Часть 25 Статистика раздражения

Мы благополучно добрались до безопасного дома — убогой съёмной квартирки на окраине, которую Агентство использовало для подобных операций. Воздух здесь пах пылью, старыми коврами и тщетными попытками предыдущих жильцов замаскировать эти запахи дешёвым освежителем. Идиллическая картина. Уровень комфорта помещения — два из десяти. Гигиенические показатели вызывают сомнения. Но как временное убежище — сойдёт. Главное, что здесь есть хоть какая-то защита от внешних угроз и... от чрезмерного внимания определённых коллег. Сато молча скинула туфли и уставилась на стопу, где уже намечался волдырь. Её поза выражала такое сосредоточенное страдание, что можно было бы поставить ей восемь из десяти за драматизм, если бы не одно «но» — это было абсолютно заслуженно. Добровольный выбор неудобной обуви является статистической ошибкой, за которую следует наказывать. Хотя... нельзя не признать эффективность её сегодняшнего перевоплощения. Девять из десяти за исполнение роли. Минус один — за излишнюю эмоциональную вовлечённость в процесс. — Ну что, успешный вечер? — раздался с порога сладкий голос Дазая. Он вошёл, изящно переступая через разбросанные вещи, с видом человека, только что покинувшего светский раут. — Я, конечно, понимаю, что наша дорогая Сато-сан выглядела сегодня неотразимо, но не могла бы ты в следующий раз предупреждать, когда собираешься устраивать такой перформанс? Начинается. Процент раздражающих комментариев от Дазая в первые пять минут после операции — обычно составляет около 85%. Сегодня, судя по всему, мы достигнем всех ста. Сато подняла на него взгляд, в котором читалось явное желание проверить, насколько прочны рёбра человека при прямом физическом воздействии. — Я тебя предупредила о муравьях, — произнесла она ледяным тоном. — И я не шутила. Интересно. Вероятность реального применения Сато энтомологического оружия против Дазая — 72%. Почти статистически значимо. Стоит понаблюдать за развитием событий. — О, не сомневаюсь! — Дазай воздел руки в театральном жесте. — Но представь, каким потрясающим зрелищем это стало бы! Прекрасная дама в вечернем платье, а вокруг неё — туча насекомых. Поэтично и практично одновременно. Коэффициент полезности этого высказывания — ноль. Энтропия беседы возрастает с каждым его словом. Мой мозг тратит драгоценные ресурсы на фильтрацию этого шума. Я почувствовал, как у меня начинает дергаться глаз. Эта болтовня нарушала все мыслительные процессы. — Если ты не прекратишь этот словесный понос, — сказал я, не отрываясь от экрана планшета, — я лично изучу, насколько эффективно это окно как средство быстрой эвакуации. Угроза должна была прозвучать убедительно. Хотя вероятность её реализации — всего 23%. Слишком много бумажной работы в случае реального падения Дазая из окна. — Боже, какие мы все сегодня нервные, — вздохнул Дазай, плюхаясь на потертый диван. — И это после такого продуктивного вечера! Он прав в одном — вечер был продуктивным. Мы подтвердили три ключевые гипотезы. Но его присутствие снижает мою личную продуктивность примерно на 40%. Сато медленно поднялась с кресла. В её глазах читалась та же математическая точность, с какой она рассчитывала траекторию полета муравья. — Знаешь, Дазай, — произнесла она неестественно спокойным тоном, — у меня в сумочке осталась одна очень интересная вещица. Маленький флакончик. Содержимое способно вызывать... крайне неприятную кожную реакцию. Хочешь посмотреть? Прекрасно. Вероятность химической атаки возросла до 89%. Возможно, мне стоит отойти на безопасное расстояние. Хотя... наблюдение за этим экспериментом могло бы дать ценные данные о болевом пороге Дазая. Наступила наконец блаженная тишина. Дазай замер, явно оценивая степень серьёзности угрозы. Мгновенное снижение уровня шума на 95%. Эффективность угрозы Сато — десять из десяти. Стоит запомнить этот метод. — Ладно, ладно, — поднял он руки в знак мира. — Шучу, конечно. Вы сегодня оба поработали великолепно. Я закрыл глаза, чувствуя нарастающую головную боль. Сегодняшний операционный стресс достиг уровня 8.7 по десятибалльной шкале. Требуется не менее двенадцати часов покоя для восстановления когнитивных функций. Что, разумеется, невозможно в текущих условиях. Остаётся только надеяться, что полученные данные стоят этих мучений. Предварительный анализ говорит, что да. Но окончательные выводы делать ещё рано. Слишком много переменных. Слишком много... людей.

