Часть 26 Тактильная память

Тишина в моей новой квартире была густой, намеренной. Я сама её создала — звукоизоляционные панели, двойные стекла, никаких соседей за стеной. Убежище. Крепость. Но даже здесь, в этой искусственной пустоте, эхо города пробивалось сквозь барьеры. И не только эхо города. Снизу, сквозь перекрытия, донёсся приглушённый, басовитый удар. Потом ещё один. Музыка. Дазай. Он напоминал о себе, как всегда — навязчиво и театрально. Я зажмурилась, пытаясь игнорировать этот шум, но моя проклятая память уже фиксировала ритм, тембр, малейшие вибрации в стенах. Этажами ниже. Квартира 14. Он выбрал эту позицию не случайно. Контроль. Наблюдение. Вечная игра. Я провела рукой по поверхности верстака. Дерево было гладким, холодным и безжизненным. Оно не помнило моих рук. Этот верстак был просто куском обработанного дерева. Как и я, в этой новой жизни, была просто сотрудником Агентства. Без прошлого. Без груза. По крайней мере, так я пыталась себя убедить. Но память, моя идеальная, неумолимая память, возвращала меня не к Дазаю и его дурацкой музыке. Она возвращала меня к нему. Я закрыла глаза, и передо мной возникла не схема казино, а его лицо. Надменное, с лёгкой гримасой раздражения, когда он смотрел на меня в том дурацком наряде официантки. Я помнила каждую деталь. Как напряглась мышца на его скуле. Как его пальцы сжали край подноса. Как его взгляд, обычно такой отстранённый и аналитический, на секунду стал... каким? Не просто критикующим. В нём было что-то ещё. Что-то, что заставило меня краснеть ещё сильнее. Глупость. Он просто оценивал «эффективность маскировки». Ставил свои дурацкие оценки. Шесть из десяти. За что? За уши? За неумение ходить на шпильках? Я с силой открыла глаза, но память была упряма. Она тут же подкинула другой кадр. Мы в лифте Агентства. Он молча смотрит на моё отражение в полированной стали. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он тяжёлый. Внимательный. Как будто он не просто видит меня, а сканирует. Читает. И в тот момент, в тесной кабине лифта, это не вызывало раздражения. Это вызывало... что-то другое. Что-то тёплое и тревожное одновременно. Снизу снова донёсся навязчивый ритм. Дазай. Вечное напоминание, что я не одна. Что за мной наблюдают. Но почему-то мысль о Дазае, жившем этажом ниже, не вызывала той странной тяжести в груди, что мысль о Рампо, который находился сейчас в другом конце города, в своей безупречно чистой, оглушительно тихой квартире. Я прошлась по комнате, мои босые ноги бесшумно ступали по холодному ламинату. Эта квартира была убежищем. Но впервые за долгое время стены давили. Не потому, что за ними был Дазай. А потому, что за ними, за пределами этой крепости, в другом районе, в другом мире, был он. Он сейчас там. В своём стерильном пространстве, где всё на своих местах и ничто не нарушает ход его мыслей. И, возможно, думает. Анализирует. Раскладывает по полочкам сегодняшнее дело. И... меня? Я остановилась у окна, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Я видела женщину с собранными волосами, в простой футболке. Ничего общего с «Эмбер Морган». И всё же... где-то внутри сидела та самая девчонка, которая когда-то мечтала, чтобы на неё смотрели не как на вундеркинда или инструмент. А просто как на женщину. И он... он смотрел. Всегда. Даже когда делал вид, что нет. Его взгляд был постоянной величиной в моём новом, хаотичном мире. Раздражающей. Надоедливой. И... необходимой. После всего, что было... его внимание, даже в виде колкостей и сарказма, было... честным. Он не пытался мной манипулировать. Он просто... видел. И принимал. Со всеми моими муравьями, с моей памятью, с моим прошлом. Я вспомнила, как он стоял тогда в коридоре Агентства, после того как я выбежала из комнаты с архивами. Он не пошёл за мной. Не