Дело 6. Давний инцидент

2000

      У Наоки не получалось открыть глаза. Руки почему-то были связаны. Он попытался позвать на помощь, но язык не слушался, получилось лишь невнятное мычание. Холодно. С трудом Накамура разлепил веки и сразу зажмурился от неприятного света. Голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу. Он умирает?       Он проснулся в больнице и ещё не отошёл от наркоза. В беспамятстве схватил ближайшую медсестру за руку.       — Где мой... наставник? — от волнения губы не слушались.       — Лежите смирно.       — Шла… Шай… Шан… — прояснившееся сознание вновь дало слабину, накатил бред, и Накамура вновь погрузился в небытие.       Позже его отвязали от больничной койки. Спать не разрешали, но потолочная лампа безжалостно выжигала глаза... Глаз. Наоки попытался коснуться бинтов, но ему тут же пригрозили. Пришлось подчиниться.       Он долго цеплялся к персоналу. Больше всего боялся услышать что-то вроде «погиб на месте» или «скончался в реанимации», но все молчали, пока пациент окончательно не надоел. Узнав, что Шлейден жив, Наоки успокоился, а может его успокоили одной из многочисленных инъекций.       Палату наставника удалось посетить многим позже.       Изаму ещё не приходил в сознание. Накамура неуверенно сделал шаг в глубь, будто своим присутствием мог разбудить наставника. Мерно пищали приборы. На белой постели, укрытый одеялом, Изаму не казался изуродованным. Что-то на лице скрывали бинты, но ученик всем естеством отторгал неприятные образы. Взгляд инстинктивно скользнул ниже и застыл на руках Шлейдена... Руке. И ноге. Наоки почувствовал, что задыхается. Губы дрожали, силясь позвать наставника, но тут же Накамура зажал рот руками. Вместе с последними каплями самообладания вырвался позорный скулёж. Наоки рухнул на колени, забился в угол, не в силах остановиться. Градом падали слёзы, а в мыслях было одно: пусть наставник проснётся. Пусть откроет глаза сейчас, чем никогда.       Посетителей Наоки не ждал, но к нему всё-таки приходили. Рёзай сухо интересовался самочувствием, госпожа Го оставляла передачи. Кимико старалась приезжать каждый день, но задерживалась ненадолго. Зато Йосико всё время сидела в палате.       — Уже была у отца?       Младшая Мацумото виновато опустила взгляд. Наоки догадался — ей страшно узнать, что случилось с Изаму. Накамура протянул ладонь, но на мгновение замер. Порыв этот казался таким естественным, но между тем Наоки раньше никогда так не делал. И всё же, отринув сомнения, опустил руку на макушку Йосико, притянул к себе, и та крепко обхватила Накамуру.       — Хочешь, в следующий раз я буду держать тебя за руку.       — Только обещай, что не отпустишь! — Наоки почувствовал, как намокает больничная пижама, потому постарался как можно увереннее ответить:       — Обещаю.

