Часть 33 Тень над Йокогамой

Решение было принято с холодной, молниеносной скоростью, на которую было способно только Агентство, загнанное в угол. Мы не могли ждать. Ожидание было игрой Достоевского, а его правила вели к пропасти. Операция «Бумажный Тигр». Название было предложено Дазаем с его фирменной мрачной иронией. Мы должны были выглядеть как отчаянная, суетливая организация, кидающаяся на первый же крючок. И одновременно — быть готовыми к тому, что за приманкой скрывается гарпун. План был прост и сложен одновременно. Мы идём в библиотеку. Открыто. Всем составом, за исключением Фукудзавы. Мы — громкий, заметный сигнал. А в тени... в тени оставался он. — Ты уверена? — его голос был низким, когда мы остались одни в опустевшем операционном зале. Все уже двинулись на свои позиции. Я проверяла крепление скрытого микрофона на манжете. —В том, что оставлю тебя одного поджидать русского психопата с литературными замашками? Абсолютно нет. — Я посмотрела на него. — Но это единственный способ выманить его тень. Он захочет наблюдать. А ты... ты лучший наблюдатель из всех, кого я знаю. — Логично, — он кивнул, его взгляд был тяжёлым и сосредоточенным. — Не делайте ничего глупого. Особенно ты. Помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты решила «перегрузить» систему. — Это уже вошло в привычку, — я поправила прядь волос. — Не скучай без нас. Он что-то буркнул в ответ, но в его глазах я прочитала то, что он не сказал вслух. Вернись живой.

***

Старая публичная библиотека была таким же памятником ушедшей эпохе, как и книги на её полках. Воздух пах пылью, старым переплётом и тишиной, которая была гуще, чем в любом другом месте города. Мы вошли, как и договаривались, — громко. Дазай вёл себя как капризная знаменитость, требующая немедленно найти ему «что-нибудь элегическое о бренности бытия». Куникида, красный от смущения, пытался его утихомирить. Ацуси и Кёка делали вид, что ищут какую-то редкую книгу по японскому фольклору. Я же направилась прямиком в отдел русской литературы. Каждое движение отслеживалось. Я чувствовала это на уровне инстинктов. Не только мои «маленькие разведчики», которые уже ползли по вентиляции, сканируя пространство. Чувствовала взгляд. Пристальный, аналитический, холодный. Он был здесь. Я остановилась у стеллажа с Достоевским. Мои пальцы скользнули по корешкам. «Преступление и наказание». «Идиот». «Бесы». И... одна книга была выдвинута на миллиметр вперёд остальных. «Братья Карамазовы». Я медленно потянулась к ней. Воздух застыл. В ухе затрещал микрофон. — Сато, не трогай, — голос Рампо был тихим, но чётким, как лезвие. — Это триггер. Я остановила руку в сантиметре от книги. И в этот момент из-за соседнего стеллажа вышел он. Не Достоевский. Его тень. Высокий, худой мужчина в безупречно чистом, но потрёпанном костюме. Его лицо было бледным и невыразительным, а глаза... глаза были пустыми, как у той мёртвой зоны на складе. — Он ждал этого, — безразличным тоном произнёс мужчина. — Ждал, когда любопытство пересилит осторожность. Вы — предсказуемый вид. В ту же секунду дверь в отдел с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое людей в форме службы безопасности библиотеки. Но их движения были слишком резкими, а взгляды — слишком целенаправленными. «Сияние». Операция пошла не по плану. Мы были не приманкой. Мы были в ловушке. — Отход, Сато! — крикнул у меня в ухе Рампо. — Они не за тобой! Они за... Не дал ему договорить. Тень двинулась ко мне. Не бежала. Шла. И от неё исходила та самая, знакомая волна подавления. Моя связь с муравьями начала рваться, как нити. И тут с потолка обрушился водопад книг. Кто-то с силой стащил целую полку. «Сияние» и тень на секунду отвлеклись. Из-за угла, залитый чернилами из разбитой банки, появился Ацуси. Его глаза горели. —Бегите! — крикнул он. — Мы отвлечём! Это был хаос. Идеальный, красивый хаос. Дазай, используя падающие книги как