Часть 34 Логика и мармелад

Она снова это сделала. Влезла в пасть к льву, сунула руку в пасть крокодилу и, судя по тому отрывку безумного диалога, что я успел услышать, ещё и попыталась прочитать им обоим лекцию по материаловедению. Сато Акасуки. Моя личная, персональная, раздражающе живучая катастрофа. Я сидел в машине, глядя на её профиль. Она смотрела в окно, но я видел напряжение в линии её плеч. Она солгала Достоевскому. Блестяще, изобретательно, с убийственной точностью, попав в самое слабое место маниакального гения — в его ненасытную жажду знания. Она купила нам время. И, возможно, подписала нам всем смертный приговор. Она лгала так убедительно, потому что вплела в ложь нити правды. «Костём Мира»... Звучит как что-то из её мастерской. Из её мира камней и металлов. Она не просто выдумала это. Она создала идеальную приманку, основанную на её собственном глубоком понимании. И теперь этот безумец будет гоняться за миражом, пока мы... пока мы что? Что мы можем сделать против человека, который не играет по правилам, потому что считает себя их создателем? — Ты молчишь, — её голос вывел меня из размышлений. — Обычно в такие моменты ты либо строишь многословные теории, либо требуешь мармелад. — Я анализирую уровень идиотизма твоего поступка, — ответил я, не отрывая взгляда от окна. — Он зашкаливает. Ты в одиночку, без прикрытия, вошла в логово одного из самых опасных людей на планете и начала диктовать ему условия, подкреплённые псевдонаучным бредом. Это... — я поискал подходящее слово, — ...новая высота в твоей личной истории безрассудства. Она фыркнула. —А твой план был лучше? Сидеть наверху и слушать, как меня, возможно, разбирают на запчасти? — У меня был план! — я повернулся к ней, чувствуя, как закипаю. Это иррационально. Я почти никогда не злюсь. Но с ней... с ней всё иначе. — Я отслеживал все их перемещения! Я знал, где находятся все три резервные группы «Сияния»! Я вычислил алгоритм работы их глушилки и подготовил систему обхода! А ты... ты просто вошла и начала импровизировать! — И сработало, — парировала она с той самой, невыносимой уверенностью, что сводила меня с ума с первого дня. — Сработало пока что! — мои пальцы сжали планшет. — Он не дурак, Сато! Он проверит твою басню! И когда поймёт, что «Костя Мира» не существует... — Тогда ему придётся прийти за подробностями лично, — она перебила меня, и в её голосе прозвучала сталь. — А это именно то, чего мы хотим, не так ли? Выманить его из тени. Мы знаем, где его следующая квартира. У нас есть преимущество. Она права. Чёрт возьми, она всегда права в самых раздражающих вещах. Её авантюра дала нам не просто время. Она дала нам инициативу. Достоевский теперь будет реагировать на наши действия, а не наоборот. Но цена... цена в том, что мы разозлили не просто врага. Мы разозлили пророка, уверовавшего в свою собственную непогрешимость. Я закрыл глаза, пытаясь унять лёгкую дрожь в руках. Не от страха. От адреналина и от той леденящей пустоты, что сковала меня, когда связь с ней прервалась. Я сидел там, в библиотеке, и слушал тишину. А в голове прокручивались все возможные сценарии, и все они заканчивались одинаково — её телом на каменном полу. — Ты... — я сглотнул, заставляя голос звучать ровно. — Когда связь прервалась... я рассчитал семьдесят три процента вероятности того, что ты уже мертва. Она повернулась ко мне, и её взгляд смягчился. —А оставшиеся двадцать семь? — Что ты делаешь что-то невероятно, вопиюще глупое, что срабатывает вопреки всякой логике, — выдавил я. — Как обычно. Она улыбнулась. Не ядовитой ухмылкой, а той самой, редкой, настоящей улыбкой, что заставляла что-то странное сжиматься у меня в груди. —Значит, ты в меня верил. — Я верю в статистику, — огрызнулся я, отворачиваясь. — И в тот факт, что вселенная, похоже, питает к тебе нездоровую слабость, раз позволяет тебе выходить сухой из воды с пугающей регулярностью. Машина остановилась. Мы приехали к тому самому дому, который снова, с таким трудом, стал нашим. Я вышел первым, не глядя на неё, и направился к входу. Мне нужно было пространство. Воздух. Возможность подумать без её раздражающего, но такого необходимого присутствия. Она последовала за мной, не говоря ни слова. Мы вошли внутрь. Дом пах свежей краской и нашими вещами. Нашим общим хаосом. Я прошёл в гостиную и упал на диван, закрыв лицо руками. Из кухни донёсся звук включённого