⓿❸❽ __ Мэй, ты нужна нам

Желтые лучи, пробивающиеся через стеклоткань, играли с огуречными плетями и рисовали причудливые узоры светотени на лице Маави. Ее руки в тонких серых перчатках ловко касались палочками форсунок полива и предметных стекол, набирали образцы воды в маленькие пробирки, нажимали кнопку портативного анализатора. Обычно такие обходы делают младшие лаборантки, но сегодня главный агроном бродила по солнечной теплице сама. — Просто захотелось, — пожала она плечами в ответ на вопрос Мэй. — Бывает. Как, сделали скрининг вчера? — Да. Полный порядок. Человеческий эмбрион размером на двенадцать недель. Спустя два с половиной года они решились. Резко повзрослевшая Рэя забрала Маави на несколько недель и вернула «в расширенной комплектации», как шутил Нейс. Он переживал больше всех. — Вот видишь, а ты боялась! Про имя не думали пока? — Ребекка. Бекки Кавана, — Маави расплылась в улыбке. — Это Нейс предложил. — Красивое… Во внутреннем кармане куртки запищал передатчик мультилинии. Мэй автоматически нажал кнопку, и голос Артура врезался в теплый влажный воздух: — Привет, дочь. — Привет, пап. Как ты? Как у вас всех дела? — Мэй, — Артур сделал паузу, и Мэй почувствовала, что ей больше не хочется улыбаться, — ты нужна нам. Она кое-как пробормотала Маави, мол, все в порядке, семейные вопросы, и выбежала из теплицы на улицу, под тусклое небо и холодный ветер с серо-сиреневых скалистых гор. — Что? Что случилось? — С семьей твоего брата беда. Ты нужна мне и детям. Возвращайся. — Пап… Я не могу… Я… Когда? Артур не произнес это слово, но Мэй услышала его лучше, чем все остальные, чем свой задыхающийся голос. «Немедленно». Двадцать два года назад отец отпустил ее с одним условием — вернуться, если она станет нужна семье. Мэй всегда знала, что этот день настанет. Последние годы она отчетливо видела — Артур стареет, и пускай физически он здоров, непременно появятся вопросы, на которые ему не хватит энергии и сил. Она знала, что этот день настанет, но он всегда был где-то далеко. Представляя себе возвращение на Тау, Мэй воображала долгую подготовку, передачу дел, консервацию дома, прощальную вечеринку, объятия, подарки, обещания прилетать в гости. Не так! Не в такой светлый, радостный день, не за полгода до рождения ребенка, которого она ждала как собственного! Может быть, все образуется, и она вернется? Хотя бы на эти полгода. Еще уговорит Машку приехать на недельку, приведет дом в порядок, убедится, что новая очередь теплиц достроена и работает… Слезы капали и скатывались по затертой кожаной куртке. — Держи, — Мэй вложила в ладонь Маави передатчик. — Мне нужно уехать на Тау. Срочно. Надолго, может быть… может быть, очень надолго. Свяжись со мной, когда понадобится врач и больница, я все сделаю для тебя. Маленькая теплая Маави обнимает Мэй, гладит по спине. Не задает вопросов, не возражает, не прощается. — Береги себя. Люблю тебя как сестричку. — Мэй… Спасибо! Надо сказать Йонасу. Дома его нет. На заводе? Надо ехать туда, заодно сообщить Ван Тао. Мэй металась по дому, с чистой футболкой в руках. Зачем ей футболка на Тау? У нее там целый шкаф одежды. Нужно попросить Нейса разобрать морозильник, забрать продукты, остановить ветряк. Что делать с канализацией? Или, может быть, они с Маави переедут в этот дом? Нейс на квадроцикле влетел во двор как ветер. Высокий и тощий, в худи с капюшоном и черных джинсах — за три года жизни среди людей стал похож на модель, не меньше. — Маави сказала? «Да. Чем могу помочь?» — Не знаю, — Мэй кинула футболку в комод, — вообще не знаю, что мне делать. Здесь моя жизнь! Вся жизнь, моя, настоящая! «Иногда жизнь меняется без нашего желания. Мы можем только проявлять стойкость и терпение». — Отвезешь на завод? — попросила Мэй. — Не хочу сама рулить. Каменистые пустоши, синеватые кусты, удирающие от колес многоножки — все казалось таким милым, родным. Как она будет жить без этой планеты? Без своего дома, друзей, теплиц, завода, того, что давало смысл жизни? — Булка! — радостно воскликнул Йонас, когда Мэй нашла их на выходе со склада. — Эй, что стряслось? — Отец сказал, что я нужна ему. — Надолго? Мэй помотала головой. Йонас нахмурился. Заглянул ей в лицо и молча поцеловал в лоб. Рука сжалась на трости. Значит, вспомнил. Они ехали домой на его вездеходе. Квадроцикл Нейса прыгал по камням в стороне. — Ты собираешься сегодня лететь на Тау? — Да, — Мэй взяла кружку, которую Маша подарила ей в том году и сунула ее в сумку, — да, сегодня. — Ребят, а