стороны тренировочных площадок. Судя по всему, он нашел себе достойного собеседника, — принц обернулся, и его взгляд снова нашел меня. В нем не было прежней пронзительности, но оставалось какое-то тихое понимание. — Пойдем, покажу тебе монастырь, настоящий, а не парадные павильоны для важных гостей. Вот именно этого я и боялась, остаться с ним наедине было одним делом, но идти с ним куда-то, видеть что-то новое… это требовало энергии. Энергии, которой у меня не было уже восемь лет, которую его признание только что вышибло из меня, как удар тайфуна. — Мне бы лучше вернуться… — начала я, но он перебил меня, и в его голосе была уверенность. — Тебе лучше пойти со мной, Сюхуа. Ци Жуна все равно еще не вернут, а сидеть в одиночестве в четырех стенах, даже таких красивых, — он сделал паузу. — Это только копаться в себе, а сегодня, кажется, мы с тобой уже достаточно покопались. Я хмыкнула. Ну что ж, по крайне мере он не пытался надеть на меня розовые очки и сказать, что все сразу станет прекрасно. «Достаточно покопались» — это было чертовски точное определение. Медленно, чувствуя, как каждая кость в теле ноет от нежелания двигаться, я поднялась. Ноги были ватными. Се Лянь протянул руку, но не чтобы помочь, а скорее как жест, приглашающий следовать за ним. Я игнорировала ее, отряхивая несуществующие пылинки с рукавов ханьфу. Мы вышли из павильона, и летний воздух ударил мне в лицо. Он был густым, напоенным запахом хвои, влажной земли и чего-то цветущего. После стерильной чистоты «Сотни Отражений» это было как прыжок в холодную реку. Я непроизвольно вздрогнула. — Идем, — сказал Се Лянь и тронулся вниз по узкой каменной тропинке, вьющейся между скал и древних кедров. Я последовала за ним, стараясь не отставать. Он шел быстро, его белая тренировочная роба сливалась с солнечными бликами, пробивавшимися сквозь листву, себя же чувствовала неуклюжим темным пятном, плетущимся в хвосте. Монастырь Хуанцзи оказался лабиринтом. Тропинки вели к скрытым гротам, где с каменных сводов капала вода, собираясь в идеально круглые купели. Мостики, похожие на спины драконов, перекидывались над бурными ручьями. Повсюду были павильоны для медитаций, их бумажные стены отбрасывали мягкий рассеянный свет и везде тишина. — Вот здесь, — он указал на неприметную пещеру. — Я впервые провел всю ночь в медитации. Наставник сказал, что если выдержишь до рассвета и не уснешь, то увидишь, как твои страхи растворяются в первых лучах солнца. — И? — не удержалась я. — Я уснул через два часа, — он усмехнулся. — Проснулся от того, что по мне ползали сороконожки. Но на рассвете… да. Солнце встало прямо напротив входа. И было так красиво, что я на час забыл, что у меня затекла спина. Я смотрела на его профиль, на этот глупый, юношеский шрам на щеке, и чувствовала, как в груди что-то сжимается. Он говорил о своих неудачах так же легко, как и о победах, в этом не было ни тщеславия, ни самоуничижения, а просто жизнь. Мы вышли на широкую площадку на склоне горы. Отсюда открывался вид на долину, утопавшую в зелени, и на главные здания монастыря. Ветер стал сильнее, он трепал мои волосы и рукава Се Ляня. — А где… — я запнулась, подбирая слова. — Где тот внутренний двор? Где свет падает сквозь кедры и пыль на лезвии сверкает, как звезды? Он повернулся ко мне, и на его лице расцвела счастливая улыбка. — Ты запомнила. — Ты говорил так, будто это важно. — Это и есть важно, — он снова посмотрел на долину. — Именно из мелочей состоит все остальное. Долг, ответственность, трон… это все каркас. А жизнь, она в пылинках на мече, вкусе лепешки, в тишине, которая наступает после того, как перестаешь бороться с самим собой. Я молчала. Его слова падали в ту пустоту внутри меня, как камешки в колодец. Я не слышала всплеска, но чувствовала, как где-то в глубине что-то шевелится. Вдруг с нижней террасы донесся звук практики с мечом, ритмичный лязг стали. Се Лянь насторожился, словно уловил в этом ритме что-то знакомое. — Пойдем, — сказал он, и в его глазах вспыхнул азарт. — Познакомлю тебя с моими друзьями. Мы спустились по крутой лестнице, вырубленной в скале, и вышли на огромный тренировочный двор. Здесь пахло потом, пылью и деревом. Десятки монахов в простых одеждах отрабатывали движения. На одном конце двора Ци Жун, красный как рак, яростно тыкал деревянным мечом в груду соломенных манекенов, что-то невнятно бормоча под нос. Его противник, судя по всему, был уведен подальше от греха. — Ваше Высочество, — сказал один парень, поклонившись. — Мы не знали, что вы вернулись. — Тренируемся, — буркнул какой-то второй, вытирая лоб рукавом. — Этот чертов… — он бросил взгляд на первого. — Вечно придирается к мелочам! Их взгляды почти синхронно переключились на меня. Се Лянь слегка сдвинулся, словно прикрывая меня от его назойливого взгляда. — Это госпожа Цю Сюхуа, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая принцевская сталь, что не допускала вопросов. — И вы будете относиться к ней с уважением, — затем он повернулся ко мне, поочередно указав на парней. — Это Фэн Синь и Му Цин. Фэн Синь насупился, но кивнул. Му Цин склонил голову еще на градус ниже. — Госпожа, — произнес он, и это звучало как самая бесстрастная констатация. Я чувствовала себя экспонатом в музее. Интересно, что они видят? Бледную, апатичную девушку в дорогой ханьфу? Еще одну придворную кружавшую вокруг принца? Или они, как и советник, видят в моем оцепенении какую-то выдуманную «благородность»? В этот момент с другого конца двора донесся истошный крик: — Да я вас заставлю признать, что мой шлем блестит как зеркало! Ци Жун, забыв про манекены, устроил перепалку с каким-то монахом, который пытался отобрать у него настоящий металлический шлем. Сердце мое странно екнуло. Вредный, надменный, невыносимый ребенок. Но… свой, как назойливый младший брат, без которого вдруг становится слишком тихо. Се Лянь проследил за моим взглядом и снова вздохнул. — Пожалуй, на сегодня экскурсию стоит завершить, — сказал он, и в его глазах читалось понимание. Он повернулся к Му Цину и Фэн Синю. — Идите, отдохните, завтра тренировка на рассвете, — они поклонились и ушли, бросив на меня последние любопытные взгляды. По сути, я им вообще никак не интересна, ну привёл Се Лянь сюда какую-то девушку и что? — Пойдем, найдем твоего шумного друга. Думаю, ему тоже будет спокойнее, если он тебя увидит. Мы пошли через двор к месту, где бушевал Ци Жун. И пока мы шли, я ловила себя на мысли, что впервые за долгие годы я не просто плетусь за кем-то, бросая взгляд себе под ноги, а шла рядом. И в груди, рядом с привычной пустотой, поселилось что-то новое. И самое странное было в том, что это «что-то» было ужасно похоже на надежду.