чайника. Она готовила чай. Мой чай. Который я всегда ворчал, но тайком допивал. Она купила нам время. Она взяла на себя риск, который должен был быть моим. Потому что я был слишком занят расчётами, слишком уверен в своей логике, чтобы просто пойти и вытащить её. А она... она просто пошла и сделала. Как всегда. Через несколько минут она вышла из кухни с двумя кружками. Поставила одну передо мной на стол. Я не двигался. — Я не хочу чай, — пробормотал я в ладони. — Это не для тебя, — ответила она. — Это для меня. А твой стоит на кухне. Иди пей, пока не остыл. Я медленно опустил руки и посмотрел на неё. Она стояла передо мной, держа свою кружку, и смотрела на меня с тем самым выражением — смесью упрямства, усталости и чего-то ещё, что я до сих пор не мог классифицировать. — Ты должна была слушать мой план, — сказал я, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидал. — Твой план был хорош, — согласилась она. — Для обычного врага. Но он не обычный. Он играет в другую игру. И иногда... чтобы победить игрока, который считает, что он знает все правила, нужно эти правила сломать. — Она сделала глоток чая. — Как я сломала твои, когда мы встретились. Я встал и подошёл к ней. —Мои правила не сломаны. Они... модифицированы. С учётом новой, раздражающей переменной. — Переменной по имени Сато Акасуки? — у неё снова появилась эта ядовитая ухмылка. — Переменной по имени «Хаос, принявший облик женщины с пугающим знанием свойств металлов и склонностью к самопожертвованию», — поправил я. Она рассмеялась. И в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Опасность никуда не делась. Достоевский всё ещё был там, в тени, и его тень стала длиннее и опаснее. Но глядя на неё, на её смех в нашем общем, почти отстроенном доме, я понял, что мы будем сражаться. Не потому, что это было логично. А потому, что иного выбора у нас не было. Я повернулся и пошёл на кухню, чтобы забрать свой чай. —Ладно, — сказал я, уже из другого помещения. — Ты купила нам время. Теперь я должен придумать, как им правильно распорядиться. И чтобы ты знала... — я сделал паузу, глядя на пар, поднимающийся от кружки, — ...в следующий раз, когда ты решишь сыграть в кости с судьбой и русскими философами, я буду рядом. Не для того, чтобы останавливать тебя. А чтобы убедиться, что твоё безрассудство имеет надлежащее прикрытие. Из гостиной донёсся её голос: —Это почти звучало как признание в любви. — Это было признанием в том, что твоя иррациональность стала критически важным элементом моей операционной системы, — поправил я, поднося чашку к губам. — И теперь мне придётся с этим жить. Что, должен заметить, крайне утомительно. Но, странным образом, утомительно именно так, как мне и нравилось. Я стоял на кухне, пытаясь вернуть своему мозгу привычный, упорядоченный ритм. Чай был правильной температуры, планшет с данными лежал рядом, но что-то было не так. Что-то нарушало идеальную симметрию моего мыслительного процесса. Это «что-то» сидело в гостиной и доносилось оттуда в виде Сато. Она не просто нарушала тишину. Она нарушала сам принцип тишины. Я сделал глоток чая, ожидая, когда система стабилизируется. Не стабилизировалась. — Рам-по-тян, — её голос донёсся из гостиной, сладкий, как тот проклятый мармелад, что она прячет. — Ты не придёшь со своим чаем? А то тут без тебя так скучно. Я чуть не поперхнулся. —Что... что ты сейчас сказала? — Рам-по-тян, — повторила она без тени смущения. — Раз мы теперь признались в нежных чувствах, полагается использовать уменьшительно-ласкательные суффиксы. Это, знаешь ли, базовый протокол романтических отношений. Протокол? Базовый протокол? Она говорит о наших... наших... эмоциональных взаимодействиях, как о техническом мануале! И это «тян»... это звучало так... так... неприлично несерьёзно! Я вышел из кухни, пытаясь сохранить остатки достоинства. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на меня с хитрой ухмылкой кошки, съевшей не только канарейку, но и всю птицефабрику. В сидячем положении наши взгляды были почти на одном уровне, что давало мне иллюзию контроля. —Я запрещаю тебе использовать это... это слово. Оно не несёт смысловой нагрузки и нарушает все принципы эффективной коммуникации. — Как скажешь, мой ненаглядный, — сказала она, подмигнув. Я замер на месте, чувствуя, как кровь приливает к лицу. —«Ненаглядный»? Это ещё что за классификация? — Это синоним к «раздражающему гению, без которого мне невыносимо скучно», — пояснила она, как будто это было очевидно. — Короче. Экономит время. — Это не экономит время, это запутывает смысл! — я плюхнулся в кресло напротив, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ведение переговоров с Портовой мафией было проще, чем этот разговор. — Наши... эмоциональные признания... не должны влиять на точность терминологии! — Ах, вот как? — она наклонила голову. — Значит, когда ты кричал в микрофон, что любишь меня, это было просто... что? Констатацией факта? Вроде «вода мокрая» или «Дазай — идиот»? — Это была... — я запнулся, чувствуя, как уши горят огнём, — ...экстренная констатация изменяющихся параметров системы под воздействием экстремального стресса! Она рассмеялась, и этот звук, против моей воли, заставил что-то тёплое и глупое ёкнуть у меня в груди. —Тогда я экстренно констатирую, что мой ненаглядный Рам-по-тян самый милый, когда злится. У него даже уши краснеют. Прямо как у того кролика из старого мультфильма. — Я не кролик! — выдавил я, хватаясь за подлокотники кресла. — И мои уши не краснеют! Это... это прилив крови к голове из-за попытки обработать твою нелогичную речь! — Конечно, конечно, мой дорогой, — она снова использовала это слово, и оно прозвучало как ласкательный суффикс, обёрнутый в колючую проволоку. — Что бы ты ни говорил. А теперь иди сюда. — Зачем? — спросил я с подозрением. — Чтобы я могла экстренно проконтролировать твой пульс, — сказала она, указала место на диване рядом с собой. — А то ты весь раскраснелся. Вдруг это симптом? Она смеётся надо мной. Откровенно и беспощадно. И самое ужасное, что мне это... нравится? Нет. Это не нравится. Это... вызывает сбой в системе. Да, именно так. С негромким стоном я поднялся и, стараясь сохранить вид величайшего мученика науки, пересел на диван. На безопасном расстоянии. Она тут же сократила эту дистанцию до нуля, обняв меня. И здесь эти предательские два сантиметра дали о себе знать. Когда она прижалась ко мне, мой нос оказался ровно на уровне её губ. Она не должна была быть выше. Всего два сантиметра — статистическая погрешность! — но сейчас они ощущались с унизительной очевидностью. — Вот так лучше, правда, дорогой? — её голос прозвучал прямо над моим ухом, и её дыхание шевельнуло мои волосы. Я сидел, окаменев. Её прикосновение обжигало сквозь ткань рубашки. Мозг выдавал ошибку 404: «Протокол взаимодействия не найден». — Это... это неэффективно, — пробормотал я, глядя прямо перед собой в пространство где-то на уровне её ключицы. — Такая близость мешает когнитивным процессам. — Каким именно? — она слегка отклонилась назад, и теперь я вынужден был поднять взгляд, чтобы встретиться с её глазами. Эти два сантиметра внезапно стали очень существенными. — Всем! — выпалил я. — Я не могу думать о... о квантовой нестабильности или траекториях пуль, когда ты... вот так! И находишься в позиции минимального, но статистически значимого физического превосходства! — Отлично, — она довольно вздохнула. — Значит, работает. Пора тебе отдохнуть от своих траекторий. Хотя бы на пять минут. Я хотел возразить. Хотел привести как минимум семь логических доводов о том, почему постоянная бдительность необходима. Но слова застряли в горле. Потому что, против всей логики, в этой её дурацкой, невыносимой близости было что-то... успокаивающее. Как будто все сложные уравнения вдруг сами собой складывались в простой и ясный ответ. Я медленно, почти неосознанно, расслабился и позволил голове опуститься ей на плечо. С этой... невыгодной позиции... это было... приемлемо. — Ладно, — я сдался. — Но только на пять минут. И никаких больше этих... «дорогих» и «ненаглядных». — Как скажешь, — она снова подмигнула, и я понял, что проиграл эту битву. Проиграл с треском. — Обещаю, следующий ласкательный суффикс будет ещё большим сюрпризом. Может, «мой маленький гений»? Предвкушение этой угрозы должно было вызвать ужас. Но почему-то вызвало лишь ещё один, совершенно идиотский, прилив того самого «притока крови к голове». Которая, к слову, теперь удобно покоилась на её плече, идеально соответствуя его высоте. Чёрт. Кажется, моя операционная система требует серьёзного обновления. И, похоже, она единственная, у кого есть ключ доступа. Что, должен признать, одновременно и ужасающе, и... отчасти приемлемо. Даже с учётом этих дурацких двух сантиметров.