***

      Серьёзным ударом стало увольнение. Потерянный глаз — небольшая проблема для садовода или пекаря, и уж точно не повод для государства платить какие-то субсидии, но начальник Го не давал ложных надежд:       — Если хочешь работать, то только в архив. Нет — ищи другое место.       Наоки с подозрением вглядывался в увольнительное, но текст раз за разом приходилось перечитывать. Вокруг стояла пелена, даже голос начальника казался неразличимым. Рёзай, ожидавший ответа, строже произнёс:       — Ты должен смотреть на вещи здраво. Инвалидность уже не изменить.       — Я не инвалид! — инстинктивно выкрикнул Наоки.       Наваждение спало, и Накамура тут же разорвал увольнительное, до белых костяшек сжал кулаки. Он потерял глаз, сон, прежнюю жизнь, но не хотел терять работу. Правда, не успел Наоки произнести ещё хоть что-то, забыв о том, с кем говорит — щёку обожгло. Пощёчина. Вместо лица Накамура схватился за глаз, скрытый повязкой — рана ещё не затянулась, и боль безжалостно кромсала плоть.       — Не забывай, какой у тебя ранг. Не инвалид? Докажи это комиссии.       — Готовьте документы на переоформление, — сквозь сцепленные от боли и злости зубы процедил Наоки. — Через месяц я снова буду следователем.       Тогда Накамура поспешил. Ни через месяц, ни через два перевод ему не одобрили. Зато жалобу подали в первую же неделю. Рёзай незамедлительно выписал штраф. Потом последовал второй, третий, и начальник Го не выдержал, отослал Наоки куда подальше — на первый попавшийся симпозиум, затем конференцию, всевозможные съезды, слёты следователей. Там Накамура узнал об усовершенствовании теста на ёки, который теперь давал результат в ближайшие полчаса, или о ДНК, которое стало новым судебным доказательством. В частности, следователи в кругу коллег не стеснялись делиться мыслями по поводу расследований и необычными случаями.       На одном из съездов докладчик обратился к залу с такой просьбой:       — Центральный отдел Киото столкнулся с загадкой, которую мы не можем решить четыре года. Несколько людей погибли по неестественной причине при невыясненных обстоятельствах. Следов взлома не нашли, в дома, скорее всего, никто не проникал, но мы не можем быть уверены в этом. На вскрытии внутри обнаружилось много ёки — погибших чем-то отравили, но в крови следов яда не обнаружили. Готовы принять любую помощь.       Наоки заинтересовался необычным способом убийства, но прежде чем выдвигать какие-то предположения, решил изучить похожие случаи. Благо, работа в архивах давала такие полномочия. И вскоре на глаза ему попалось дело нодокатты, также названное Токийской охотой на следователей. Поимку ёкая присудили следователю третьего ранга, повышенному до следователя второго ранга, Го Рёзаю, и следователю второго ранга Изаму Шлейдену.       После трагедии в Хатиодзи Изаму заметно изменился. Дни в больнице серьёзно сказались на здоровье — Шлейден сильно похудел, осунулся, буквально таял на глазах. Возобновились проблемы с сердцем, потому врачи настоятельно рекомендовали отказаться от любимого кофе. Хотя Изаму всё ещё старался улыбаться и отшучиваться — ни Накамура, ни Рёзай, ни Кимико не верили.       Когда Наоки спросил о Токийской охоте, наставник сильно удивился.       — Не говори так, будто я поймал того ёкая, — тяжело выдохнул Изаму, будто воспоминания вскрыли старые раны.       Начало положило убийство в восемьдесят первом году.       Шлейден помнил, как тревожно шептался отдел. Коллега убил семью, после чего покончил с собой. Каждый посчитал долгом выдвинуть предположение о мотивах, потому что улики не оставляли сомнений — погибший следователь и являлся преступником. Только уверенность пошатнулась, стоило произойти похожему случаю.       — Обсуждаются кандидаты в группу расследования. Говорят, будет возглавлять сам начальник Одзава, — Рёзая вовсе не тревожило происходящее. С убитыми у него были натянутые отношения, и, возможно, поэтому он считал их смерти заслуженными.       — Значит, что-то серьёзное? — в разговор вмешался неприметный следователь пятого ранга, Уэда Дзюнко. Он ловил каждое слово старших и пользовался любой возможностью, чтобы обратить на себя внимание. Изаму относился снисходительно к любопытству паренька, Рёзая же, чьим учеником Уэда являлся, мальчишка лишь раздражал.       — После такого повышение обеспечено, — проигнорировал вопрос Го.       — Меня даже не позовут, — разочарованно выдохнул Дзюнко, пытаясь давить на жалость Шлейдена, чтобы получить несколько лестных слов.       Изаму в это время копался палочками в обеде. Последнее время кусок в горло не лез, но нести еду домой было страшно — жена, Мацумото Сатоми, разозлится. Не видя другого выхода, Шлейден пододвинул рис с овощами Уэде.       — Держитесь подальше от расследования, — предупредил Шлейден. Почему-то было стойкое ощущение, что дело окажется не пешей прогулкой по карьерной лестнице, а суровым восхождением.       — Вам легко говорить, следователь Изаму. Вы на хорошем счету у начальства, а нам с наставником Го придётся наизнанку вывернуться, чтобы на нас посмотрели.       — Думай, что говоришь, идиот! — Рёзай незамедлительно отвесил затрещину ученику.       Уэда скомканно извинился перед наставником, однако Изаму не обидели слова Дзюнко. В глубине души он сам понимал, почему сложилось такое мнение. Из компании Изаму первый получил третий ранг, стал наставником младшего Одзавы, был рекомендован руководством к повышению, а многие высокоранговые следователи видели в нём потенциал. Правда Шлейден всё же не старался как можно быстрее занять руководящие должности. Несмотря на это, стоило Изаму получить второй ранг в восемьдесят четвёртом, как его включили в расследование.       Планировалось найти преступника за пару месяцев, максимум год, но улик практически не было. Даже вид ёкая не смогли определить, потому негласно называли его нодокаттой.       Оказавшись на месте преступления, следователи догадывались, что увидят. Тела находили чаще в спальне, реже в других местах. Один из семьи, обычно следователь или самый сильный её член, брал на себя роль убийцы, а в качестве оружия использовал либо нож, либо верёвки и подушки — наиболее тихие способы, исключая яды. Без следов взлома, но нодокатта точно был в квартире, потому что входная дверь осталась открытой.       Изаму хорошо знал погибшую. Вернее, её знали все в Главном Токийском отделе — бывшая начальница отличалась раздражительным характером. Её недолюбливали многие, уважали ещё больше, но практически все боялись. Шлейден сам много раз становился объектом её претензий из-за непозволительно яркого галстука и дурацкого почерка. Стоило ей выйти на пенсию, как коллеги вздохнули с облегчением. Хоть многие тихо радовались случившемуся, Изаму покрылся мурашками. Начальница славилась не просто дотошностью, а скорее помешанностью на безопасности. Регулярная смена замков, личный пистолет, служебная собака, схожая с хозяйкой по нраву — даже эта последняя линия обороны оказалась прорвана.       — Около часу ночи мы услышали сначала лай, потом скулёж, — делилась соседка. — Муж отправился разбираться, но дверь ему не открыли. Какой-то мужской голос извинился и пообещал, что больше нас не потревожат. Это были точно не хозяева, вот мы и подумали, может, сын приехал...       Изаму в раздумьях почесал подбородок. Как ёкай заставлял убивать? В квартире следов ёки не нашли, на телах тоже ничего. Лишь в некоторых случаях, когда убийцей становился не следователь, внутри трупа содержание ёки превышало нормы. Возможно, напавших чем-то накормили, но чем, как и когда? Например, преступником мог быть тофу-кодзо, но крайне маловероятно, чтобы следователи попробовали на улице еду у незнакомца. Кафе или бар? Эту теорию уже проверяли и так же ничего не нашли. Нодокатте обязательно было проникать в квартиру? Если нет, то его присутствие — проявление кровожадной натуры. Ему открывали дверь хозяева в сознании или уже под контролем? Как выбиралась жертва? Только по профессии или был ещё какой-то критерий? Например, личное знакомство. Мог ли ёкай работать в отделе? Следователь? Начальник? Судмедэксперт?       — Господин следователь, с вами всё в порядке?       Изаму встряхнул головой. Слишком сильно погрузился в рассуждения.       — Что?       — С вами всё в порядке? У вас дрожат руки…       Шлейден опустил взгляд и наконец заметил: не только руки — его всего колотило, будто в лихорадке. Сердце бешено стучало. Рубашка взмокла, неприятно прилипла к спине. Изаму попытался сделать шаг назад, ноги с трудом слушались. Снова.       — Извините за беспокойство. Всего хорошего.       Приступ. Такое уже случалось. Иногда немели кончики пальцев, иногда накатывала дрожь. В самых худших случаях сердце колотилось в груди, и было ощущение, что следователь вот-вот упадёт без сознания. Бывало, что состояние проходило мимолётно, не возвращалось месяцами, но последние года приобрело тягучий, удушающий характер, камнем висело над душой. И главное — всё это без ясной причины. Изаму пытался лечиться, но врачи разводили руками. Лекарства не помогали, и единственное, что оставалось — ждать.       С начала расследования Шлейден стал проводить в отделе почти всё время. В отпуск уходил регулярно, чтобы держать ёки под контролем, но также часто его вырывали из дома неожиданным звонком с единственным требованием — незамедлительно явиться в отдел. Сатоми это не нравилось, но Изаму обещал, что важные даты не пропустит, хотя совсем не был в этом уверен.       — С праздником, солнышко, — только Кимико встала — Изаму торжественно вручил подарок имениннице.       Она от нетерпения покусывала губы. Хотела вскрыть упаковку прямо сейчас, но не позволяло воспитание. Отец хотел сказать ещё что-то напутственное, но его отвлёк трезвон телефона. Изаму отправился взять трубку, но на секунду бросил взгляд на Кимико — детские глаза потускнели, вот-вот готовились политься слёзы; потом на Сатоми — она с упрёком смотрела на мужа. Только трёхлетняя Йосико, спрятавшаяся за спиной сестры от оглушительного звонка, ничего не понимала.       — Отойду на минутку. Можешь пока посмотреть, что внутри, — с улыбкой проговорил Изаму, стараясь не показывать разочарования.       Когда вместо голоса начальника Одзавы заговорил Рёзай, от сердца отлегло. Он почти поверил, что всё обошлось.       — Изаму, срочно в отдел. Дзюнко убили.       Шлейден зажмурился. Почему именно сегодня? Почему именно сейчас? Не нужно было оборачиваться, чтобы понять — Кимико уже была в слезах. Знала, что отец уйдёт, не вернётся до вечера, может, до следующего утра. Знала, что мать будет кричать, может, не пустит его на порог. Йосико пыталась вытереть щёки сестры, но и это не помогало. Шлейден хотел бросить трубку, сгрести девочек в охапку, каждую зацеловать, пока от щекотки они сами не начнут вырываться. Но он не мог.       — Изаму, ты меня слышишь?       — Дай мне пятнадцать минут.       Окружающее начало походить на кошмар.       Окроплённая кровью квартира Уэда, дома других коллег, их широко раскрытые глаза, застывший ужас. Однажды, устав до изнеможения, Изаму на месте преступления увидел мёртвыми их: Сатоми, Кимико, Йосико — и закричал, отшатнулся. Только потом ясность ума вернулась. Не они. Секундная слабость или шутка уставшего сознания, но Шлейден потерял сон. Стоило прикрыть веки — и образы терзали разум. Шёл шестой, седьмой, может, восьмой год бесчинства нодокатты, Изаму не мог сказать точно, потому что дни сливались в один нескончаемый ад.       Шлейден чувствовал — ёкай смеялся над ними. Из-за безнаказанности преступник наглел — по-хозяйски трапезничал в домах жертв, ронял крошки на места преступления, рылся в личных вещах убитых, брал трофеи. Наращивал аппетиты. Постепенно от убийства раз в год он перешёл к ежемесячному методичному устрашению следователей. А тем ничего не оставалось, кроме как ждать, когда нодокатта придёт за их семьями.       — Приём, Изаму?       Следователь подскочил с места. Жалкая картина. Нервный, измождённый Шлейден засыпал на ходу. Даже сейчас, во время допроса.       — Да, прости, — Изаму вновь сел на место, поправил бумаги.       — У-у-у... — протянул мужчина, сидящий напротив. — Тебе совсем плохо. Таблетки пьёшь?       Это был Такэуки Окамото, давний друг и коллега Сатоми. Уже много лет они общались, даже дочь Окамото, Ханаби, ходила в один класс с Кимико.       Сейчас же его, как и весь персонал больницы, вызвали на допрос. От безысходности следователи хватались за любые теории. Последний «убийца» лечился в больнице, где работал Такэуки. Но Окамото имел алиби — ночь он провёл с дочерью.       Его следовало отпустить, но Изаму не решался. Шлейден вглядывался в друга, и воспалённое сознание рисовало ужасные картины. Промелькнула мысль, совсем небольшая, что Такэуки подходил на роль преступника — дочь могла обеспечивать алиби, работа врача позволила иметь множество связей, общение со следователями информировало его о ходе расследования. Только Окамото не являлся ёкаем, по крайней мере, так показывали результаты проверок в его медкнижке.       Что если проверить не самого Такэуки, а его дочь, Ханаби? Например, взять кольцо у жены и, пока Окамото нет дома, попросить девочку прикоснуться?       Дверь с грохотом распахнулась, вырывая Изаму из мыслей. На пороге он с удивлением увидел Сатоми. От злости её лицо покрылось красными пятнами, а из носа и ушей был готов повалить пар. Её попытались остановить, но Мацумото без стеснения ударила следователя сумкой.       — Что это такое?! — крик разнёсся по комнате, вырвался в коридор, привлекая чужое внимание. — Да как ты вообще смеешь меня допрашивать?! Меня, твою жену! Считаешь меня убийцей?!       — Сатоми... — голос Изаму дрогнул, утонул в потоке ругани.       — Пока ты тут прохлаждаешься, я готовлю, стираю, убираю, глажу, обслуживаю тебя, и ты ещё смеешь меня задерживать?! Кто заберёт Йосико из школы? Ты?! Или прикажешь им с Кимико как беспризорницам в школе ночевать?!       — Сатоми.       — Помешался на своей работе, так уходи! Можешь дома вообще не появляться, раз считаешь, что семьи у тебя нет.       — Сатоми!       Мацумото не стала слушать, кинулась прочь. Шлейден вскочил, но тут же схватился за сердце. Новый приступ. Следователь на мгновение прикрыл глаза, чтобы прийти в себя, но почувствовал, как сама смерть опустила руки ему на плечи.       Показалось. Это лишь Окамото подхватил друга, помог сесть. Неразбериха привлекла много внимания. Вызвали скорую. С трудом ему удалось успокоить окружающих, но начальство всё-таки выдало выходной. Окамото остался с Изаму, пока тот собирался домой.       — И сколько кофе ты выпил сегодня? — с упрёком интересовался Такэуки. Шлейден не ответил, но даже сейчас на столе стояла одна из многочисленных кружек. — Потом ещё удивляешься, что сердце болит. Попробуй зелёный чай, успокойся, прогуляйся. Можешь даже уволиться.       Изаму потёр уставшее лицо. Уволиться... Невозможно. Поставить подпись, забрать документы, найти другое место — не так сложно, но перестать думать о делах невозможно. Невозможно не всматриваться в окружающих. Невозможно в незнакомых местах не искать пути отхода. Невозможно не вздрагивать от фейерверков. Невозможно уйти, пока убийца на свободе.       — Да ладно, не злись, — Окамото заметил, что серое лицо друга стало ещё темнее. —Я ведь о тебе забочусь. Сколько я выписывал тебе таблеток, ты ни одни не пьёшь. Раз так, у меня есть единственный способ — мы собираемся выпить в пятницу после работы, приходи к нам. Рёзай там тоже будет, так что не стесняйся.       — Ты точно врач? — наконец выдохнул Изаму.       — Между прочим, алкоголь в небольших количествах полезен для сосудов. Да и нервишки успокоит. Возражений не принимается.

