Глава 14

Если бы кто-то спросил меня, что такое одиночество, я бы, наверное, не смогла ответить. Как описать воду рыбе, которая в ней плавает? Как объяснить воздух, который ты вдыхаешь с самого рождения? Для меня одиночество было не чувством, а состоянием бытия, фундаментом, на котором стояло все мое существование в этом мире. После того визита в покои сестер это одиночество приобрело новый вкус. Оно стало горьким и металлическим, как кровь на губах, когда кусаешь их, чтобы не закричать. Их слова, их взгляды, их полное и абсолютное непонимание — все это осело внутри меня неподъемным грузом. Я была чужой среди своих. Недели, последовавшие за возвращением, текли медленно, как застывший мед. Одно утро сменяло другое, ничем не отличаясь друг от друга. Я просыпалась, мне приносили еду, я отодвигала тарелку, смотрела в окно, ловила себя на том, что жду почту, и тут же злилась на саму себя за эту слабость. Письма от Се Ляня приходили с прежней регулярностью. Я оставляла их нераспечатанными на столе, и они лежали там, напоминая о том, что где-то там существует тот, кто видел трещину в моей броне. Мой отказ читать его письма был детским, я это понимала, но это был мой единственный способ протеста. Если я не могла контролировать свои мысли, то хотя бы могла решать, читать мне эти идеальные иероглифы или нет. Однажды утром в мою комнату без стука вошла матушка. Это было настолько нехарактерно для нее, всегда такой церемонной и соблюдающей дистанцию, что я инстинктивно села на кровати, насторожившись, чувствуя, как мой мозг уже начинают клевать. Она была одета в простое, но дорогое ханьфу цвета слоновой кости, ее волосы были убраны без единой лишней шпильки. Она пахла сандалом и чем-то неуловимо грустным. — Дочь, — сказала она, и ее голос прозвучал тише обычного. — Мы должны поговорить. Она села на краешек моего ложа, ее поза была неестественно прямой, словно она боялась расслабиться и сломаться. — Лекарь Вэй был сегодня утром, — начала она, глядя куда-то в пространство над моей головой. — Он сказал, что твой застой ци… не поддается традиционному лечению. Я молчала, глядя на нее. Что я могла в этот момент сказать? «А я говорила»? — Он считает, — матушка сделала паузу, ее пальцы сжали складки одежды. — Что твоя болезнь… может быть не от физического дисбаланса, а от духа. — От духа? — наконец повторила я, не веря своим ушам. — Да, — она кивнула, и в ее глазах читалась неподдельная тревога. — Он говорит о возможности… порчи. Или о том, что в тебе говорит голос кого-то из ушедших предков. Неупокоенный дух, который нашел пристанище в твоем теле. У меня перехватило дыхание. Вот так поворот. Восемь лет они лечили несуществующий застой ци, а теперь, когда это не помогло, решили, что во мне сидит злобный призрак. Ирония ситуации была настолько горькой, что я едва сдержала смех. Если бы они только знали, насколько они близки к истине. Я и была тем самым «неупокоенным духом», просто пришедшим не от предков, а из будущего. — Что… что предлагает лекарь Вэй? — с трудом выдавила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Матушка опустила глаза. — Он рекомендует обратиться к специалисту. К тому, кто может… общаться с духами. Очистить твое тело от влияния извне. Меня будто окатили ледяной водой. «Очистить». Это слово звучало так безобидно и так ужасно одновременно. Что они собирались со мной делать? Выжигать каленым железом? Травить какими-то зельями? Изгонять молитвами и заклинаниями? А что, если это сработает? Что, если они каким-то чудом сумеют изгнать душу Любы, и в этом теле останется только пустая оболочка? Или, что еще хуже, вернется настоящая Цю Сюхуа, та пятилетняя девочка, которая должна была здесь быть? Страх сжал мое горло. Я впервые за долгое время почувствовала не апатичный ужас перед существованием, а примитивный страх за свою жизнь. — Я не… я не согласна, — прошептала я, и мой голос дрогнул. Матушка подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидела не привычную холодную вежливость, а что-то похожее на боль. — Сюхуа, дитя мое, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Я вижу, как ты страдаешь. Все эти годы… ты угасаешь на наших глазах. Мы перепробовали все. Все известные методы. Диеты, иглоукалывание, травы, медитации… Ничто