что происходит? — подал голос Ван Тао с подлокотника дивана в гостиной. «Отец Мэй сообщил, что ее присутствие требуется на Тау и, очевидно, на очень длительный срок». — То есть? В смысле, ты насовсем сваливаешь, что ли? — Скорее всего. Мэй поставила сумку на комод. Толстая керамическая кружка перевесила, и по звуку, с которым она упала на пол стало понятно, что внутри остались лишь осколки. Йонас пошел выбрасывать их, а Мэй села на диван и разрыдалась. Ей стало пронзительно, до рези в сердце жалко себя, и Йонаса, и эту кружку, и свою налаженную спокойную жизнь, которую она распланировала на пять лет вперед, и которая вдруг полетела в пропасть. — Слушай, Булочка моя, — Йонас присел рядом, — твой отец — взрослый мужик, нормальный. Он понимает, что нельзя в один час все бросить и переселиться. Правда, понимает. Давай мы пообедаем, соберемся спокойно. — Ладно… — Вот. Прилетим, поговорим с ним. Может быть, все утрясется за пару месяцев. Не переживай заранее. Хорошо? — Хорошо, — Мэй потянулась за поцелуем, — надеюсь, так и получится. Не получится. Проблемы в семье Джима начались не вчера и точно не решатся «за пару месяцев». Может быть, ей удастся прилететь ненадолго, на школьные каникулы с кем-то из детей, но прежней жизни уже не будет. Через несколько часов «Аматэрасу» взлетела с космопорта на маленькой каменной планете. В сумке у Мэй лежали три самых красивых осколка разбившей кружки — она собиралась сделать из них подвески на шею. Это все, что осталось от двадцати лет жизни. Три осколка и контейнер с ягодами.

***

В половину шестого утра Артур не спал. Не ложился вовсе или проснулся от беспокойного сна, Мэй не стала спрашивать, но по вздоху облегчения и виноватой, но радостной улыбке поняла — отец ждал ее и не до конца верил, что она прилетит. — Привет, пап. — Доброе утро, — он пожал руку Йонасу, а затем обнял Мэй. С годами Артур похудел и стал меньше ростом, но в отцовских объятиях она по-прежнему чувствовала себя ребенком. Щека коснулась гладкой ткани домашнего синего халата, и все слезы, что Мэй не выплакала по дороге, пролились дома. — Прости, — повторял отец, — если бы я был моложе, никогда бы не выдернул тебя, прости. — Рассказывай! — решительно выдохнула Мэй, но Йонас перебил: — Давай мы, что ли … переоденемся? Артур, вы не против? Следующий час ушел на то, чтобы отмокнуть в персиковой пене и смыть последние пылинки маленькой планеты, уложить волосы, выбрать одежду для разговора. Йонас валялся на кровати и вслух недоумевал, почему Мэй так серьезно к этому относится. Он не рос в старой семье. Двадцать лет на маленькой планете Мэй брала первую попавшуюся майку из комода и ходила в ней весь день, но здесь, на Тау, не могла вести себя иначе. Темно-фиолетовая традиционная рубашка и мягкие светлые брюки на утро, для обеда — золотистая юбка и бежевый топ, до вечера далеко, можно подумать позже. «Золотая роза» Мэйдзин Беллами вернулась домой. Мэй сидела в кабинете отца и смотрела в чашку кофе как в бездну отчаяния. Джим оставил семью и работу, но и с Паулой не съехался, и не очень понятно, где он сейчас. Елена в психиатрической лечебнице, не впервые, в этот раз ей гораздо хуже, чем было раньше. — Уже три года то лучше, то совсем беда. — С тех пор как Джим стал открыто встречаться с Паулой, — поняла Мэй. — Да, но ты сама помнишь… Елена сходила с ума много лет подряд. Сначала от череды неудачных попыток забеременеть — ей очень хотелось детей, и ожидания семей давили, но отчего-то даже искусственное оплодотворение не срабатывало. Затем, когда все получилось, от постоянной тревожности за здоровье малышей. И наконец из-за Джима. Все видели. Никто не взял ее за руку и не отвел к врачу. — А дети где? У Стоцких? — Мини на спортивных сборах, Вень в математическом лагере. Через неделю нужно забрать их к нам. — А если Джим не объявится? Пап, я не представляю… Бедные дети, бедная Елена. — Стоцкие готовы взять под опеку Веня, но только его. Понимаешь? Только мальчика. Веньян, он же Вениамин, формально был наследником Стоцких, пускай и происходил не из главной ветви. Двадцать лет назад на Жюли и других в ее поколении не особо рассчитывали в этом плане, и по условиям договорного брака один из детей Джима и Елены «уходил» в семью матери. Никто тогда не думал, что трогательная молодая пара драматически расстанется, когда дети будут совсем маленькими. Юймин восемь, Веньяну семь. Любому, кто видел брата и сестру вместе, мгновенно становилось ясно — они очень близки. — Стоцкие — идиоты? — взорвалась Мэй. — Чего они хотят? Осветлить ему волосы и воспитать сибирским мужиком? — Да, Стоцкий из него не вырастет! Они оба неожиданно рассмеялись. В самом деле, Веньяну словно и не достались гены матери. С гладкими черными волосами и разрезом глаз таким узким, что порой непонятно, как он видит вообще, он меньше всего походил на одного из Стоцких. Разделить детей, которые остались сиротами при живых родителях — нечеловеческая жестокость. Однако десять лет назад Мэй и Йонас отдали Марию матери, потому что все хором уверяли: им не получить опеку. Вдруг и сейчас не получится. — Ты юрист, Мэйдзин, — отец постучал пальцем по столу, — оставь эмоции в стороне. Подумай. Это же совсем другой случай. — Да. Я боюсь, что Йонас не… Не выглядит убедительным опекуном, хотела сказать Мэй, но поняла, что отец вовсе не предполагал его в этой роли. По его плану, временную опеку над племянниками она разделит с Жюли Стоцкой. Дети останутся вместе, в доме Беллами, но интересы второй семьи тоже не будут нарушены. — Обсудил с ней, она не против. Осталось договориться с Алексом. — Можно не сегодня? — Не сегодня. Отдыхай. Я пригласил Жюли на вечер, чтобы… решил, что тебе будет приятно. Без Альфреда и детей. Не против? Мэй была не против, даже благодарна. Жюли Стоцкая оставалась ее лучшей подругой, пусть они не были последнее время так же близки, как в юности. Видимо, придется снова стать ближе. И все равно раздражение ковырялось палочкой в горле. Как и с Машей, проблемы с детьми Джима снова решались за ее счет. Почему? Не Терра же посоветовала! «Их мама в лечебнице. Их папа исчез. Стоцкие могут их разлучить», — напомнила себе Мэй. Если не ты… — Если не ты, то что? Их разберут на органы? Сдадут в приют на Мадре? — спросил Йонас, когда выслушал краткий пересказ семейных бед. — Перестань. Это маленькие дети, им очень непросто. — Почему «непросто» должно быть твоей проблемой, Мэй? Сколько кузин у Жюли? Четверо? Шестеро? Среди Стоцких нет ни одной пары, которая воспитает племянников? — Они с папой провели больше времени, чем со всеми Стоцкими вместе взятыми… — Хорошо! — Йонас рванул на себя дверь гардеробной так, что штукатурка затрещала. — Тогда пусть Жюли и Альфред возьмут опеку! У них двое своих, будет четверо. Да, тяжело, но никому не надо менять планету! — Хватит. У Мэй не было аргументов, но и желания продолжать спор не было. В словах Йонаса гремела неприятная правда — двое детей не нужны никому. Ни родному отцу, ни огромной семье Стоцких, ни Жюли с Альфредом, никому, кроме их стареющего деда. Может быть, ей тоже не нужны? Где грань между долгом и любовью? Ради любви к отцу, на что она должна пойти? Ради любви к мужчине, может ли отказаться? Мэй заперлась в ванной, села на крышку унитаза. Сбросила домашние туфли. Пальцы ног тонули в ворсе сиреневого коврика, а она — в слезах и сомнениях. Хотелось послать всех к чертям, сесть в «Аматэрасу» и вернуться к своим теплицам, заводу, городку, дому с ветряком, Маави и Нейсу. Что сказал бы Нейс? «Думай о тех, кто в беде!» Рациональный, отстраненный, но одновременно эмпатичный и человечный не-человек точно не стал бы раскусывать собственные обиды. Нейс подумал бы о самых слабых. Ее племянникам нужна помощь. Забота, тепло, дом, надежные взрослые. — Мэй, ну прости, — пробубнил Йонас из-за двери. — Я перегнул палку. — Есть такое. — Артур сказал, завтрак через десять минут. Выходи. — Выйду. При нем не говори про приют на Мадре. Мэй позволила обнять себя. Тело тянулось к теплу, ей хотелось найти опору, поверить, что она может положиться на сильного любящего человека в момент, когда жизнь встряхнула стеклышки в калейдоскопе и складывает из осколков новый узор. «Не плачь, — губы Йонаса собирали ее слезинки, — не плачь. Поговорим с Жюли, поговоришь с Джимом, все наладится. Не плачь». Он искренне верил, что черную яму беды, которая углублялась годами, можно решить парой разговоров. Убедить Жюли и Альфреда принять племянников в семью. Надавать Джиму по заднице. Немного подождать, пока Елена сможет вернуться домой. Два-три месяца максимум, и все станет по-прежнему. Мэй старалась улыбаться и не спорить. Не поднимала тяжелых тем за столом, поболтала с Юймин по коммуникатору, съездила с Йонасом в магазин — ему катастрофически не хватало рубашек и нового шейного платка. Все внутренние силы уходили на сопротивление собственным психзащитам. Не предаваться пустым надеждам! Отец не вызвал бы ее, оставайся шанс, что все исправится само собой.