***

Наконец-то мы разъехались по своим домам. Вернее, они разъехались. Я остался в этой душной квартире, потому что Куникида счёл, что мне нужно «завершить анализ данных на месте». Чушь. Он просто хотел, чтобы я держался подальше от Дазая после инцидента с подслушивающим устройством в его жилете. Вероятность того, что Куникида специально оставил меня здесь — 87%. Его забота раздражает почти так же, как и болтовня Дазая. Хотя... тишина сейчас действительно благотворно влияет на когнитивные процессы. Я открыл окно, впуская холодный ночной воздух. Городские огни мерцали вдалеке, создавая идеальный фон для размышлений. Но вместо того чтобы сосредоточиться на загадке «Ожерелья», мой мозг упрямо возвращался к одному раздражающему факту. Статистическая аномалия: Сато Акасуки и Дазай Осаму проживают в одном жилом комплексе. Расстояние между их квартирами — примерно пятнадцать метров по вертикали и семь по горизонтали. Вероятность случайного совпадения — 0.3%. Это не случайность. Это запланированное Фукудзавой нарушение моей психической стабильности. Я представил, как Дазай сейчас стучится к ней в дверь под предлогом «обсудить детали операции». Или того хуже — как они случайно встречаются в лифте. Мой кулак непроизвольно сжался. Уровень раздражения — 9.2 из 10. Требуется срочная перефокусировка на рабочие задачи. Например, на анализ данных, полученных сегодня вечером... Но вместо схем и отчётов перед моим внутренним взором снова возникла она. Не та Сато, что обычно ходит в строгих брюках и водолазках. А та, что была сегодня вечером. В этом чёртовом платье. Неожиданное отклонение мыслительного процесса. Визуализация образа Сато Акасуки в вечернем платье. Почему этот образ сохранился в памяти с такой чёткостью? Это противоречит всем принципам эффективного использования ментальных ресурсов. Я попытался разложить образ на составляющие — просто как очередную головоломку. Платье бордового цвета. Глубокое декольте. Тонкая талия. Изгиб бёдер. Каблуки, которые заставляли её быть ещё выше, чем обычно... Стоп. Анализ зашёл слишком далеко. Это уже не объективное наблюдение, а... что-то иное. Что-то бесполезное и отвлекающее. Я резко встал и начал ходить по комнате. Нужно было остановить этот бессмысленный поток мыслей. Включить логику. Ведь это же просто Сато. Коллега. Сложная, раздражающая, но всего лишь коллега. Тогда почему мысль о том, что Дазай может видеть её в таком виде чаще, вызывает такое... статистически значимое повышение раздражительности? Чёрт. Дазай. Снова Дазай. Он всегда всё портил. Своими шутками, своими намёками, своей привычкой вторгаться в чужое пространство. И тут мой мозг, этот предатель, услужливо подкинул ещё один образ. Не Сато в элегантном платье, а Сато в том дурацком наряде официантки. Короткий чёрный купальник, сетчатые чулки... и эти нелепые заячьи ушки. Я тогда поставил ей шесть из десяти, но сейчас, вспоминая... Нет. Нет, нет, нет. Это уже переходит все допустимые границы. Теперь ещё и воспоминания о её... внешности в том униформе. Это совершенно непродуктивно. Но чем больше я пытался отогнать этот образ, тем отчётливее он всплывал в памяти. Как она шла на этих шпильках, стараясь сохранять равновесие. Как её ноги... Чёрт, опять. Настоятельно требуется перезагрузка мыслительного процесса. Возможно, стоит заняться физическими упражнениями. Или выпить холодной воды. Или... Я с силой тёр виски, пытаясь вернуть контроль над своим разумом. Но вместо этого передо мной снова возникла она — сначала в вечернем платье, томно улыбающаяся «Счётчику», потом в откровенной униформе официантки, краснеющая от смущения... А потом — обычная Сато. Та, что каждый день сидит за своим столом в Агентстве. Та, что смотрит на меня своими спокойными, умными глазами. Та, что способна одним метким замечанием поставить меня на место. И вдруг, как удар