***

      Дом встретил следователя одиночеством. Обычно вечером вся семья была в сборе, лишь Изаму возвращался поздно, когда уроки сделаны, зубы почищены, и оставалось только пожелать всем спокойной ночи. Сейчас же он с замиранием смотрел на неторопливую стрелку часов.       Йосико первая забежала в квартиру и запищала от удивления, когда отец вышел в прихожую, тут же кинулась с объятиями. Изаму подхватил её на руки. Дочь уже ходила в начальную школу, а Шлейден не мог бросить пагубную для спины привычку.       — Какие люди, — Сатоми равнодушно оглядела мужа, пока тот перехватывал у них с Кимико пакеты с продуктами. От истерики не осталось и следа.       — Неужели не рады меня видеть? — Шлейден сначала поцеловал Кимико в макушку, а после потянулся сделать тоже самое с женой, но та отстранилась. Всё ещё была обижена.       — Рады-рады! — Йосико прыгала вокруг, хватаясь за одежду. — А мама купила нам с Мико по мороженому!       — А папа, пока ждал, приготовил вашу любимую лапшу, — улыбнулся Изаму, но почувствовал что-то неладное, когда Йосико опасливо спряталась за сестрой.       — Если готовил папа, то я не буду.       — Будешь, — тут же возразила Сатоми.       Когда они сели за стол, Кимико первая с тревогой отведала ужин, и Изаму разочарованно выдохнул: детское личико скривилось, но для вида дочь продолжала жевать, боясь расстроить отца. Йосико наотрез отказалась притрагиваться к еде, но угрозами вперемешку с уговорами удалось заставить съесть половину.       — Неужели так плохо? — поинтересовался Шлейден, когда они с Сатоми остались одни.       — Всё переварено и пресно. Но знаешь, даже хорошо, что ты соль не трогал. А то получилось бы как в прошлый раз, — было тяжело понять, отчитывала ли Сатоми мужа или действительно давала советы. — С чего ты вообще решил себя проявить?       Изаму нервно усмехнулся. Он сам точно не знал. Возможно, потому что не хотел оставаться наедине со своими мыслями. В тарелке ещё осталась лапша, но Шлейден подсел ближе к супруге.       — Почему бы мне просто не сделать тебе приятно? — как большой кот, он боднул Мацумото в плечо, на что та притворно заворчала.       — Неужели и посуду помоешь?       — Помою.       Изаму дурашливо ласкался, полагая, что вечер станет одним из немногих перемирий, но, стоило забыться, как Сатоми вновь подняла не самую приятную тему.       — Такэуки мне всё рассказал. Так дальше продолжаться не может, — Сатоми отстранилась, не позволила вновь заключить себя в объятья. — Хочешь оставить меня вдовой? Обещай, что наконец займёшься здоровьем. Я записала тебя на приём. И можешь не отпираться. Узнаю, что не пошёл — будешь спать на коврике.       Изаму попытался заболтать жену, но Сатоми сделала вид, что ничего не слышит: молча поставила пустую тарелку в раковину и скрылась в комнате. Тогда Шлейден вернулся к недоеденной лапше, но та уже остыла, что окончательно испортило вечер.

***

      На следующий день Изаму вернулся домой поздно. Непозволительно поздно. Шлейден заезжал домой к Такэуки. На удивление, Окамото ещё не вернулся с работы, но это было только на руку следователю. Безусловно, жена, обнаружив пропажу кольца, вновь начала бы кричать, но не это сейчас тяготило Изаму. Каждые несколько минут он проверял серебряное украшение, но оно ещё не успело потемнеть, если вообще собиралось это сделать. Требовалось время, чтобы точно сказать, была ли Ханаби ёкаем.       Изаму сначала не поверил, что дверь в квартиру оказалась не заперта.       Шлейден прислушался — едва различался звук шагов. Заглянул внутрь — в прихожей никого. Только телефон. Обычно ёкай не трогал провода, и следователи всегда надеялись получить от коллег звонок. Не отрывая взгляда от темноты квартиры, Изаму набрал номер. Послышались гудки, и Шлейден замер — в полной тишине они показались оглушающе громкими.       — Главный Токийский следовательский отдел. Что у вас случилось?       Изаму успел назвать часть адреса, прежде чем от крика кровь застыла в жилах.       Шлейден бросился в детскую. Сначала он заметил дочерей в углу, потом силуэт жены и ещё одного. Такэуки Окамото. Изаму на мгновение замер, но тут же повернулся, чтобы получить удар ножом от Сатоми. Её глаза, до этого холодные, метающие искры из глаз, но до безумия родные, казались бесконечно чёрными, пустыми. Шлейден покачнулся, перехватил руки супруги, чтобы не дать вытащить оружие.       Окамото не верил, что у него получилось. Он всё ещё опасливо держался в стороне, но с каждой секундой смелел. Изаму не торопился звать на помощь, чтобы не спугнуть ёкая.       — Я ведь по-хорошему тебе предлагал, — стал оправдываться Такэуки. Будто не он хладнокровно смотрел, как убивают его друзей. Будто не он сейчас натравил на детей собственную мать. Будто не он терроризировал следователей годами. — Говорил, уходи с этой дрянной работы. Ты сам вынудил меня сделать это! Вы все! Когда мою жену заживо съели, что сделали следователи?! Ничего. Теперь пытаешься нас с дочерью убить? Ни за что! Поэтому не смей обвинять меня!       Изаму сильнее сжал кулаки. В восемьдесят первом он бы дрогнул, увидев друга, в восемьдесят четвёртом равнодушно выслушал тираду, но сейчас, в девяностом, от Шлейдена осталась лишь выжженная ненавистью оболочка. А перед ним — преступник, ёкай, чью жизнь он был готов обменять на свою.       Руки в крови скользили. Ждать возможности не было, секундное промедление — и сил не хватило бы. Изаму оттолкнул Сатоми, выхватил нож. Нодокатта испуганно бросился назад, но упёрся в стену, где его и настиг следователь. Шлейден успел нанести лишь один удар, прежде чем Сатоми вновь кинулась на супруга.       Драка отняла последние силы, но когда голова закружилась, и Изаму осел — никто больше не мог воспользоваться его слабостью. Шлейден попытался встать, но вместо этого рухнул на пол. Текла кровь, но останавливать её уже не имело смысла. Изаму много думал о смерти и всегда хотел уйти так — дело закрыто, преступник пойман, а семья в безопасности. Усталость закрыла следователю глаза, но на краю сознания он услышал сирену, голос Рёзая, плач дочерей.       Шлейден не ожидал проснуться. Та ночь смутными обрывками мелькала перед глазами, но Изаму не мог быть ни в чём уверен. Хотелось, чтобы кто-то развеял главные страхи, однако в палату долго никого не пускали.       — Как Сатоми с девочками? — Рёзай не успел зайти, как Изаму задал главный вопрос.       Почему-то это напугало Го. Со страхом он взглянул на друга, и Изаму понял, что худшие опасения сбылись.       — Девочки сейчас у меня, — наконец, Рёзай нашёл слова, принялся вытирать проступившие слёзы на лице друга.       — Сатоми с ними?       Го промолчал. Изаму надеялся, что Рёзай скажет что-нибудь, снимет с души друга тяжкий груз, но этого не произошло.       — Где Сатоми?       Изаму ведь не мог...       — Мне жаль.       Убить её.       — Скажи!.. — Шлейден схватился за голову. Отчаяние перекрыло горло. Он почувствовал, как задыхается. — Скажи, что тот ублюдок умер! Что Ханаби тоже умерла! Скажи это! Или я придушу их собственными руками!       Теперь Шлейден понимал старую начальницу — пистолет должен был быть всегда под рукой, и ни один ёкай не посмеет уйти от правосудия.