прикрытие, увлёк одного из охранников вглубь залов. Куникида схватился со вторым. Кёка, используя свою скорость, создавала помехи тени. А я стояла, чувствуя, как моя сила ускользает. И смотрела на ту самую книгу — «Братья Карамазовы». Он ждал, что я её трону. Почему? Что в ней? — Не трогай книгу, — снова прозвучал в микрофоне голос Рампо, но теперь в нём слышалась не только команда, но и... страх. — Это не книга. Это... Я не послушалась. Я резко дёрнула книгу на себя. Щелчок. Не громкий. Едва слышный. И полка позади меня бесшумно отъехала в сторону, открывая потайной ход. Не вперёд. Вниз. — ...люк, — закончил Рампо, и его голос сорвался. — Чёрт. Это была не ловушка. Это было приглашение. Он хочет, чтобы ты спустилась. Я стояла на краю тёмного проёма, глядя вниз, в абсолютную тьму. Сзади гремела перестрелка и слышались крики. Передо мной — безмолвие. — Сато, не делай этого. Это именно то, чего он хочет. Я сделала шаг вперёд. —Тогда не будем его разочаровывать. Я стояла на краю чёрного провала, из которого тянуло запахом старой бумаги, сырости и чего-то металлического. Сзади гремел бой — Куникида орал на Дазая, чтобы тот «прекратил использовать первого издания Толстого как метательное оружие», Ацуси где-то кричал, а Кёка звенела клинками. А передо мной была тишина. И голос в микрофоне. — Сато! — голос Рампо в микрофоне был сдавленным, почти паническим. — Я серьёзно! Стой! Вернись! В третий раз я этого не переживу! У меня, знаешь ли, хрупкая конституция! И сахар в крови падает от стресса! Мне срочно нужен мармелад! Я невольно ухмыльнулась, делая шаг вперёд, к крутой железной лестнице, уходящей вниз. —Какой сахар? Тот, что содержится в двух килограммах конфет, которые ты умял за прошлую неделю, пока я была в отъезде? Тот мармелад, что я прятала в банке с гречкой, ты всё равно нашёл, неблагодарный сладкоежка. — Это была экстренная необходимость! — возмутился он. — Мой мозг требует глюкозы для обработки кризисных ситуаций! А если ты разобьёшься там в лепёшку, кто будет прятать от меня мармелад? Кто будет делать вид, что не замечает, как я ворую печенье? Кто будет смотреть на меня с тем выражением лица, будто я только что предложил заменить все книги в мире на коробки с конфетами?! Я начала спускаться по скрипучим ступеням. Темнота сгущалась. —Успокойся. Я не шита лёгким шёлком. И, вопреки твоему мнению, довольно умна. Не зря же я выжила в том детдоме, где мармелад был валютой поценнее денег. В микрофоне наступила мёртвая тишина. Настолько громкая, что её было почти слышно. — ...в каком детдоме? — его голос прозвучал тихо и очень чётко. Чёрт. Проговорилась. Я никогда ему об этом не рассказывала. Эта часть жизни была заперта в самом тёмном углу моего «каменного сада». — Сато, — он произнёс моё имя без обычной насмешки или раздражения. С какой-то новой, незнакомой серьёзностью. — Каком детдоме? Я вздохнула, продолжая спускаться. Где-то внизу виднелся тусклый свет. —Длинная история. Не для сейчас. — Нет, — он парировал мгновенно. — Как раз для сейчас. Пока ты идешь навстречу русскому маньяку в подземелье — идеальное время для исповеди. Рассказывай. Или... или я... я придумаю что-нибудь ужасное. — Например? — поинтересовалась я, чувствуя, как напряжение немного спадает. Наши дурацкие перепалки были якорем в этом безумии. — Я... я найду весь твой спрятанный мармелад и съем его за один присест! У меня будет сахарная кома, и это будет на твоей совести! — пригрозил он. — Сомневаюсь, что ты найдёшь тайник в полости ножки кухонного стола. — Тогда я... я буду есть твои дорогие полировальные пасты для камней! Начну с оксида церия! — Удачи тебе объяснить Ёсано, почему у тебя изо рта идёт неестественное сияние. — Я... я заведу муравьиную ферму! И буду кормить твоих «маленьких разведчиков» мармеладом! Они разжиреют и объявят тебе бунт! Я не смогла сдержать смех. Он прозвучал громко и неожиданно в этой сырой шахте. —Ужасно. Ты