***

Жюли прибыла в ярко-розовой юбке и черной закрытой блузке. Вместе с блестящими балетками на низком каблуке и гладкой прической все это говорило: я работающая мать двух детей, но душа просит капельку легкости. — Почему ты выглядишь на тридцать, а я старая и потертая? — она расцеловала Мэй в обе щеки. — Я завидую! — Всем бы быть таким потертыми. Йонас поцеловал Жюли руку. Она не казалась моложе своих сорока пяти, но это были шикарные сорок пять — продукт неустанной работы косметолога, тренера и стилиста. Мэй в сравнении с ней чувствовала себя деревенской простушкой. — Я кратенько проговорил с Мэй… — Такое красивое вино, — Жюли смотрела в бокал на просвет. — Позапрошлый год? Я помню, рано похолодало и вышел дивный золотистый цвет. — Да, сто сорок третий. Как детишки? — Егор послушал, как Арина играет на скрипке, и пожелал играть на трубе. Теперь, как понимаешь, у нас очень музыкальная семья. — Не хочешь расширить ее на математика и гимнастку? — сверкнул улыбкой Йонас. Между ним и Жюли воздух стал холоднее. Подали салат с древесными грибами. Следом за ним — острый суп со шпинатом и тонкой пшеничной лапшой. Чувствительный вопрос отодвинули на дальний план, прикрыли обсуждением вариаций чили и сортов риса. На горячее была утка. Мэй не ела такую, наверное, с тех пор, когда Маша была маленькой. — В моем детстве такая всегда была по праздникам, помнишь, пап? — Да. Ваша мать обожала эту утку. И Мария полюбили… Так летит время! Как же быстро! — А Мини что нравится? Мэй вдруг поняла, что через неделю ей достанутся два маленьких человечка. В родительском доме им готовили выверенную по составу стерильную еду. Может быть, не самую вкусную, но привычную. У Артура такой не будет. Чем их кормить? Какие истории рассказывать на ночь? — Она остренькое любит. Моя девочка! Ну ты что? Опять глаза красные. — Может, обсудим, что вы придумали? — сердито сказала Мэй. — Хватит делать вид, что мы ради утки собрались. — Конечно, не ради утки, — Жюли подвинулась поближе и как в школьные годы стала заплетать Мэй маленькую косичку. — Извини, если кажемся бесчувственными тварями, мы слишком давно в этом варимся. Давай я все расскажу. Несмотря на то, что поколение Жюли и ее кузенов произвело на свет семерых потомков, а восьмой должен был родиться через пару месяцев, Веньян оставался в поле внимания Алексея. Елена приходилась ему лишь двоюродной племянницей, самого мальчика он видел от силы три раза, но вслух заявлял, что этот ребенок должен оставаться Стоцким. — Но зачем? — озвучил Йонас закономерный вопрос. — Род продолжен, наследников полно, как бы друг друга не перебили. Зачем еще один? — Отец хотел выдать меня за Джима и не смог. До сих пор не простил. — Злопамятный дед, понятно. А мальчик при чем? — Договорные браки, Йоник, пережили все мировые войны, революции, Исход, нас с тобой переживут… — Прости, ты всегда была такой занудой? Брака между Беллами и Стоцкими не было последние три сотни лет. Традиционно Стоцкие предпочитали кого-нибудь из Сибири, хотя бывали редкие исключения в виде Файнс и Сильверстоунов. Берегли «породу». Если Алексей так уцепился за азиатского мальчика, значит, у него был план. — Расширение бизнеса? — спросила Мэй вслух. — Азиаты любят жениться на своих, а Веньян вроде бы кого надо мальчик, но на вид — свой. — Скорее всего. Папенька не отступит, надо играть исходя из этого. — Безумный дед! — резюмировал Йонас. Жюли не обратила внимания. Решение они с Артуром предлагали следующее: Мэй