молнии, меня осенило. Вспомнилось то, что я когда-то понял, сидя в своей пустой, идеально чистой квартире после её отъезда. После того, как она ушла, решив, что «так будет лучше». Тогда я понял это. Понял, что её присутствие, со всем её хаосом, её раздражающими привычками, её дурацким чаем, который пахнет лугом, её муравьями и её болью... стало единственной константой в моём мире. И что её отсутствие превратило мою жизнь в безупречную, стерильную, мёртвую пустыню. Я замер посреди комнаты, и у меня перехватило дыхание. Это осознание накатило с новой силой, смешавшись с сегодняшними образами, с сегодняшним раздражением, с сегодняшней... ревностью? Так вот оно что. Всё это время... это не просто раздражение. Это не просто профессиональный интерес к сложной головоломке. Это... Я не мог даже мысленно договорить эту фразу. Это было слишком иррационально. Слишком нелогично. Слишком... человечно. Но факты остаются фактами. Статистический анализ данных показывает: моя продуктивность резко падает, когда её нет рядом. Уровень раздражительности возрастает, когда кто-то другой (в частности, Дазай) находится в её близости. А при воспоминаниях о ней в... определённых образах наблюдается стойкое повышение частоты сердечных сокращений и артериального давления. Я с раздражением осознал, что у меня... участилось сердцебиение. И не из-за стресса или гнева. А из-за этих дурацких воспоминаний и этого внезапного озарения. Пульс — 98 ударов в минуту. Выше нормы. Артериальное давление, судя по субъективным ощущениям, также повышено. Это физиологическая реакция на... на осознание того, что я... Я с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть это осознание. Бесполезно. Оно засело во мне, как заноза. Как тот самый кусок обсидиана, что она всегда носит с собой. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Так вот какой оказывается разгадка самой сложной головоломки, с которой я когда-либо сталкивался. И решение её... решение её не поддаётся никакому анализу. Я подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Это было иррационально. Нелогично. И поэтому невыносимо. Вывод: проживание Сато и Дазая в одном доме является источником постоянного раздражения, снижающего мою эффективность на 15-20%. Но причина этого раздражения... причина гораздо глубже и сложнее, чем я предполагал. Решение... Какое может быть решение? Попросить Фукудзаву переселить кого-то из них? Смешно. Переехать самому? Ещё смешнее. Остаётся только одно — принять этот раздражающий факт как данность. Как неизбежную погрешность в расчётах. И принять... это осознание. Это странное, нелогичное, совершенно не укладывающееся в рамки чувство. Но почему тогда при мысли о том, что она сейчас там, в том же здании, что и он... нет, это уже не просто раздражение. Это что-то более сложное. Что-то, что заставляет мой пульс снова учащаться. Я закрыл глаза, и снова передо мной возник её образ. Улыбка, которую она использовала сегодня, разговаривая со «Счётчиком». Взгляд, полный притворного интереса. И эти дурацкие каблуки, которые заставляли её идти особой, медленной походкой... А потом — как она краснела, когда вышла в том нелепом наряде официантки... И как потом, уже в своём платье, угрожала Дазаю тем самым флакончиком... И сквозь все эти образы проступало то самое осознание, которое я когда-то пытался загнать в самый дальний угол своего сознания. Да. Именно так. Это не просто головоломка. Это не просто коллега. Это... Сато. И всё. Я развернул планшет и с яростью начал вбивать данные. Цифры, схемы, отчёты. Всё что угодно, лишь бы не видеть перед глазами этот чёртов образ Сато и не думать об этом проклятом осознании. Но даже сквозь цифры и схемы оно проступало — навязчивое, раздражающее и... откровенно говоря, совсем не неприятное. Что было самым раздражающим во всей этой ситуации. Проклятие. Похоже, эта