***

      — О подробностях мне рассказали позже. Окамото, возможно, являлся нингё или отведал мясо ёкая. Так или иначе, его кровь могла лечить, поэтому он делал из неё лекарство. Его пациенты ничего не подозревали, он через время брал тело жертвы под контроль, а дальше... ты знаешь. Видимо, Окамото часто обдумывал моё убийство, но я не пил его таблетки. Наверное, он боялся, что не справится со мной.       — Поэтому у вас были эти приступы?       — Не люблю такое говорить, но, может, если бы я тогда это знал, удалось бы избежать ненужных жертв.       — Как думаете, наставник, киотским ёкаем может быть дочь Окамото?       Изаму усмехнулся:       — Когда я был полон сил и энергии — ты называл меня стариком, а сейчас снизошёл до «наставника»? Наоки, не видишь в этом несправедливость?       Накамура опешил. Шлейден хотел потрепать волосы ученика, но промахнулся, тогда Наоки сам подставился под руку.       — Не переживай так, я привык. Мой наставник часто говорил, что я посредственность.       — Но вы не...       — Охотника в Хатиодзи так и не поймали, одна дочь меня ненавидит, а вторая боится. Кто я, если не посредственность? — перебил Изаму. — Это точно не Ханаби. Рёзай сказал, что её в тогда же убили при взятии квартиры нодокатты, а я склонен ему доверять.       Если так, то у Наоки больше не было идей. Накамура уже собирался уходить, но наставник неожиданно схватил ученика за руку.       — Знаешь, почему я тогда, в университете, подошёл к тебе?       Наоки насторожился.       — После смерти Сатоми у меня не случались приступы. Но в тот день, за пару минут до нашей встречи, я вновь почувствовал его, — Изаму говорил спокойно, но всё сильнее сжимал запястье ученика. — Кажется, тогда я спугнул что-то или кого-то, кто охотился на тебя. Поэтому будь осторожен.