задавал вопросов. Он просто ждал. И в его молчании не было осуждения. Было... понимание. И в тот момент это не вызвало во мне привычного желания защищаться. Наоборот. Это вызвало странное, щемящее чувство облегчения. Как будто я наконец-то перестала нести этот груз в одиночку. Снизу музыка резко оборвалась. На смену ей пришли приглушённые голоса — Дазай, судя по всему, не был один. Но этот шум уже не имел значения. Он был просто фоном. Реальностью, в которой я существовала. А настоящая реальность... настоящая реальность была там, за многими километрами, в тихой квартире, где, возможно, прямо сейчас сидел человек, чьё молчаливое присутствие ощущалось мной острее, чем любая музыка или любые слова. Он — самый невыносимый, самый заносчивый человек из всех, кого я встречала. И почему-то именно его отсутствие сейчас стало... более ощутимым, чем присутствие кого бы то ни было ещё. Я обхватила себя руками, чувствуя странный озноб. Не от холода. От осознания. Осознания того, что эти стены — не убежище. Убежище — это его взгляд, встречающий меня по утрам в Агентстве. Его язвительные комментарии. Его молчаливая поддержка. И самое страшное было в том, что я... скучала. Скучала по этому. Прямо сейчас. Когда он был так далеко. Я медленно провела пальцами по своему запястью, ощущая под кожей спокойный ритм пульса. Тактильное подтверждение жизни. Реальности. А реальность была такова: где-то там, в другом конце города, существовал Эдогава Рампо. И моё сердце, этот предательский орган, билось чуть быстрее от одного этого знания. Что же... Похоже, крепость пала. И осадил её не враг с оружием и не навязчивый сосед. А один-единственный, совершенно невыносимый гений. Находящийся за много километров отсюда. С его дурацкими оценками, его надменными взглядами и его... его молчаливым пониманием, которое я чувствовала кожей. Я повернулась от окна и снова подошла к верстаку. Положила ладони на холодное дерево. Оно всё ещё не помнило меня. Но это было не важно. Потому что я помнила. Помнила его. И в этой памяти, в этой тактильной связи с прошлым, была не только боль. Была и надежда. Слабая, едва заметная, но живая. Как тот самый обсидиан с кровавой прожилкой, что лежал сейчас в ящике верстака. Острый. Хрупкий. И бесконечно ценный. И совершенно недосягаемый.

***

Утро пришло с новым досье от Куникиды. Толстая папка легла на мой стол с тихим, зловещим стуком. «Операция «Перекрёсток» — гласила надпись на обложке. Официальное признание того, что вчерашний визит в «Золотой Дракон» был не просто удачей, а первым шагом в большую, опасную игру. Я открыла папку, левой рукой поднося к губам стаканчик с кофе. С молоком, двойной порцией. И сахаром. Противоядие от бессонной ночи, проведённой за прокручиванием воспоминаний. Горячая горечь обжигала язык, сладость приторно обволакивала горло. Функционально. Эффективно. Но душа, если бы она у меня была, просила бы чего-то иного — тонкого аромата чая, того самого, что пахнет лугом и... нет, не надо. Не сейчас. Кофеин — 120 мг. Сахар — 15 грамм. Временное повышение концентрации на 25-30%. Достаточно для утреннего брифинга. Чай... чай был бы приятнее, но он требует времени. А времени нет. Я углубилась в изучение документов. Фотографии, отчёты, схемы финансовых потоков. И в центре всего — распечатка вчерашней аудиозаписи с жучка. Слова «Счётчика» об «Ожерелье» и о «преждевременном выходе на пенсию» Омори теперь были официальными уликами. Игра изменила уровень. Из тайной слежки мы перешли к открытому противостоянию. «Сияние» знает, что мы идём по их следу. Теперь вопрос в том, кто сделает следующий ход. И какую цену мы заплатим за эту информацию. Дверь в офис открылась, и в комнату вошёл он. Рампо. С видом человека, который провёл ночь не в постели, а в схватке с демонами данных