Глава 15

Одиночество — странная штука, когда ты в его центре, кажется, что это навсегда, что кроме тебя и пустоты внутри ничего нет. Но иногда в эту пустоту врывается что-то… или кто-то, кто не пытается ее заполнить, не читает лекций о пользе свежего воздуха для ци и не смотрит на тебя с жалостью, кто просто садится рядом и начинает болтать о ерунде. Таким «кем-то» для меня уже несколько лет был Ци Жун. В тот день я сидела за столом, в очередной раз пытаясь заставить свою руку выводить не просто понятные, но и хоть сколько-нибудь изящные иероглифы. Учитель Ли, присланный Се Лянем, хвалил мою грамотность, но с грустью в голосе констатировал: — Госпожа Цю, ваши линии полны силы, но лишены гармонии. Это почерк воина, а не благородной девы. Но вот по словам Советника Мэя я больше как раз дева, а не воин. Дверь в мою комнату с привычным грохотом распахнулась, впуская вихрь из потрепанного ханьфу, взъерошенных волос и энергии, которой хватило бы на небольшой военный поход. — Сестричка Цю! — оглушил меня Ци Жун, запыхавшийся, словно только что вбежал по лестнице в двенадцатый этаж. — Ты не поверишь! Мой новый жеребец… — он замолк, уставившись на мой стол. — Опять за этим смертным боем сидишь? — Он не умрет, если ты будешь стучать пониже, — проворчала я, откладывая кисть. Пальцы болели, а на бумаге красовался очередной иероглиф «ветер», больше похожий на след птицы, попавшей в ураган. Ци Жун фыркнул, подошел и, не спросясь, схватил один из моих испорченных листов. — Ну и каракули! — заявил он с присущим ему тактом. — У тебя что, кисть в лапе зажата? Я видел, как куры лапой зерно рисуют — аккуратнее получается. — Спасибо за лестное сравнение, — сказала я, чувствуя, как углы губ сами собой тянутся вверх. С ним это случалось часто, как будто его бесцеремонность была противоядием от моей вечной апатии. — Может, продемонстрируешь свое искусство? — Да легко! — он выхватил кисть из моих пальцев, с размаху обмакнул ее в тушь и с таким усердием принялся выводить иероглиф «сила», что прорвал бумагу. — Ой. — Поздравляю, — сказала я. — Ты только что создал концептуальное искусство. «Хрупкость бытия». Он скомкал лист и швырнул его в угол с таким видом, будто только что победил в бою настоящего врага. — Фигня это все! Зачем тебе вообще эта каллиграфия? Ты же читать и писать умеешь! Письма братцу можешь и так написать, он же не будет придираться к закорючкам! В его простодушном вопросе была своя правда. Се Лянь и впрямь никогда бы не стал упрекать меня за корявый почерк, но дело было не в нем, а в том, что с момента моего стратегического отступления, я попала в ловушку собственного решения. Теперь от меня ждали «благородной сдержанности» и «утонченных манер», частью которых была и каллиграфия. Мое «да» стало новой клеткой, просто с позолоченными прутьями. — Придворные дамы должны иметь изящный почерк, — ответила я ему, цитируя свою матушку с такой интонацией, что Ци Жун скривился. — Тьфу! Скукотища! Лучше бы ты меня научила, как ты так придумываешь! Ту тетку с лошадиным лицом ты вообще уделала своим подарком! Она теперь на всех приемах эти кисти хвалит! А мне только и осталось, что скромно потупить взор и делать вид, что я такой утонченный! — он так комично изобразил «скромность», скашивая глаза и поджимая губы, что я не выдержала и рассмеялась. Коротко, хрипло, но это был смех. — Видишь! — тут же оживился он. — Вот это тебе идет куда больше, чем все эти закорючки! А знаешь, что сегодня было? И он, без всяких предисловий, обрушил на меня водопад новостей: о своем новом жеребце, который чуть не сбросил его в канаву; о том, как Фэн Синь и Му Цин поспорили о чем-то столь же незначительном и чуть не подрались прямо во дворе; о поваре, который тайком от императрицы подсунул ему лишнюю порцию сладостей. Я слушала, подпирая голову рукой, и наблюдала за ним. Он был громким, глупым, порой невыносимым, но таким… настоящим. Он второй принял мою странность как данность. Как погоду. Не нравится дождь? Пережди. А он поболтает рядом, чтобы не было скучно. — …и потом я ему говорю: «Твой шлем и так блестит, как голова лысого монаха на солнцепеке!» — закончил он свой рассказ, довольный собой. — Поразительное красноречие, — заметила я. — Чувствуется влияние великих поэтов. — Ага! — он поймал комплимент, не заметив иронии. Потом его взгляд снова упал на мои каракули и внезапно его лицо стало серьезным. — Слушай, а покажи-ка еще раз. Я вздохнула, но взяла новый лист и вывела тот же иероглиф «ветер». Ци Жун склонился над столом, упираясь руками в столешницу, словно генерал, изучающий карту боя. — Понял! — рявкнул он через минуту напряженного молчания. — Ты же дерешься с ней! — С кем? — тут я его правда не поняла. — С кистью! — он посмотрел на меня с упреком. — Ты же ее вцепляешься, как меч перед атакой! Ее же держать надо не так! — он схватил мою руку и попытался придать моим пальцам другое положение. — Вот. Чувствуешь? Легко! Как птичку держишь! Не сожмешь — улетит, а слишком слабо — тоже улетит. Его сравнения были дурацкими, но в них была своя логика. Я попробовала и иероглиф вышел… чуть менее воинственным. — Видишь! — он сиял, будто только что решил сложнейшую математическую задачу. — У тебя просто учитель слишком занудный. Он тебе про гармонию души толкует, а ты, наверное, думаешь, в какой ему глаз тыкнуть этой кисточкой. Я снова рассмеялась. Черт возьми, он был чертовски прав. Учитель Ли с его «отражением внутреннего мира» вызывал у меня желание впечатать что-нибудь в его лоб. — Ладно, — сказала я, откладывая кисть. — Спасибо за урок, о великий мастер каллиграфии и птицеводства. — Не за что! — он важно выпрямился. — Кстати, я тут новую игру придумал! — В кого бы сомневалась. — Мы берем твои корявые иероглифы и придумываем, на кого они похожи! Вот этот, — он ткнул пальцем в моего «дракона», больше смахивающего на улитку в панике. — Это явно толстый червяк после дождя! Мы провели за этой дурацкой игрой еще добрый час. Он хохотал до слез, придумывая все более нелепые сравнения, а я… а я просто позволяла себе быть. Когда он наконец унесся прочь, пообещав завтра принести «настоящих боевых тараканов для вдохновения», в комнате воцарилась тишина. Но на этот раз она не была давящей, а теплой. Я подошла к столу и взяла кисть, та самая, с которой только что «воевала». Держала ее так, как показал Ци Жун. «Как птичку». И вывела слово «брат». Оно все еще был далеко от идеала, но в его кривых, живых линиях было куда больше правды, чем во всех идеальных образцах из учебников.