меня убедил. — Значит, расскажешь? — в его голосе снова появилась надежда. — Расскажу, — пообещала я, и это была не уловка. — Когда вернусь. И дам тебе целую банку того английского мармелада, что прячу на антресолях. — «Когда вернусь» и гипотетический мармелад — это не условие, это отсрочка приговора! — завопил он. — Мне нужно что-то более существенное! Залог! Я достигла низа лестницы. Передо мной был длинный коридор, освещённый редкими тусклыми лампочками. Воздух стал ещё тяжелее. — Ладно, — сказала я, останавливаясь. — Тогда слушай. И запоминай. Потому что повторять не буду. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Слова давались тяжело. — После пожара... после того, как я осталась одна, меня определили в детдом. Не в обычный. А... экспериментальный. Для детей с нестандартными нейронными связями. «Прогресс». Там были... тесты. Много тестов. Холодные комнаты, белые халаты, цифры на графиках вместо имён. Они изучали нас. Как лабораторных крыс. — Я сглотнула ком в горле. — Я научилась там двум вещам. Никому не доверять. И всегда иметь запасной план. И прятать еду. Особенно сладкое. Потому что его всегда не хватало. Мои «маленькие разведчики»... они появились там. Как способ выжить. Как способ хоть что-то контролировать и находить чужие тайники с сахаром. В микрофоне было тихо. Слишком тихо. — Рампо? —Я здесь, — его голос прозвучал приглушённо. — Продолжай. — Всё. Больше ничего интересного. Потом был Иширо, потом «Сияние»... ты знаешь остальное. — Нет, — он ответил резко. — Я не знаю. Я не знал этого. И я... — он замолчал, а потом выдал так быстро, что слова слились в одно: — Я тебя люблю, чёрт возьми, так что, пожалуйста, не делай ничего глупого и вернись целой, потому что я не хочу слушать эти дурацкие истории о твоём ужасном детстве, зная, что тебя нет рядом, чтобы я мог воровать у тебя мармелад! Я застыла, уперевшись лбом в прохладную бетонную стену коридора. Слова обожгли, как током. — Что? — выдавила я. — Ты прекрасно слышала! — взвизгнул он. — Не заставляй меня повторять эту сентиментальную чушь! Моё сердце не выдержит! И не смей сейчас умирать, потому что это будет клише уровня дешёвого телесериала, а я терпеть не могу клише! И мне будет некому воровать сладкое! Я рассмеялась. Тихим, счастливым, немного истеричным смехом. —Идиот, — прошептала я. — Я... я тоже. Кажется. Люблю. Твоего дурацкого, невыносимого, вечно голодного до сахара... — Достаточно прилагательных! — перебил он, но я услышала, как он выдыхает. Словно сбросил тяжёлый груз. — Теперь у тебя есть обязательство. Ты обязана вернуться. Потому что... потому что иначе... — Иначе что? — поддразнила я, снова начиная двигаться по коридору. — Съешь весь мой мармелад? — Хуже, — пообещал он мрачным тоном. — Я начну печь печенье. Самостоятельно. Использую твои самые дорогие кислоты вместо разрыхлителя. Наш дом будет пахнуть жжёной эмалью и отчаянием. Ты будешь вечно дёргаться, заходя на кухню. Представление было настолько живым, что я поморщилась. —Это по-настоящему жестоко. — Я знаю. Так что возвращайся. И... — он снова стал серьёзным. — Расскажешь мне всё. Всю историю. Каждую деталь. И дашь ту банку мармелада. — Обязательно, — пообещала я, и на этот раз это было абсолютно искренне. — А теперь заткнись. Мне нужно сосредоточиться. Похоже, я нашла его гостиную. В конце коридора была дверь. Простая, деревянная. Но от неё исходило то самое, давящее чувство пустоты, что я ощущала на складе. И ещё... запах дорогого чая, старой бумаги и... варенья? Я выключила микрофон, оставив его слушать. Он будет в ярости. Но то, что ждало меня за дверью, было не для его ушей. По крайней мере, пока. Сделав глубокий вдох, я толкнула дверь. Дверь отворилась беззвучно, впуская меня в другое измерение. Воздух сменился — с пыльного бетона на аромат старого дерева, воска для полировки и дорогого, терпкого чая. Я шагнула внутрь, и дверь так же бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая последнюю нить, связывающую меня с внешним миром. В ухе — мёртвая, оглушительная тишина. Он отрезал меня. Аккуратно, без суеты. Кабинет. Не подземелье, а святилище. Не убежище сумасшедшего, а рабочий кабинет учёного-аристократа. Высокие, до потолка, стеллажи, ломящиеся от книг в одинаковых кожаных переплётах. Мягкий ковёр, поглощающий звуки. И в центре — массивный дубовый стол, за которым он сидел. Фёдор Достоевский. Худощавый, с пронзительными, слишком спокойными глазами, в которых читалась не угроза, а бесконечная, утомлённая вселенная. И перед ним — шахматная доска. Фигуры из слоновой кости и чёрного дерева были расставлены в начальной позиции. Он ждал. — Сато Акасуки, — его голос был глубоким и бархатным, словно звучал из самой глубины этого кабинета. — Или, быть может, вам милее ваше настоящее имя — Ксения? Прошу, присаживайтесь. Я полагаю, нам есть что обсудить. А чтобы наш диалог не был столь сухим, предлагаю скрасить его игрой. — Он легонько толкнул доску, предлагая мне выбрать цвет. — Шахматы... идеальный символ, не правда ли? Стратегия, жертвы, неизбежность. Мир в миниатюре. Я медленно подошла и села в кожаное кресло напротив. Не стала выбирать цвет, просто кивнула, предоставляя ему право первого хода. Мои пальцы сами собой потянулись к пешке, но я удержала их. Нужно было сохранять полный контроль. Он не просто играет. Он проводит ритуал. Демонстрирует своё превосходство. Что ж, посмотрим, кто кого переиграет. Он начал. Классический ход — королевская пешка на два поля вперёд. —Вы — уникальный экземпляр, мадемуазель Ксения, — он говорил мягко, почти задумчиво, пока я отвечала симметричным ходом. — Вас преследует «Сияние», видя в вас угрозу. Портовые крысы, будь у них больше дальновидности, увидели бы в вас ключ. Но все они смотрят слишком узко. — Его слон вышел на длинную диагональ. — Они видят оружие. Инструмент. Они не видят... философии. Я развила коня, создавая ловушку, которую он, разумеется, сразу же заметил и обошёл. —Философия — это то, чем занимаются в тихих кабинетах, а не в подземных бункерах, — парировала я, забирая его центральную пешку. — И уж точно не то, что требует похищения людей и угроз. — А разве величайшие философские труды не рождались в подвалах человеческого отчаяния? — он парировал, его ферзь вошёл в игру с убийственной элегантностью, и моя маленькая победа с пешкой внезапно обернулась позиционной катастрофой. — «Ожерелье»... ваша мать была гением. Она смотрела дальше всех. Она поняла, что сознание, душа, та самая неуловимая «самость» — это всего лишь информация. Уникальный, сложнейший, но всё же код. А код... — он взял моего слона, которого я вынужденно подставила, — ...можно переписать. Улучшить. Сохранить навечно. Представьте... мир без смерти. Мир, где сознание свободно от тления плоти. Я отступила, перестраивая защиту. Его атака была сокрушительной, но предсказуемой в своей агрессии. —Мир без смерти — это мир без жизни, — бросила я, пытаясь создать контр-угрозу на другом фланге. — Это стагнация. Вечный застой. И кто вы такой, чтобы решать, чьё сознание достойно вечности? — Я — тот, кто видит путь, — он ответил просто, нейтрализовав мою угрозу одним точным ходом ладьи. — А вы... вы — живое доказательство того, что этот путь возможен. Ваша способность... этот примитивный, но такой эффективный симбиоз с насекомыми... это же первый шаг к настоящей телепатии! К слиянию разумов в единый сверхразум! Вы не просто управляете ими. Вы чувствуете их. Вы становитесь частью роя. Это и есть прототип «Ожерелья» — переход сознания за пределы одного биологического носителя. Он говорил это со странным, почти религиозным fervor. Это был не бред сумасшедшего. Это была логика фанатика, уверовавшего в свою собственную истину. — Меня это не интересует, — я отчаянно пыталась усложнить ему жизнь, жертвуя пешкой за инициативу. — У меня достаточно своих проблем. — Проблемы — это для мелких умов, — он пожал плечами, принимая жертву и сохраняя позиционное преимущество. — Ваш племянник, Лев... он обладает сходным даром, но в ином ключе. Он — дирижёр, а вы — сама партитура. Он мог бы быть полезен, но он... нестабилен. Эмоционален. А вы... — его взгляд упал на мои руки, лежавшие на столе, — ...