головоломка оказалась сложнее, чем я предполагал. И решение её потребует... больше времени, чем я рассчитывал. Гораздо больше. И, возможно, совершенно иного подхода. Подхода, который не описывается никакими логическими схемами и статистическими выкладками. Знать — это одно. А вот постоянно, ежеминутно, с навязчивой точностью гипотетического видеоповтора — осознавать — это уже форма изощренной пытки. Особенно для ума, привыкшего к порядку и логике. Да, я знал. Я знал это с той самой минуты, когда стоял в своей безупречно чистой, оглушительно тихой квартире и понимал, что она вырвала из моего мира всё, что имело цвет, звук и смысл. Но знать — абстрактно. А вот жить с этим знанием, когда его источник находится в пятнадцати метрах по вертикали и семи по горизонтали... Я зажмурился, пытаясь силой воли стереть кадры, прокручивающиеся в голове. Бесполезно. Моя собственная память, этот идеальный архив, стал орудием садиста. Её образ в вечернем платье, её улыбка, направленная на того идиота «Счётчика» — не настоящая, а та, выверенная, что была частью операции — и от этого ещё невыносимее. Её дурацкие шпильки, на которых она шла, стараясь сохранять равновесие, и её ноги... Чёрт, опять. Анализ провала. Почему стандартные протоколы ментальной гигиены не срабатывают? Отвлечение на сложную задачу — не помогает. Попытка деконструкции образа на составляющие — приводит к гиперфокусировке на деталях. Текстурой чулок. Изгибом ключицы. Запахом её духов, смешанным с дымом сигары «Счётчика»... Я с силой тёр виски, но это лишь размывало картинку, не стирая её. Она была повсюду. В отсвете на полированном столе — её взгляд, спокойный и всевидящий. В приглушённом гуле города — отзвук её смеха, когда она парировала мои колкости. В тишине этой убогой квартиры — эхо её шагов на тех самых каблуках, которые я так язвительно критиковал, просто чтобы не признать, как... как что? Как они подчёркивали длину её ног? Нет. Гораздо хуже. Как они делали её уязвимой. Как она, всегда такая собранная и неуязвимая, на мгновение стала обычной женщиной, которой неудобно и которая пытается это скрыть. И этот вид был в тысячу раз опаснее любого её бронированного спокойствия. Это не просто знание. Это инфицирование. Вирус, против которого нет антител. И его симптом — не температура, а эта дурацкая, навязчивая мысль: а что, если прямо сейчас к ней стучится Дазай? С каким-нибудь идиотским предлогом. «Забыл соль попросить». Или просто постоять у порога, ухмыляясь своей дурацкой ухмылкой, и увидеть её... может, в халате. С распущенными волосами. Сонную. Мой кулак непроизвольно сжался. Глупо. Детски. Иррационально. Но факт оставался фактом: мысль о том, что он может видеть её такой — мягкой, незащищённой, домашней — вызывала во мне слепую, дикую ярость, по сравнению с которой всё «раздражение» первых дней было лишь лёгким недомоганием. Показатели: уровень... не раздражения. Уровень чего-то другого, безымянного и дикого — 9.8. Концентрация — 18%. Пульс — 105. Система на грани коллапса. Требуется экстренное охлаждение. Физическое. Жесткое. Я встал и, словно робот, выполняющий последнюю резервную команду, направился в ванную. Холодный душ. Примитивно. Биологично. Унизительно. Но иного логичного выхода не просчитывалось. Мой разум, эта разваливающаяся крепость, нуждался в штурме ледяной водой. Физиологический шок. Он должен перезагрузить нервную систему. Сбить эти навязчивые данные. Вернуть хоть какую-то видимость контроля. Хотя бы на время. Я резко повернул кран. Ледяная вода обрушилась на меня, заставив вздрогнуть всё тело. Первый шок сменился пронизывающим, обжигающим холодом. Хорошо. Идеально. Боль. Дискомфорт. Нечто реальное, осязаемое, что должно вытеснить... Но мой мозг, этот коварный, предательский орган, нашёл способ и здесь. Капли на кафеле, стекающие по стеклу душа. Пар, запотевающий