и Жюли обращаются в суд, ограничивают биологических родителей в правах на детей и делят опеку. У Мэй будет семьдесят процентов над Юймин и тридцать — над Веньяном. У Жюли — наоборот. Дети живут с Артуром и Мэй, каникулы проводят с Жюли и Альфредом, все должны быть довольны. — А если родители решат их забрать? — Кто? Джим? — Жюли резко, почти зло отодвинула стул и пошла к бару, где за деревянной резной дверцей, привезенной Тельмой Боннер с Земли, скрывались запасы крепкого алкоголя. — Артур, тебе налить? Если бы Джим хотел растить своих детей, мы бы здесь не сидели. — Не сопьешься? — Йонас хотел дотянуться до бутылки, но Жюли хлопнула его по руке. — Что? Нельзя этикетку посмотреть? — Твоими молитвами, Йоник. Это тебе вредно, ножки отвалятся, а мне нормально. Думай лучше, как будешь растить двух наследников старых семей. Прохладный ветерок между ними стал ледяным. Холод опалил лицо Йонаса — челюсти напряглись, брови сдвинулись. Он отвел взгляд и замолчал. Принесли десерт. Тягучее рисовое тесто, по которому Мэй так скучала, таило в своей мягкой глубине кусочки ананасов и шарики фасолевой пасты. Маленькие бисквитные рулеты таяли на языке, отдавая вкус какао и ванили. Прошлые ссоры и грядущие трудности утонули на дне кофейной чашки, спаслись бегством от тонкого перезвона десертных вилочек. Всего на полчаса. На целых полчаса! — Они пока поживут в старой комнате Джима, там их кроватки, игрушки… Артур проводил Жюли и вернулся на свое место в гостиной — в кресло под портретом умершей жены. — Потом подумаем, как нам лучше разместиться. Йонас, если тебе нужен кабинет, можешь смело занимать стол в библиотеке. Из моего сделаем им учебную комнату, мне в спальне предостаточно места для работы. — Спасибо, Артур. Йонас встал, тяжело опираясь на трость. Извинился и ушел. Поднимался по лестнице медленно, задерживаясь на каждой ступеньке. Ноги плохо его слушались, а это тревожный звоночек. Ему тоже нужна опора как и всем. — Двадцать лет назад я сказал, что единственное условие для него — забрать Альфреда, а для тебя — вернуться, если семье это понадобится. Он все знал. — Это очень давно было, пап. — Иди, поговори с ним. Только не отрывай… — Яйца? — ухмыльнулась Мэй. — Голову тоже не отрывай. Два десятка лет прожили все-таки. Свет наверху не горел, хотя за окном уже повисли синие сумерки. Мэй думала, что застанет Йонаса в маленькой гостиной, но он сидел в спальне на кровати, переодетый в джинсы и пиджак, в которых прилетел. — Ты что не… — Мэй, прости, я не смогу. Встал с кровати. Пальцы сжимали трость так, что побелели. — Йонас, — она не хотела верить, — давай поговорим. Спокойно поговорим и станет… — Можешь меня ненавидеть, но я не могу. Двое мелких чужих детей — выше моих сил. — Они не чужие. Они маленькие и… — У меня есть дочь. Я ее не хотел, но принял. Играл с ней, жуков ловил, любил как мог. Выросла, слава богам! Хватит с меня! С него хватит. Так легко! Хватит — и никаких терзаний, а когда хватит с нее? — Никогда бы не подумала, что ты, — Мэй обнаружила у себя в руках тюбик крема и бросила его на кровать, — сможешь просто взять и уйти. — Мэй, я не ухожу от тебя. Я люблю тебя! Но жить с детьми, которых я не люблю, а вы растите как разменную монету в своих играх, терпеть эту твою Стоцкую, делать вид, что так и должно быть? — Йонас… — Прости. Он потряс головой. Шагнул к Мэй. Она подалась к нему, за поцелуем, объятиями, утешением, но Йонас лишь протянул руку, на секунду дотронулся до ее волос и исчез.