Зачем пришла?

Тишина бывает разной. Есть тишина умиротворяющая, приносящая душевный покой, есть напряженная, когда не знаешь, чего от неё ждать, а есть тяжёлая, висящая холодным смерзшимся комком, готовая в любую минуту треснуть и засыпать миллионом ледяных осколков сидящих в комнате. Ульяна молчала, не решаясь неосторожным словом сдвинуть с места эту смерзшуюся махину. По лицу Стеллы текли слёзы, но Ульяна не могла распознать, скорбь их вызвала, шок или злость. С тех пор, как она сказала про мать Тариной, хозяйка квартиры не произнесла ни слова, только упала на пуфик прямо в прихожей и так и сидела, замерев и уставившись в одну точку. Ульяна закрыла за собой дверь и села на банкетку у стены напротив. - Откуда?.. – наконец произнесла Стелла, сглотнув и сев ровнее. - Откуда я знаю про вашу маму? – уточнила Вершинина. Тарина едва заметно повела головой. – Моя мама подруга вашей, давняя, поэтому я… неким образом к этому причастна. Тарина перевела на девушку ставшим осмысленным взгляд. Причастна. Какой странный выбор слова. Не знает об этом, а причастна! Глаза женщины сузились, она с подозрением посмотрела на собеседницу. - Что это значит? – шок отступил, вернулась злость, и она схватилась за неё, потому что это было просто и знакомо. Злиться на кого-то гораздо проще, чем не понимать, что делать с тем, что душит изнутри. – Что значит «причастна»? - Она у нас, - пояснила Вершинина. – Когда стало понятно, что лечение предстоит длительное и улучшений, по крайней мере скорых, ждать не приходится, мама забрала её к нам. Губы Тариной дрогнули. - Вы были с ней… с самого начала? Ульяна кивнула. - Я имею к этому весьма опосредованное отношение, - мягко сказала она, видя, какое впечатление произвели её слова на Стеллу. – Я училась в университете и приезжала домой довольно редко, всё взяла на себя мама. - Но зачем? – воскликнула хозяйка дома, искренне не понимая, что происходит. Это не укладывалось у неё в голове. В её мире это было невозможно. - Потому что наши матери дружили с самого университета, - пояснила Ульяна. – Потому что они не прерывали связь, даже когда разъехались по разным городам после университета, и делились всем, что происходило с ними. Потому что Ольга Александровна осталась одна, и когда она не смогла заботиться о себе, мама не могла позволить ей проходить всё это в одиночестве, и практически силой перевезла её к нам. А маме нельзя противиться, если она что-то решила. В голове Стеллы промелькнуло смутное воспоминание о письмах, которые её мать получала каждый месяц. «От дорогой подруги», - так она говорила, расплываясь в дурацкой улыбке. Стелле это казалось анахронизмом, дуростью. Писать бумажные послания в двадцать первом веке – что за нонсенс? Хотя мать и перезванивалась с кем-то, да, так и было. Но ей было это не интересно, скорее раздражало. Её тогда всё раздражало. Ульяна помолчала пару секунд, видя, что Тарина задумалась, а после продолжила, погрустнев и опустив взгляд. - Мы уже проходили через это. Когда заболел папа. Это… страшно, больно и вытягивает все силы. И у больного, и у тех, кому он дорог. Быть одному в такой момент, что бы ни говорил больной, а папа много раз пытался убедить нас, что нам не нужно за ним ухаживать, - это ад. Страх, как бы ты ни старался, становится твоим постоянным спутником. И не у всех есть силы бороться с ним самостоятельно. Мама понимает это лучше многих, поэтому Ольга Александровна последние четыре месяца живет у нас дома. Стелла покачала головой. Злиться не получалось, потому что Ульяна говорила правду, это было понятно, но в мироздании Тариной поступок, который совершили Вершинины, не мог быть совершен бескорыстно. И вновь она перешла на злость, это было привычно и почти не больно! Конечно, пришла такая доброжелательная и сочувствующая (этот взгляд Стелла не могла переносить, смотрела куда угодно, только не в глаза собеседницы), доброе дело сделать! Как же! Держи карман шире! - Сколько вы хотите? – задрав подбородок вверх и придав лицу соответствующее выражение, спросила Тарина. Вершинина непонимающе уставилась на неё, а потом до неё