вы уже прошли через самое страшное. Вы стёрли себя. И восстановили. Вы — живой эксперимент, доказавший, что сознание можно архивировать и распаковывать без необратимых потерь. Вы — идеальный испытательный полигон. Он сделал ход, который я не предвидела. Изящный, почти незаметный манёвр, который ставил моего короля под смертельную угрозу через несколько ходов. Мат был неизбежен. Я могла только оттягивать его. — Присоединитесь ко мне, Ксения, — его голос стал почти гипнотическим. — Добровольно. Вместе мы завершим работу вашей матери. Мы подарим человечеству бессмертие. Мы станем богами. Я смотрела на доску. На безвыходную позицию. На своего короля, зажатого в углу. Он проверял меня. Не только как шахматистку. Как человека. Он хочет сломать меня. Показать, что сопротивление бессмысленно. Что его логика, его воля — неоспоримы. Но он, как и все гении, ослеплён своей гениальностью. Он видит сложность, но не видит простоты. Не видит ловушки в самом своём желании. И тогда у меня родился план. Отчаянный, рискованный, но единственный. Я медленно подняла глаза от доски и встретилась с его взглядом. —Вы так уверены, что сможете его завершить? — спросила я, и в моём голосе прозвучала не ярость, не страх, а холодная, почти научная насмешка. — Вы говорите о «Ожерелье» как о философии, но сами застряли на уровне инженера-недоучки. Его идеально спокойное лицо впервые дрогнуло. Брови чуть приподнялись. Я задела его за живое. —Я внимательно слушаю, — произнёс он, и в его бархатном голосе появилась стальная нотка. — «Ожерелье» — это не просто схема и не философский трактат, — я отодвинула от себя шахматную доску, символически заканчивая партию. Поражение было признано. — Это архитектура. И у любой архитектуры должен быть фундамент. Не метафорический. Физический. Носитель. Я позволила себе улыбнуться. Той самой, ядовитой улыбкой, которую он, несомненно, видел в моём досье. —Вы думаете, моя мать использовала обычный кремний? Золото? Платину? Детские игрушки. Носитель для «Ожерелья» должен быть стабилен на квантовом уровне, обладать сверхпроводимостью при комнатной температуре и быть биосовместимым на субклеточном уровне. — Я выдумывала всё на ходу, вплетая в ложь крупицы истины из своих знаний в материаловедении. — Мать называла его «Костём Мира». Сплав иридия и осмия, легированный углеродными нановолокнами, выращенными в условиях контролируемого гравитационного коллапса. Я видела, как его глаза расширились. В них вспыхнул не просто интерес, а жадный, ненасытный огонь алхимика, увидевшего формулу философского камня. — «Костём Мира»... — он повторил за мной, заворожённо. — Гравитационный коллапс... Продолжайте. — Без него, — я сделала паузу для драматизма, — ваше «Ожерелье» — не более чем красивая безделушка. Мозг, который вы попытаетесь в него загрузить, либо сгорит за секунду, либо превратится в овощ. Вы получите не бессмертие, а вечное слабоумие в цифровой оболочке. Великолепная ирония, не правда ли? Вот он, крючок. Самый сладкий, самый ядовитый плод с древа познания. Он не устоит. Его разум, его одержимость не позволят ему усомниться. Он бросит все силы на поиски этого несуществующего «Костя». И это отвлечёт его. На время. А когда он поймёт, что его обманули... что он потратил годы на погоню за миражом... его ярость будет ужасна. Но к тому времени, я надеюсь, мы будем готовы. Он смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба. Скепсис гения против жажды обладания абсолютным знанием. Жажда победила. — Гравитационный коллапс... — прошептал он снова, его пальцы сомкнулись на ручках