***

Мой кабинет — последний бастион порядка в этом доме, превращённом ею в подобие гнезда гиперактивного сороки. Я ритуально провёл рукой по столешнице, сметая несуществующую пыль, и уселся в кресло. Она же устроилась напротив, забросив ноги на мой письменный стол с таким видом, будто это её законное право. — Ноги, — указал я на её ботинки. — Это не скамейка в парке. Это священное пространство для интеллектуальной работы. — Ага, — она потянулась, демонстративно положив руки за голову. — То самое священное пространство, где ты в прошлый раз три часа строил карточный домик, потому что «так лучше думается». Я видела. — Это была проверка статической устойчивости при переменных параметрах воздушных потоков! — вспылил я, чувствуя, как уши снова начинают гореть. Проклятая женщина! Она как будто специально запоминала все мои самые нелепые моменты! — Конечно, конечно, мой маленький архитектор, — она снисходительно кивнула. — Так что насчёт плана? Или будем продолжать обсуждать мои манеры за столом? Я с силой ткнул в планшет, выводя на экран схему города. —План прост. Мы... — Подожди, — она перебила, внезапно вытащив из кармана пакетик с мармеладом. — Сначала подкрепись. Без сахара твой гениальный мозг может дать сбой и предложить что-то вроде «давайте все переоденемся клоунами и под видом цирка-шапито проникнем в его квартиру». Я смотрел на пакетик, испытывая смертельное оскорбление и дикое желание его схватить. —Во-первых, я никогда не предложил бы ничего настолько идиотского. Во-вторых... — я потянулся за мармеладом, — ...это мои запасы! Ты снова стащила их из тайника в корешке «Войны и мира»! — Взаимный обмен, — пожала она плечами, разворачивая свой собственный мармелад. — Я тебе — сахар, ты мне — блестящий план. Честная сделка. Я сгрёб мармелад в ладонь, чувствуя себя одновременно обобранным и обласканным. С ней всё было так. Унизительно и... приятно. — Итак, — я с набитым ртом развернул планшет к ней. — У нас есть три варианта. Первый... — Слишком сложно, — она тут же отмахнулась, даже не взглянув. — Там куча стрелочек. Я не люблю стрелочки. — Это не стрелочки, это алгоритм перемещения! — я чуть не поперхнулся мармеладом. — Второй вариант... — Слишком скучно. «Наблюдение и сбор данных». Ты хочешь, чтобы мы сидели в машине и ели пончики, пока он там изобретает вечный двигать? — Двигатель! И это разумная тактика! — мои пальцы сжали планшет так, что экран затрещал. — Третий вариант... — Слишком опасный, — закончила она за меня, наконец-то опустив ноги со стола и наклонившись вперёд. — А теперь слушай мой план. — У тебя есть план? — я скептически поднял бровь. — План, отличный от «пойду и надеру ему уши»? — Лучше, — её глаза блеснули тем самым опасным блеском, который обычно предвещал пожар, потоп и мою очередную язву. — Мы сделаем ему встречное предложение. Я замер. —...встречное предложение. — Ага. Ты же гений, верно? — она поймала мой взгляд. — Так вот. Мы найдём то, что ему нужно больше, чем «Ожерелье». Или сделаем вид, что нашли. Я смотрел на неё, и понемногу мой мозг начал раскручивать эту безумную идею. И... чёрт побери, в ней был смысл. — Ты предлагаешь... создать ложную цель, — медленно проговорил я. — Ещё более ценную, чем та, что он уже преследует. — Именно, мой ненаглядный, — она довольно улыбнулась. — Мы дадим ему то, ради чего он согласится добровольно выйти из тени. Что-то, что заставит его забыть и о «Кости Мира», и обо мне, и даже о тебе. — Но что может быть ценнее бессмертия для человека, одержимого идеей вечности? — спросил я, чувствуя, как в голове начинают щёлкать шестерёнки. Её улыбка стала шире. —Простое человеческое общение. Другой такой же безумец, с которым можно поговорить. Ты же читал его работы? Он одержим диалогом, столкновением идей. Он не хочет просто жить вечно. Он хочет вечно спорить. Я замер, поражённый. Она была права. Гениально и безумно права. — Так что, — она встала и обошла стол, чтобы похлопать меня по плечу. — Готовься, Рам-по-тян. Ты будешь приманкой. Самой умной, самой раздражительной и самой сладкой приманкой в истории. Я сидел, переваривая это. Мне... мне предстояло вступить в философский диспут с русским писателем-маньяком? Это был худший план из всех возможных. И одновременно — единственный, который мог сработать. — Ладно, — сдался я. — Но только если ты спрячешь весь мармелад. Весь. Даже тот, что в морозилке за пакетом с пельменями. Если мне предстоит быть «сладкой приманкой», я не хочу, чтобы у меня были конкуренты. Она рассмеялась, и в этот момент я понял, что наша война с Достоевским только что перешла на совершенно новый, сюрреалистичный уровень. Уровень, на котором философские диспуты вели за мармелад, а самое опасное оружие — это твоя же собственная раздражительность. Чёрт. Я уже чувствовал, как у меня дёргается глаз.