и, судя по всему, проиграл. Под глазами были тёмные, почти фиолетовые тени, пальцы нервно постукивали по крышке его планшета. Он молча подошёл к своему столу, бросив быстрый, сканирующий взгляд на мой стаканчик с кофе. В его глазах мелькнуло что-то — не осуждение, а скорее... понимание? Солидарность? Или просто констатация факта: «Ага, и ты тоже не спала». И всё же, даже в его истощённом состоянии, я чувствовала его внимание. Как будто невидимый луч сканировал меня, оценивая мою готовность к работе, степень моей усталости, крепость моей брони. Может, это была просто паранойя. А может — та самая связь, что возникает между партнёрами, слишком долго танцующими на лезвии бритвы, когда начинаешь с полуслова, с полувзгляда понимать, что творится в голове у другого. — Сато-сан. — Его голос прозвучал хрипло, но с привычной чёткостью. — Ваше мнение о схеме перемещения активов на странице семнадцать. Обратите внимание на цепочку переводов через Люксембург. Не «доброе утро». Не «как вы себя чувствуете». Прямо к делу. По-рамповски. И в этом было странное, почти болезненное облегчение. Всё как всегда. Надменный, невыносимый гений и его коллега-инструмент. Предсказуемо. Безопасно. Я открыла указанную страницу, отхлебнув ещё глоток сладкого кофе. Сложная сеть офшорных компаний, переводы, шифры. —Подставные фирмы,— сказала я, чувствуя, как кофеин начинает прогонять остатки ночной тяжести. — Но схема слишком... вычурная. Идеальная. Как будто её специально составили для того, чтобы её eventually раскрыли. Приманка. Дымовая завеса. Он коротко кивнул, его пальцы замерли над экраном. —Вероятность— 89,7%. Стандартный приём. Они хотят, чтобы мы потратили ресурсы на этот ложный след. Пока мы копаемся в этих бумагах, они осуществляют настоящую операцию. Физическую. — Перевозка, — предположила я, перелистывая страницы. — Им нужно переместить что-то большое. Громоздкое. Или... кого-то. Неофициально. Наши взгляды встретились через комнату. В его уставших глазах мелькнуло то самое редкое выражение — не сарказм, не скука, а чистое, незамутнённое интеллектуальное любопытство, способное сжечь всю усталость. То, ради чего он, вероятно, и дышал. — Логично, — произнёс он. — Учитывая их внезапный интерес к портовой зоне, отмеченный в отчёте наружного наблюдения. И учитывая... — он сделал почти незаметную паузу, и в воздухе повисло невысказанное «твоё прошлое», «твои связи с «Сиянием», «Ожерелье». Он не стал это проговаривать. Не стал напоминать мне о боли, о предательстве, о том, что они могут перевозить детали того самого проекта, что погубил мою семью. Он просто констатировал факт, давая мне понять, что он помнит. Всё помнит. И что он — на моей стороне. Без сомнений. Без оговорок. Именно так. Без лишних слов. Без ложной жалости. Просто работа. Логика. Факты. И в этой работе — абсолютное, безоговорочное доверие, которое стало для меня большей опорой, чем все стены моей новой квартиры. В этот момент в офисе появился Дазай. Безупречный, улыбающийся, пахнущий дорогим кофе и какой-то едва уловимой, раздражающей тайной. —А вот и мои любимые трудоголики, уничтожающие свои печени кофеином и стрессом! — возвестил он, ставя на край моего стола новый стаканчик. — Для вас, дорогая соседка. Двойной латте с кленовым сиропом. Вижу, вы цените сладкое в борьбе с суровой реальностью. Я посмотрела на стаканчик с его дурацким сиропом, потом на его ухмыляющееся лицо. Мой собственный, почти допитый кофе внезапно показался мне горьким и противным. —Я не пью кофе с сиропом, Дазай-сан, — сказала я, отодвигая его «подарок». — И мы не соседи. Мы коллеги. И в данный момент мы работаем. — О, простите великодушно! — он схватился за сердце с театральным видом. — Я и забыл о вашей... аскетичной преданности чистому вкусу. Как-нибудь в другой раз угощу вас тем самым чаем. Что пахнет... полевыми цветами, кажется? Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он знал. Знал о моих истинных предпочтениях. Знал достаточно, чтобы использовать их в своих вечных играх, чтобы демонстрировать свою осведомлённость, свою власть. Из-за своего монитора раздался голос Рампо, холодный и ровный, как лезвие: —Дазай. Если у тебя нет полезной информации, не загрязняй эфир. У нас работа. В отличие от некоторых. Дазай повернулся к нему, улыбка стала ещё шире, но в глазах не было и тени веселья. —А у меня как раз есть информация! Прямо из моего... э-э-э... источника в службе портовой логистики. Говорят, сегодня утром, начиная с десяти тридцати, причал номер тринадцать будет закрыт для посторонних. Ожидается прибытие особого груза. Очень секретного. Очень тяжёлого. И, если верить слухам, очень... нелегального. Я встретилась взглядом с Рампо. Он уже смотрел на меня. В его усталых глазах — безмолвный вопрос, приглашение к совместному анализу. И моё — безмолвное согласие, готовность к действию. Весь наш невысказанный ночной диалог, вся странная напряжённость между нами вдруг сжались в эту одну секунду полного взаимопонимания. — Номер дока? — переспросила я, отодвигая и свой стакан, и его. — Тринадцать, — ответил Дазай, и его улыбка наконец приобрела оттенок чего-то настоящего. Опасного. Зловещего. — Несчастливое число, не правда ли? Идеально для такого дела. Рампо поднялся из-за стола. Его движения, несмотря на усталость, были резкими, точными, наполненными новой энергией. —Куникида, — он обратился к нашему начальнику, появившемуся в дверях с очередной стопкой бумаг, которая выглядела как макет будущего бумажного дракона. — Нам нужна группа для наблюдения в порту. Причал тринадцать. Полный состав. И разрешение на скрытое проникновение. Возможно, с применением силы. Куникида вздохнул так глубоко, словно пытался вдохнуть всё терпение этого мира, но кивнул. Он уже давно понял, что остановить нас, когда мы с Рампо сходимся во мнениях, так же невозможно, как остановить прилив. Час спустя мы ехали в служебном фургоне к порту. Я, Рампо, Кёка и Ацуси. Дазай исчез сразу после своего сообщения — вероятно, у него были свои, отдельные от нас планы. Мы молчали. Воздух в машине был густым от напряжения, от осознания того, что мы движемся навстречу чему-то важному. И, возможно, очень опасному. Я смотрела в окно на проплывающие улицы, но на самом деле видела другое. Схему порта, которую мы изучили в последний час. Подходы, пути отхода, слепые зоны. И лицо Рампо, сосредоточенное и острое, каким оно было, когда он, отбросив усталость, строил наш план, раскладывая варианты и вероятности с пугающей скоростью. Следующий ход. Возможно, решающий. И мы делаем его вместе. Как команда. Как... партнёры. И несмотря на сладкий привкус кофе на языке, на усталость за глазами и на холодный страх где-то глубоко внутри, я чувствовала странное, тихое спокойствие. Я почувствовала, как в кармане моей куртки лежит тот самый кусок обсидиана. Острый. Твёрдый. Реальный. Как и он, сидящий сейчас напротив меня, полностью погружённый в свою работу, но своим молчаливым, надёжным присутствием дающий ту самую опору, которой мне так не хватало все эти годы. Крепость могла и пасть. Но теперь у меня было нечто большее, чем стены. У меня был тыл. И это стоило всех рисков, всех опасностей, всей той странной, сложной, невыносимой и прекрасной путаницы чувств, что бушевала у меня внутри. И даже горьковатого послевкусия от того кофе, что я всё-таки допила до дна. Причал №13 встретил нас неестественной, гнетущей тишиной, нарушаемой лишь одинокими криками чаек и настойчивым, ритмичным скрипом старых, ржавых свай, будто сам порт стонал под тяжестью происходящего. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом ржавчины, солёной морской воды и чем-то ещё — резким, металлическим, едким, словно от перегретой электроники и озона. Пустынные портовые краны замерли в своих стальных позах, вырисовываясь на фоне серого неба сюрреалистичными силуэтами доисторических существ, взирающих на нас с немым укором. Аномалия. Полное отсутствие жизнедеятельности. Ни докеров, ни охраны, ни следов недавнего присутствия. Стерильная зона. Подготовленная. Как операционная. Или место казни. Вероятность ловушки — 94%. Мы разделились, как и планировали. Ацуси и Кёка остались у запасного входа в доковый периметр, их задача — наружное наблюдение, связь и группа быстрого реагирования. Мы с Рампо, используя данные со спутникового сканирования и тепловизоров, которые показывали подозрительную «холодную» зону в самом сердце причала, просочились внутрь через разлом в ржавой ограде, скрытый грудой пустых, пахнущих плесенью контейнеров. Внутри царил полумрак, густой и почти осязаемый. Высокие, обшарпанные стены складов отбрасывали длинные, искажённые, пляшущие тени, которые, казалось, жили своей собственной, зловещей жизнью. Единственным источником искусственного света была одинокая, тускло мерцающая лампочка, висящая над зияющим чёрным прямоугольником открытой двери ангара в самом дальнем, уединённом конце причала. Оттуда же, из этой тёмной пасти, и доносился тот самый металлический, едкий запах, смешанный теперь со сладковатым, тошнотворным душком разложения. Рампо шёл впереди, его тёмная, неприметная ветровка делала его почти невидимкой в этом царстве теней. Он двигался бесшумно, как призрак, но я чувствовала его предельную концентрацию как физическое давление, изменяющее саму плотность воздуха вокруг нас. Внезапно он замер, резко подняв руку с расправленной ладонью — сигнал «стоп». Я застыла в шаге за ним, затаив дыхание. — Слышишь? — его шёпот был едва слышен, но каждое слово было отчеканено и ясно. Я прислушалась, отфильтровывая привычные шумы порта. И сквозь завывание ветра в расщелинах металла и плеск воды о бетонные сваи пробился новый звук. Тихий, прерывистый, неровный. Похожий на... скрежет. Металла по металлу. Но не механический, не ритмичный гул станка. Это было что-то другое — влажное, булькающее, словно что-то большое и живое медленно перемалывало кости и плоть. Или... психику. Это не машина в привычном понимании. Это... нечто органическое. Или псевдоорганическое. И оно активно. Оно... потребляет. Мы двинулись дальше, к светящемуся прямоугольнику двери, наш путь лежал через царство теней и ржавых теней. Каждый шаг отдавался гулким эхом в зловещей тишине. Заглянули внутрь. И мир перевернулся. Ангар был огромным, пустым, заброшенным пространством, больше похожим на собор какого-то техногенного божества. Его освещали несколько мощных прожекторов, лучи которых сходились в центре, на одном-единственном объекте. И при виде этого объекта всё внутри меня, каждая клетка, сжалась в ледяной ком ужаса. Это не было оружием. Это было кошмаром, рождённым на стыке механики и самого тёмного эспер-естествознания. Конструкция из тёмного, отливающего маслянистым, почти живым блеском металла, напоминала гигантский, неестественно пульсирующий кокон, из которого прорывались наружу щупальцевидные отростки, или раскрытый череп механического Левиафана. От неё во все стороны, словные артерии какого-то адского организма, тянулись толстые, пульсирующие кабели, излучающие тусклый, багровый, ненатуральный свет. Этот свет казался живым — он пульсировал, дышал, и с каждой пульсацией из ангара исчезал звук, будто сама реальность поглощалась им. А вокруг, на залитом багровым светом бетонном полу, лежали... люди. Вернее, то, что от них осталось. Несколько тел в синих комбинезонах докеров. Они были обезображены, но не физически — на них не было видимых ран. Они были... высушены. Мумифицированы. Их кожа была пергаментной, плотно обтягивающей кости, лица застыли в беззвучных криках невыразимого ужаса, глазницы были пусты и источали тот же самый багровый свет. Они не были просто мёртвыми. Они были опустошены. Как будто вся жизненная энергия, сама душа была вытянута из них, перемолота и поглощена. И скрежет... тот самый, булькающий, влажный скрежет... он доносился оттуда. От машины. Она не просто работала. Она «поедала». Поглощала самую суть. — Чёрт... — это был не шёпот, а выдох, полный такого леденящего душу ужаса, что я никогда не слышала его в голосе Рампо. Он отшатнулся, его лицо побелело. — Это... эссенц-экстрактор... Прототип... Я читал теоретические выкладки в архивах «Сияния»... Они не просто создавали оружие... Они работали над поглощением... когнитивной матрицы. Жизненной эссенции. Питанием ею... Это вампиризм на уровне разума и души... «Ожерелье»... Это была не просто система оружия. Это был... паразит. Пожиратель душ. И он здесь. И он активен. И он голоден. В этот момент тени у дальней стены, за пределами круга света, зашевелились. Из них выплыли, словно из самой тьмы, двое мужчин в чёрной, обтягивающей униформе с лаконичной, стилизованной эмблемой «Сияния» на рукавах. Их лица были скрыты тёмными стёклами шлемов. Один из них, повыше, держал в руках пульт управления, усеянный мигающими красными и зелёными огоньками. — Агентство прислало гостей, — произнёс он безразличным, механическим голосом, искажённым встроенным модулятором. — Как кстати. Устройство требует калибровки и... насыщения. Живые субъекты высшего когнитивного уровня, эсперы... подойдут идеально. Особенно вы, детектив. Ваш разум — это пир. Он нажал кнопку на пульте. Машина взревела. Это был не звук, а физическая волна, удар по самой реальности. Багровый свет вспыхнул с ослепительной, болезненной силой, превратив ангар в подобие адского светильника. Невидимая, но осязаемая сила ударила по нам, повалив с ног. Она не давила, она... впивалась. В сознание. Цеплялась за самые глубины разума, за воспоминания, за личность, и начинала вытягивать всё это наружу с чудовищной, ненасытной жадностью. Это было похоже на то, как мои муравьи передают мне информацию, только наоборот — чудовищный, всепоглощающий насос, выкачивающий саму душу. Рядом Рампо издал сдавленный, животный стон, которого я никогда не думала от него услышать. Он схватился за голову, его пальцы впились в волосы, судорожно сжались. Его тело скрутилось от невыносимой боли. Его лицо исказилось гримасой агонии. Его разум, его гениальный, перегруженный данными, бесценный мозг, был для этой машины пиршественным столом, ломящимся от яств. — Нет... — прохрипел он, его голос был поломанным, чужим. — Данные... всё... мысли... не могу... держать... Он не выдержит. Его сознание... оно слишком сложное, слишком насыщенное, слишком ценное. Машина разорвёт его на части, перемолет его в топливо для своего адского механизма. Он умрёт не просто телом. Он умрёт как личность. Останется пустая оболочка. Как те... как те бедняги на полу. Инстинкт сработал быстрее мысли, быстрее страха, быстрее боли. Я рванулась вперёд, спотыкаясь, падая, но находя силы подняться и броситься к нему, закрывая его собой от направленного луча багрового света. Волна энергии ударила в меня с удесятерённой, сокрушительной силой. Боль была всепоглощающей. Это была не физическая боль. Это было ощущение, будто тебя живьём потрошат на психическом уровне. Я чувствовала, как воспоминания выдёргиваются из меня одно за другим, как киноленты, рвущиеся в клочья. Лицо матери, её улыбка... Пламя пожара, пожирающее мой дом... Голос отца, читающего мне сказку... Лицо Иширо, доброе и лукавое... Первый муравейник, который я нашла в «Прогрессе»... Боль