Часть 36

Мы встретились на заранее оговорённой точке — заброшенном складе в трёх кварталах от места операции. Воздух пах пылью и старой ржавчиной. Я прислонилась к стене, стараясь унять дрожь в коленях — не от страха, а от выброса адреналина. Первым появился Рампо. Он вошёл, срывая с себя микрофон и наушник с таким видом, будто сдирал с себя кожу. — Никогда! — выдохнул он, останавливаясь передо мной. Его лицо было бледным, глаза горели. — Никогда больше! Слышишь? Я не поле для битв в твоих рискованных играх, Акасуки! Он был взбешён. По-настоящему. Не театрально-раздражён, как обычно, а глубоко, по-человечески зол. — Это сработало, — парировала я, скрестив руки на груди. — Мы получили информацию. Узнали его слабое место. — О, да! — он фальшиво рассмеялся, резким жестом проводя рукой по волосам. — Мы узнали, что у маниакального философа-убийцы когда-то была женщина по имени Анна! Какое открытие! И знаешь, что я узнал? Что он смотрит на тебя, как на насекомое, которого ещё не раздавил только из любопытства! Я видел этот взгляд! И я... — его голос дрогнул, и он отвернулся. — Я должен был стоять там и вести дурацкий спор, зная, что он может в любой момент... Он не договорил. Сжал кулаки. Он не злится на операцию. Он злится на то, что я была в опасности, а он был вынужден играть роль. Он злится на свою собственную беспомощность. Я оттолкнулась от стены и подошла к нему ближе. —Ты был блестящ.Ты держал его на крючке. Без тебя у нас не было бы ни шанса. — Не умасливай меня, — он бросил на меня колкий взгляд. — Ты использовала меня как приманку. Как живца. И прекрасно это знала. — Да, — согласилась я без колебаний. — Использовала. Потому что ты — единственный, кто мог справиться с этой ролью. Ты — равный ему по интеллекту. И единственный, кому я могу доверить свою спину. Его гнев, казалось, немного схлынул, сменившись измождённой усталостью. Он тяжело вздохнул. —Мой пульс до сих пор за двести. Мне требуется немедленная компенсация. Глюкоза. В больших количествах. Уголки моих губ дрогнули. Я сунула руку в карман куртки и достала маленький пакетик. —Вот.Взяла из твоего тайника в корешке «Преступления и наказания». На всякий случай. Он взял пакетик с мармеладом, разглядывая его с подозрением, словно это была бомба. —Это та партия, что с лимонной корочкой? Или та, что с имбирём? От лимонной у меня сосёт под ложечкой. — С имбирём, — уточнила я. — Та, что ты воровал на прошлой неделе. Он удовлетворённо хмыкнул, разорвал пакет и засунул в рот сразу три мармеладки. —Ладно. Прощаю. Но только потому, что с имбирём. И потому, что ты не погибла. Пока что. В этот момент в складе появились остальные. Кёка шла бесшумно, её лицо было невозмутимым, в руке она сжимала тот самый медальон. Дазай шёл следом, насвистывая какую-то весёлую мелодию, а Ацуси выглядел так, будто только что пробежал марафон. — Ну что, команда, — Дазай растянулся в улыбке, — Полагаю, наш русский друг теперь изрядно озадачен. И, вероятно, сильно зол. — Это слабо сказано, — пробурчал Рампо, разжевывая мармелад. — Он смотрел на меня, как на последнего дурака. И, что самое обидное, был в этом прав. Я стоял и рассуждал о нравственности, пока вы рылись в его нижнем белье! — Мы нашли не нижнее бельё, — тихо сказала Кёка, протягивая мне медальон. — Мы нашли его сердце. Или то, что от него осталось. Я взяла холодный металл. Крошечная фотография женщины с печальными глазами. Прядь светлых волос. Надпись на обороте: «Анне. Прости меня». — Он её потерял, — тихо сказала я, ощущая тяжесть находки. — Неважно, как. Смерть, предательство... Он её потерял, и это сломало его. Его стремление к вечности, к «Ожерелью»... это попытка вернуть то, что нельзя вернуть. Или искупить вину. Рампо, наконец проглотив мармелад, подошёл ближе и выхватил медальон у меня из рук. —Отлично! Прекрасно! Значит, мы