зеркало... Всё это наложилось на воспоминание о том, как она вышла из лифта сегодня вечером, поправляя мокрую от нервного пота прядь волос... Или о том, как она стояла в том дурацком наряде официантки, краснея до корней волос, и я, вместо того чтобы просто зафиксировать факт её смущения, поймал себя на мысли, что это... чертовски привлекательно. Эта её уязвимость. Эта её человечность, которую она так тщательно скрывала под слоями сарказма, стали и воспоминаний о боли. НЕТ. Довольно. Я упёрся ладонями в холодную стенку, чувствуя, как мышцы спины напрягаются от холода и... от чего-то ещё. От осознания полного, тотального фиаско. Даже здесь, под ледяными струями, в попытке физически сжечь эту заразу, она была со мной. Её образ, её сущность оказались устойчивее, чем физиологический шок. Сильнее логики. Сильнее воли. Я простоял так, может, пять минут. Пока дрожь не стала настолько сильной, что мысли начали наконец рваться, превращаясь в белый шум. Лишь на этом фоне, на грани гипотермии, я сумел поймать подобие пустоты. Не спокойствия. Не ясности. Просто... изнеможённой капитуляции. Вывод:... ничего не работает. Ничто. Это сильнее меня. Сильнее разума. Сильнее всего. Я выключил воду. Стоял, дрожа, в наступившей тишине, и смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале — бледное, измождённое, с глазами, в которых читалась не логическая ясность гения, а растерянность обычного человека, побеждённого собственным сердцем. Проклятие. Проклятая, прекрасная, невыносимая Сато Акасуки. Ты не просто головоломка. Ты... ты фундаментальная константа. Аксиома. И против аксиом не воюют. Их... принимают. Как данность. Я накинул халат и побрёл обратно в комнату, чувствуя ледяную тяжесть в конечностях. Холодный душ не решил проблему. Он лишь заменил один вид агонии на другой, более физический. Но ментальный шторм... он никуда не делся. Он притих, затаился, ожидая, когда я отогреюсь, чтобы наброситься с новой, удвоенной силой. И самое ужасное, самое позорное и самое честное было в том, что какая-то часть меня... самая глубинная, самая иррациональная... не хотела, чтобы этот шторм утихал. Потому что в его центре была она. И это знание, эта боль, это безумие — было лучше, чем та оглушительная, мёртвая тишина, что оставалась, когда её не было. Я сидел на краю кровати, всё ещё дрожа от холода, и смотрел на капли воды, падающие с моих волос на дешёвый линолеум. Каждая капля отмеряла секунды этого нового, невыносимого существования. Существования, в котором я больше не был Эдогавой Рампо, величайшим детективом. Я был просто... человеком. Поражённым. Заражённым. Безнадёжно влюблённым дураком. Интересно. Абсолютная капитуляция. Система более не сопротивляется. Принимает данные как есть. Уровень... чувства — постоянный, 100%. Все остальные процессы работают на фоновом режиме, с пониженной эффективностью. Я провёл рукой по лицу. Холодная вода не охладила пыл. Она лишь заставила меня почувствовать себя жалким и мокрым. И всё равно, сквозь эту физическую неприязнь, пробивалась она. Её образ. Не один, а целая коллекция. Как будто моя память, этот предатель, решила устроить полноценную ретроспективу. Вот она — за своим верстаком, с резцом в руке, вся сосредоточенность и точность. Вот — стоит посреди разгромленного дома, с шашками в руках, с глазами, полными холодной ярости и старой боли. А вот — в этом чёртовом купальнике, с заячьими ушками, краснеющая и такая... живая. И каждая версия была настоящей. Каждая была ею. И каждая сводила меня с ума по-своему. Ранее я классифицировал её как «сложную головоломку». Ошибка. Головоломку можно решить. Её... её можно только принять. Со всеми её противоречиями, её болью, её муравьями, её дурацким чаем и её способностью одним взглядом парализовать мою мыслительную деятельность. Я лёг на спину, уставившись в потолок с трещинами, которые