утраты... Радость открытия... И его... взгляд Рампо, надменный и язвительный... его редкая улыбка... его молчаливая поддержка в коридоре Агентства... Всё смешалось в кровавом, хаотичном вихре, вырывалось из меня и уносилось в ненасытную пасть машины. Но я не отступила. Я впилась ногтями в бетонный пол, чувствуя, как они ломаются. Я сосредоточилась. Не на защите. На атаке. Если мой разум — это поле битвы, то я знала своё оружие. Хочешь данных, тварь?! ПОЛУЧИ ИХ! Я не просто ослабила щит. Я сорвала его. Я распахнула шлюзы. Всю свою память. Весь свой «каменный сад» — двадцать пять лет жизни, каждый миг, каждую секунду, каждую боль, каждую радость, каждый запах, каждый звук. Я направила этот водопад информации, эту лавину raw data, неструктурированной, хаотичной, переполненной болью, травмой, яростью и отчаянием, прямо в машину. Не как упорядоченный поток, а как вирус. Как цифровой яд. Как психическую бомбу. Машина захлебнулась. Багровый свет замигал, затрепыхался, затормозился. Раздался оглушительный, металлический вопль, словно существо внутри неё закричало от боли и перегрузки. Треск, шипение, хлопки — её системы не были рассчитаны на такой объём, на такую плотность, на такую чистую, нефильтрованную человечность, превращённую в оружие. Моя гипертимезия, моё проклятие, мой личный ад — стало щитом и мечом. Но цена... цена была ужасна. Я рухнула на пол, как подкошенная. Сознание уплывало, погружаясь в липкую, чёрную пустоту. Голова... голова была пустой. Выжженной. Белым шумом. Я не помнила... ничего. Только обрывки, всплывающие, как пузыри в смоле. Имя... моё имя... Ксения... Сато... Рампо... Его имя было якорем в этом хаосе небытия. Рядом слышались приглушённые, будто из-под воды, выстрелы — это Ацуси и Кёка, услышав дикий рёв машины и наш крик, ворвались в ангар. Крики. Грохот падающих обломков. Голос Куникиды, отдающий приказы по рации. Кто-то дотронулся до моего плеча. Лёгкое, неуверенное прикосновение. Я с трудом, ценой невероятных усилий, повернула голову. Рампо. Он был бледен как полотно, почти прозрачен. Из его носа и ушей текла алая кровь, окрашивая бледную кожу. Он дышал прерывисто, судорожно, но его глаза... его глаза были открыты и смотрели на меня. И в них было нечто, от чего сжалось моё выжженное сердце — не боль, не ужас, а невыразимая, бездонная смесь благодарности, ужаса за меня и чего-то ещё... чего-то тёплого и хрупкого, что не поддавалось никакому анализу. — Дура... — прошептал он, и его голос был хриплым, разбитым, но узнаваемым. — Безумная... самоотверженная... дылда... Он попытался улыбнуться, но получился лишь болезненный, искажённый спазмой оскал, больше похожий на гримасу боли. Потом подбежали остальные. Сильные руки подхватили меня, приподняли. Где-то рядом кто-то кричал о «срочной эвакуации», что «устройство нестабильно», что «возможен цепной коллапс и взрыв». Кто-то пытался помочь Рампо. Я почти ничего не видела. Мир расплывался в багровых и чёрных пятнах. Но я чувствовала. Чувствовала, как моя правая рука, стиснутая в кулак, сжимает что-то твёрдое, острое, впивающееся в ладонь. Обсидиан. Единственная твёрдая точка в рушащейся вселенной. И как его пальцы — холодные, липкие от крови, но удивительно сильные — находят мою левую руку и сжимают её с такой отчаянной силой, будто он пытался не просто поддержать, а удержать меня в этом мире, не дать мне рассыпаться в прах. Пустота... такая тихая... и такая... бесконечно страшная... Но его рука... его рука... Тьма накрыла меня с головой, густая, беззвёздная, неумолимая. Но в самый последний миг, на самой грани, я успела подумать, что его рука в моей — это единственное, что осталось от меня настоящей, от Сато Акасуки, в этом новом, выжженном, безвозвратно изменившемся мире. И пока он держит... я ещё здесь.