дошло. Впрочем, она была готова к такому вопросу. Они с мамой обсуждали подобный вариант развития событий. - Я пришла не ради денег, - покачала головой девушка. Ну конечно, не ради денег! Верится мало! Откуда у нищей учительницы математики, прозябающей в российском захолустье, есть деньги? Что с неё взять? А вот у начальника пиар отдела можно отжать много, особенно если надавить на жалость. Так она и знала! Лицемерная двуличная дрянь! А еще смотрит с таким сочувствием, аж дышать тяжело от этого взгляда. - А ради чего? – ёрнически спросила Стелла, радуясь, что раскусила наконец Вершинину, и она не сможет больше застать её врасплох. – Дома? Ну за него много не возьмешь, место не то и размер, так что не слишком-то на него рассчитывайте. Акции? Ценные бумаги? Драгоценности? Всё это у меня имеется, но ты и так, наверно, это выяснила. Думаешь, поделюсь? А вообще, почему я должна тебе верить? Может, мать моя совсем и не больна. Ульяна смотрела на неё странно. Всё так же с сочувствием, но к нему прибавилась толика жалости. Будто она видела перед собой еще одного смертельно больного пациента, которому вряд ли можно помочь. Невыносимо! - Дома нет, - спокойно произнесла девушка, погасив готовую сорваться с губ Стеллы гневную тираду. – Он был продан, к счастью, довольно быстро, чтобы сделать операцию. Мама добавила часть своих денег, потому что ждать квоту времени не было. К нашему великому сожалению, это ничего не изменило, хотя и дало Ольге Александровне больше времени. Деньги… ничего не решили и уже ничего не изменят, сколько бы их не было, поэтому повторяю: я пришла не ради них. - Юродивые! - вырвалось у Стеллы, ужаснувшейся тому, что она услышала. Слово было странное, древнее, вычитанное давным-давно в детской рождественской книге в истории, которая оставила в сердце щемящее чувство. Это было невозможно в реалиях современного мира: отдать свои деньги, много – это без сомнения, ради практически стопроцентно безнадежного дела и не требовать ничего взамен, а более того – продолжить тяжкую и болезненную во всех аспектах миссию просто из сострадания и совершенно нематериального понятия – дружбы. Немыслимо! Это ведь безумие! Так не бывает. Ульяна вдруг улыбнулась, опять совершенно искренне. - Папу так часто называли, - сказала она. – Он был необыкновенной доброты человек, вот и казался многим этаким блаженным. В его голове была утопия. Знаете, говорят, что мир такой, каким ты его видишь. В папином мире не было злонамеренности. Боюсь, что мы с мамой волей или неволей стали частью этого мира. Впрочем, - посерьезнела девушка, - это к делу не относится. Она открыла свою сумку и, порывшись в ней, вытащила оттуда диск. - Вы спросили, зачем я пришла. Я знаю о том, что вы не общаетесь с матерью много лет. Я не знаю причин, это не моё дело, но я знаю, что ваша мать страдает от того, что так случилось. Она умирает. И каждый день говорит о том, что она бы всё отдала, чтобы хоть на минутку вас увидеть. Чтобы сказать… Я не знаю, что она хочет сказать, но ей это нужно. Думаю, что нужно и вам, хотя вам кажется, что это не так. Голос Ульяны был мягкий, но при этом решительный. Она верила в то, что говорила. Она сочувствовала. Сочувствовала умирающей женщине, у которой никого не осталось. Сочувствовала её дочери, много лет назад сбежавшей из дома и с тех пор ни разу не говорившей со своими родными. И в конечном итоге эти неподдельность и сопереживание пробились через злость, упрямство и неверие, обуревавшие Стеллу весь вечер, и вызвали первые настоящие слёзы, мучительные и очистительные одновременно. - Какая глупость! – прорыдала Тарина, не заботясь о том, как она выглядит. Эмоции душили её. – Какая глупость! Я ненавидела этот дом, ненавидела Колежму, её жителей, каждый затхлый, провинциальный и никчемный её уголок. А теперь мне жаль, что дома больше нет! Тут такое, а я жалею старую развалюху. Ульяна поднялась и, преодолев те пару метров, которые разделяли их со Стеллой, взяла её за руку. Стелла, которая никогда бы не позволила такого близкого контакта, ладонь не отняла. - Я понимаю, - сказала Ульяна. – Понимаю