***

      Работа архивариусом в какой-то момент перестала тяготить Наоки. Она не раздражала, но и не приносила удовольствия. В свободное время Накамура следил за Киотским делом, но следователи, как и он сам, заходили в тупик.       Рабочий телефон зазвонил, и Накамура покосился на часы. В такое время архивы обычно уже закрывались, потому Наоки не стал брать трубку. Телефон звонил ещё несколько раз. Кто-то упорно хотел поговорить, поэтому бывший следователь всё же решился снять трубку и припугнуть наглеца.       — Ещё раз наберёшь — сломаю пальцы.       — Рад тебя слышать, последний Накамура. Как твой глаз? Больше не болит?       — Чёрт, — Накамура обернулся. Кто-то следил за ним, раз знал внутренний номер архива, и был в курсе, что Наоки остался один.       В ответ неизвестный усмехнулся:       — Не откажешься пропустить по стаканчику?

***

      Киото оказался не намного меньше Токио. Ночью город светился в огнях рекламы и фонарей, нельзя было найти тени, где могли прятаться ёкаи. Днём город утопал в потоке людей, сбивающих с курса неопытных туристов, таких, как Наоки. Разыскать нужный адрес оказалось проблематично, но возможно.       Он был записан на приём в частную клинику. Медсёстры мило улыбались, но Накамура не отвечал им тем же. Единственной, с кем он поздоровался, стала девушка во врачебном халате.       — На что жалуетесь?       — Мне сказали, что вы можете помочь, — тихо ответил Наоки, и собеседница подняла заинтересованный взгляд.       — Кто сказал?       — Йозефка.       — Не знала, что следователи тоже пользуются такими услугами, — она отложила ручку, убедившись, что перед ней не простой пациент.       — Как вы догадались? — вопрос Накамуры был больше риторическим. Он принялся снимать повязку на глазу.       — Раньше я часто общалась со следователями, — вскользь ответила девушка и принялась задумчиво рассматривать ранение. — Вы обратились слишком поздно, восстановить глаз не получится, но лекарство снимет боль и улучшит самочувствие.       — Им можно отравиться?       — Всё в нашем мире есть яд и всё есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом и яд лекарством. Ваше тело тренировано ёки, но всё же не принимайте таблетки более одного раза в день, — девушка поднялась с места и вскоре поставила перед Накамурой склянку.       — Госпожа Такэуки, можете выполнить одну просьбу?       — Откуда вы знаете? — девушка замерла, всматриваясь в пациента. Его лицо не казалось знакомым, но это имя могли произнести лишь несколько людей в её жизни. Оставалось понять, друг перед ней или враг.       — Я тоже общаюсь со следователями. И один из них хотел бы с вами поговорить.       Наоки быстро набрал номер. На звонок с задержкой ответили.       — Наставник.       — Что такое? Я думал, ты уехал по делам в Киото.       Накамура видел, как расширяются глаза девушки. Узнала. Шлейдена невозможно было не узнать. Дрожащими руками Такэуки взяла телефон и неуверенно произнесла:       — Дядя Изаму, вы помните меня?       — Кто это? — голос Шлейдена стал твёрже. Почувствовал что-то неладное.       — Ханаби, Такэуки Ханаби, дочь Такэуки Окамото. Помните, раньше я много времени проводила у вас, пока отец работал. Я...       Ханаби хотела сказать что-то ещё, однако выстрел прервал разговор.

***

      Судебные тяжбы длились около месяца. Для следователей убить ёкая при задержании не считалось преступлением. Погибшая являлась ёкаем и занималась незаконным оборотом лекарств, от которых в Киото по неосторожности погибали люди. Вот только Наоки не был следователем и не имел права носить оружие, не то что убивать. Накамуре светила бы тюрьма, или условный срок в самом лучшем случае, и всё же приговор вынесли оправдательный. Подыграл начальник Го. Ему больше всего не хотелось, чтобы осуждённый Наоки объявил, что девушка была пропавшей Такэуки Ханаби, ведь именно Рёзай тогда помог ей бежать.       Стоило Накамуре встретиться со спасителем, как Рёзай избил его. Из носа потекла кровь, но, несмотря на это, Наоки улыбался, чем только злил начальника.       — Через неделю будет комиссия, щенок. Завалишь — сгниёшь, — начальник Го тряс Накамуру за волосы, грозясь вот-вот снять скальп, но разбитая губа изогнулась в улыбке.       Наоки пообещал, что этот шанс не упустит.