не помогло. Если есть хоть малейший шанс… хоть какая-то возможность вернуть тебя… — она не договорила, но я поняла. «Вернуть тебя» означало не вернуть к жизни, а вернуть ту, кем я должна была быть. Послушной дочерью, гордостью семьи, потенциальной невестой принца. — Я не хочу, — сказала я уже громче, чувствуя, как паника поднимается во мне, как прилив. — Это не поможет. — А что поможет, Сюхуа? — в ее голосе прозвучала настоящая мольба. — Скажи мне! Что мы можем сделать? Мы отдали бы все, чтобы увидеть в твоих глазах свет, а не эту… эту пустоту! Я смотрела на нее, на эту женщину, которая была моей «матерью» в этом мире, и впервые за восемь лет увидела в ней не символ системы, не часть механизма, давящего на меня, а человека. Отчаявшегося человека, который пытался спасти своего ребенка единственными способами, которые знал и понимал. И в этот момент во мне что-то надломилось. Стена, которую я так тщательно выстраивала все эти годы, дала трещину. Я не могла сказать ей правду. Она бы не поверила, или сочла бы это бредом сумасшедшего, или, что еще хуже, именно это и приняла бы за «одержимость духом». Но я не могла и позволить им тащить меня к какому-то колдуну, чтобы тот «очищал» меня. — Письма, — выдохнула я, сама не веря тому, что говорю. Матушка нахмурилась. — Письма? — Его письма, — уточнила я, глядя в окно. — Я… я буду их читать. И… приму учителя каллиграфии. Того, которого он прислал. В комнате снова воцарилась тишина. Матушка смотрела на меня с нескрываемым изумлением. Это была первая уступка, которую я сделала за все восемь лет. Первый луч надежды, который я им подала. — Ты… ты уверена, дочь? — осторожно спросила она. Нет, я не была уверена. Я была в ужасе. Согласиться читать его письма, принять его помощь это значило сделать шаг навстречу этому миру. Признать, что остаюсь в нем, перестать просто пассивно существовать и начать как-то взаимодействовать. Это было страшнее, чем любое «очищение». Но это был единственный способ защитить себя. Пока я была объектом внимания наследного принца, пока он демонстративно оказывал мне милость, ни один колдун не посмел бы тронуть меня без высочайшего соизволения. Мой статус «упрямой причуды принца» был моей единственной защитой. — Да, — сказала я, и это слово обожгло мне губы. — Я уверена. Матушка медленно кивнула, ее лицо разгладилось. В ее глазах появилось что-то похожее на облегчение. — Хорошо, — сказала она мягко. — Я распоряжусь, чтобы учитель начал занятия с завтрашнего дня. И… — она сделала паузу. — Я поговорю с лекарем Вэем. Мы… подождем с его предложением. Она встала, поправила складки ханьфу и направилась к выходу. На пороге она обернулась. — Сюхуа… — она снова запнулась, словно подбирая слова. — Иногда самый темный час это время перед рассветом. И она вышла, оставив меня наедине с моими мыслями и с тем решением, которое только что приняла. Как только дверь закрылась, подошла к столу, где лежала стопка писем и взяла верхнее. Конверт был из плотной, дорогой бумаги, пахнущей сандалом и чем-то еще, что я всегда ассоциировала с ним. Медленно, почти не дыша, сломала печать и развернула свиток. Почерк был таким же ровным и уверенным, как всегда. «Дорогая Сюхуа, Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Сегодня утром, во время тренировки, я заметил, что клены у восточной стены монастыря начали менять цвет. Всего несколько листьев, едва заметный румянец на зеленом. Но это напомнило мне, что все течет, все меняется, даже если нам кажется, что время остановилось…» Пока читала, по щекам моим текли слезы, а когда дошла до конца, взяла следующее. И следующее. Я читала их все, одно за другим, как осужденная, которая наконец признала свою вину. Он писал о мелочах: новых стихах, которые выучил; как Фэн Синь и Му Цин поссорились из-за того, чей меч острее; как Ци Жун пытался подкупить повара, чтобы тот дал ему больше сладкого, после запрета императрицы. И в каждом слове, в каждой фразе сквозь его ровный, спокойный тон проглядывало одно: «Я здесь. Я жду». А я… а я больше не могла просто ждать, пока моя жизнь пройдет мимо. Потому что теперь поняла: если я не начну жить сама, за меня это сделают другие. И их представление о жизни может оказаться для меня смертельным.