кресла. — Для этого нужны ресурсы... оборудование... — Это ваши проблемы, — я холодно отрезала, вставая. — Я дала вам больше, чем вы заслуживаете. Больше, чем дала бы кому бы то ни было. Теперь оставьте меня и моих близших в покое. У вас есть ваша великая цель. Идите к ней. Я повернулась и направилась к двери, чувствуя его горящий взгляд у себя в спине. Я не обманывалась. Он не оставит нас в покое. Но теперь у него был новый, ослепительный маяк, за которым он погонится. А каждая минута, которую он потратит на эту дикую авантюру, даст нам время. Время подготовиться. Время найти способ уничтожить его. — Ксения, — его голос остановил меня у самой двери. Он звучал уже иначе — снова бархатно, но теперь с лёгким, леденящим душу предупреждением. — Если это окажется ложью... если вы попытаетесь обмануть меня... то вечное слабоумие покажется вам райским садом по сравнению с тем, что я придумаю для вас и для того болтливого детектива, чей микрофон я отключил первым делом. Я не обернулась. Просто толкнула дверь и вышла в тёмный коридор, оставив его одного с его новой навязчивой идеей. Ложь была запущена. Я бросила в него камень, и теперь этот камень должен был вызвать лавину. Лавину, которая, я надеялась, похоронит его под собой. Но в глубине души я знала — мы лишь выиграли отсрочку. И цена за неё, когда он всё поймёт, будет ужасна. Дверь закрылась за мной, отсекая бархатный голос и запах старой бумаги. Коридор встретил меня гробовой тишиной, но теперь она была иной — не пугающей, а насыщенной звенящим ожиданием. Я сделала несколько шагов, прислонилась к прохладной бетонной стене и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Сыграла. Подбросила ему эту безумную, блестящую ложь о «Кости Мира». Он купился. Я видела это в его глазах — жадный, ненасытный блеск алхимика, увидевшего рецепт философского камня. Он бросит на это все ресурсы. Это отвлечёт его. На месяцы, может быть, на годы. Но когда он поймёт, что его обманули... Мысль была подобна прикосновению лезвия к горлу. Его месть будет несоизмерима. Он не просто убьет. Он постарается разобрать всё, что мне дорого, по винтикам, по нервным окончаниям. Начнёт с Рампо. Всегда с Рампо. Сверху донёсся приглушённый грохот, крик — голос Куникиды — и оглушительный треск падающих стеллажей. Цирк продолжался. Мои отчаянный импульс, посланный в едва живую связь, сработал. Они знали, что я в ловушке, и пробивались ко мне. Мне нужно было выбираться. Сейчас. Пока Достоевский был поглощён новой игрушкой. Я оттолкнулась от стены и побежала по коридору, назад к лестнице. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Не от страха. От адреналина и осознания того, какую чудовищную авантюру я только что начала. Поднимаясь по скрипучим ступеням, я попыталась снова включить микрофон. —Рампо? Приём? Тишина. Глухая, мёртвая. Он либо всё ещё заглушен, либо... Нет. Я не могла допустить этой мысли. Я вынырнула из люка в отделе русской литературы как раз в тот момент, когда Дазай, уворачиваясь от летящего в него тома энциклопедии, изящно подставил подножку последнему из охранников. Тот рухнул на пол с глухим стоном. Вокруг царил апокалипсис. Книги были разбросаны повсюду, словно после урагана. Куникида, с окровавленной щекой и разорванным в клочья пиджаком, стоял над связанной тенью Достоевского — тем самым худым мужчиной с пустыми глазами. Ацуси и Кёка, прижавшись друг к другу спинами, отбивались от последних признаков сопротивления. — Сато-сан! — первым меня заметил Ацуси. Его лицо расплылось в улыбке облегчения. — Вы живы! — К сожалению для некоторых, — бросила я, окидывая взглядом поле боя. — Где Рампо? — Здесь, — раздался раздражённый голос справа. Я обернулась. Он сидел на уцелевшем библиотечном стуле, прислонившись к шкафу, с планшетом на коленях. Его пальцы летали по экрану, а на лице застыла маска холодной, сконцентрированной ярости. Он был бледен, как полотно, но в