вдруг сложились в абрис её профиля. Чёрт возьми. Даже в узорах штукатурки мой мозг искал её. Вопрос: что теперь? Признание факта не меняет самого факта. Она всё так же живёт этажет в двух этажах выше Дазая. Всё так же работает с нами. Всё так же смотрит на меня своими спокойными, всё видящими глазами, не подозревая, что её простой взгляд вызывает во мне цунами иррациональных, абсолютно непрофессиональных реакций. Мысль о том, чтобы сказать ей, была настолько абсурдной, что даже не вызывала паники. Она была из разряда фантастики. «Здравствуйте, Сато-сан. Кстати, я вас люблю. Продолжайте в том же духе». Нет. Это было бы... неправильно. Не по сценарию. Наши сценарии — это перепалки, совместные расследования, молчаливое понимание и вот это вот всё. Не... не признания. И ещё был Дазай. Проклятый, надоедливый, вездесущий Дазай. Мысль о нём вызывала теперь не просто раздражение, а нечто тёмное и утробное. Ревность. Примитивная, животная, унизительная ревность. А что, если он шутит с ней не просто так? А что, если его навязчивое внимание — это не просто игра? А что, если... Прекратить. Это уже патология. Мониторинг её взаимодействий с другими мужчинами не входит в мои должностные обязанности. Хотя... если рассматривать её как объект повышенной важности... НЕТ. Прекратить. Я с силой выдохнул. Было ясно одно: дальше так продолжаться не может. Я не могу позволить этой... этой эпидемии разрушить мою эффективность. Нужна новая стратегия. Новая парадигма. Гипотеза: если нельзя победить чувство, можно попытаться... интегрировать его. Принять как постоянный фон. Считать его не помехой, а... новым параметром в расчётах. Да, работать будет сложнее. Мозг будет постоянно перегружаться. Но, возможно, со временем я научусь функционировать в этих условиях. Как человек, носящий тяжелый рюкзак — сначала неудобно, а потом привыкаешь. Я сел и потянулся к планшету. Данные по «Счётчику» и «Сиянию» всё ещё ждали анализа. Моя работа. Единственная область, где я ещё мог быть собой. Или её подобием. Начинаем эксперимент. Попытка работы в условиях постоянной эмоциональной перегрузки. Я открыл файл. Цифры, схемы, отчёты. Я начал читать. Мозг скрипел, сопротивлялся, постоянно ныряя в воспоминания о том, как она... Нет. Держаться. Сосредоточиться на осмиридии. На схемах поставок. На... И знаете что? Получалось. Медленно. Мучительно. С постоянными сбоями. Но получалось. Я видел закономерности. Строил гипотезы. Мои пальцы медленно, но печатали комментарии. Уровень продуктивности — 42% от нормы. Приемлемо... для текущих условий. Система адаптируется. Это было изматывающе. Как вести сложнейший расчёт, пока кто-то кричит тебе в ухо. Но это было возможно. И в этом был какой-то странный, извращённый покой. Принятие своей участи. Я проработал так, может, час. Потом ещё один. Голова раскалывалась, но я продолжал. Потому что это было единственное, что отделяло меня от полного безумия. Работа. И мысль о том, что завтра я увижу её снова. На утреннем брифинге. И мне придется смотреть на неё, говорить с ней, сохраняя маску безразличия, в то время как внутри всё будет кричать и рваться на части. Вердикт: система будет функционировать. Не оптимально. С перегрузками. Со сбоями. Но будет. Потому что альтернатива — полный коллапс. А я... я не готов к коллапсу. Потому что тогда я не смогу её защитить. От «Сияния». От Дазая. От самой себя. И это... это неприемлемо. Я отложил планшет и снова лёг, на этот раз повернувшись лицом к стене. Холодный душ не помог. Логика не помогла. Оставалось только одно — принять этот хаос. Принять эту боль. Принять эту любовь. Как самый сложный, самый мучительный и самый важный случай в моей жизни. И, закрывая глаза, я понял, что какая-то часть меня... та самая, что когда-то плакала в пустой квартире... была счастлива. Потому что тишина была хуже. Гораздо хуже.