его позе не было и тени той хрупкости, о которой он так любил заявлять. — Ты... — он поднял на меня взгляд, и в его глазах бушевала буря. — Ты выключила микрофон. — Меня отрезали, — поправила я, подходя ближе. — А потом... мне потребовалась приватность для одного разговора. — Я слышал только первую часть, — его голос был низким и ровным, что было гораздо страшнее любого крика. — До того момента, как ты начала нести какую-то ахинею про «Кость Мира» и гравитационный коллапс. — Он отложил планшет и встал, подходя ко мне вплотную. — Ты солгала ему. Ты дала ему ложную цель. — Я дала нам время, — тихо ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты подбросила спичку в пороховой погреб, Сато! — он схватил меня за плечи, его пальцы впились в кожу почти болезненно. — Ты знаешь, что он сделает, когда поймёт, что ты его дурила? Он не просто убьёт тебя! Он разберёт на части всё, до чего сможет дотянуться! Начнёт с меня! Потом с Ацуси! С Кёки! Он будет ломать тебя через тех, кого ты... Он не договорил, сжав зубы. Его дыхание сбилось. Он не боится за себя. Он боится за меня. Боится того, что мне придётся пережить, когда иллюзия рухнет. Я положила свою руку поверх его, сжимавшего моё плечо. —А ты думаешь, он бы остановился, если бы я просто сказала «нет»? — спросила я так же тихо. — Он бы забрал всё то же самое. Только сразу. Сейчас. А так... так у нас есть шанс. Шанс подготовиться. Найти его слабость. Уничтожить его, пока он роет землю в поисках мифического сплава. Он смотрел на меня, и в его глазах шла борьба. Гениальный логик в нём понимал правоту моих слов. Но что-то ещё, что-то человеческое и уязвимое, отчаянно протестовало против такого риска. — Я не переживу, если с тобой что-то случится из-за этой авантюры, — прошептал он, и его пальцы наконец разжались. — В третий раз — не переживу. У меня, знаешь ли, хрупкое... всё. Уголки моих губ дрогнули. —Знаю. Поэтому ты будешь жив. И я буду жива. Мы переживём и это. Мы ведь уже отстраиваем наш дом, помнишь? А я не собираюсь позволить какому-то русскому философу-недоучке снова его разрушить. Он тяжело вздохнул, отступил на шаг и провёл рукой по лицу. —Ладно. Что сделано, то сделано. — Он снова стал тем самым Рампо — аналитиком, оценивающим данные. — «Кость Мира», говоришь? Звучит достаточно пафосно и безумно, чтобы он повёлся. Но нам нужно действовать быстро. Пока он занят своими изысканиями, мы должны найти способ его остановить. Навсегда. В этот момент к нам подошёл Дазай, вытирая с лица пятно от чернил. —Милое свидание в подполье, я смотрю, закончилось? — поинтересовался он с своей фирменной ухмылкой. — Коллега, — он обратился к Рампо, — пока вы тут обменивались нежностями, я кое-что выяснил у нашего молчаливого друга. — Он кивнул в сторону связанной тени. — У нашего русского друга есть ещё одна квартира. Более... постоянная. И, судя по всему, именно там он хранит свои самые интересные черновики. Рампо повернулся к нему, и в его глазах снова зажёгся тот самый, опасный огонёк охотника. —Адрес. Дазай протянул ему смятый клочок бумаги. —Удачи. Только, пожалуйста, на этот раз без самодеятельных операций с подрывом собственной памяти. А то наш директор поседеет окончательно. Я взяла Рампо за руку. —Поехали. Вместе. Он посмотрел на нашу сплетённые пальцы, потом на меня, и кивнул. —Вместе. Но если ты снова выключишь микрофон... — Куплю тебе целый вагон того мармелада, что ты так любишь, — пообещала я. — Это начинает звучать как достойная сделка, — он снова стал самим собой. Надменным, невыносимым и... моим. — Но только если это будет мармелад в шоколаде. Обычный я в столь напряжённой обстановке есть отказываюсь. Я покачала головой, но не могла сдержать улыбку. Буря снова сгущалась на горизонте, но сейчас, в этом разрушенном зале, среди друзей и союзников, с его рукой в моей, я чувствовала не страх, а решимость. Мы начали опаснейшую игру. И мы собирались её выиграть.