имеем дело не с философом, а с несчастным влюблённым! Это не делает его менее опасным, Акасуки! Наоборот! Это делает его непредсказуемым! — Но теперь мы знаем его мотив, — парировала я, забирая медальон обратно. — Настоящий мотив. Не высокие идеи, а простая человеческая боль. И болью можно манипулировать. Я посмотрела на их лица — уставшее лицо Рампо, спокойное лицо Кёки, озабоченное лицо Ацуси и насмешливое лицо Дазая. Мы были командой. Странной, дерзкой, собранной на скорую руку, но командой. — Он придёт за этим, — я подняла медальон. — Лично. И это будет наш шанс. Рампо тяжело вздохнул и потянулся за очередной порцией мармелада. —Прекрасно. Значит, в следующий раз я буду приманкой для эмоционально нестабильного, одержимого вечностью русского с богословским образованием. — Он бросил на меня взгляд, полный укора. — Напоминаю, я требую повышенную опасную надбавку. В виде годового запаса этого мармелада. — Месячный, — огрызнулась я. —Полугодовой! —Двухмесячный, и это моё последнее предложение. —Идёт! — он почти улыбнулся. — Но только с имбирём. Никакой этой дурацкой лимонной корочки. Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Мы тронули его прошлое. И теперь он не остановится, пока не стряхнёт нас с шахматной доски своей жизни. Но теперь и мы знаем, куда бить. В сердце. В то самое, которое он когда-то подарил женщине по имени Анна. Я сжала медальон в ладони. Холодный металл впивался в кожу. Война только началась. Но впервые у нас было настоящее оружие. Воздух в кабинете Фукудзавы был густым и тяжёлым, словно перед грозой. Мы стояли перед его массивным столом — я, Рампо и чуть поодаль Дазай. На полированной деревянной поверхности лежал тот самый медальон, крошечный и безмолвный свидетель чужой трагедии. Директор не сводил с него глаз, его лицо было непроницаемой каменной маской. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Первым не выдержал Рампо. —Фукудзава-сан, если вы собираетесь нас распекать, то сделайте это побыстрее. У меня от волнения сахар в крови падает, а она, — он кивнул в мою сторону, — припрятала весь мой аварийный мармелад. Фукудзава медленно поднял на нас взгляд. Не гневный, не раздражённый. Холодный и взвешивающий. —Распекать? — он произнёс тихо. — Вы, похоже, не до конца понимаете ситуацию. Вы не просто провели несанкционированную операцию. Вы сунули палку в осиное гнездо, которое предпочитали до поры обходить стороной. — Мы получили ключевую информацию о мотивах противника, — твёрдо заявила я, чувствуя, как подкатывает знакомая волна упрямства. — Теперь мы знаем, что движет Достоевским. Это не абстрактная философия, а личная боль. — Именно! — Фукудзава резко встал, и его тень на мгновение закрыла нас. — Личная боль раненого зверя! И теперь этот зверь, который до сих пор играл с нами в шахматы, сорвётся с цепи! Он будет действовать не по логике, а по ярости! Он будет метаться и крушить всё на своём пути, не разбирая правых и виноватых! Вы думали, что нашли его слабость? Вы развязали ему руки! Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Рампо съёжился, а у меня в груди похолодело. В глубине души я знала, что он прав. Мы были так увлечены охотой, что забыли, на кого охотимся. — Что же нам делать? — тихо спросил Рампо, и в его голосе не осталось и следа от прежней бравады. Фукудзава снова сел, его плечи слегка опустились. —Одиночная игра окончена. С этого момента это дело всего Агентства. И у нас есть лишь один шанс предугадать его следующий ход. — Он перевёл взгляд на Дазая, который до сих пор молча наблюдал за разговором, прислонившись к дверному косяку с отстранённым видом. — Дазай. Он выйдет на тебя. Все мы посмотрели на него. Дазай медленно выпрямился. Его обычная насмешливая маска на мгновение сползла, обнажив холодную, безразличную ясность в глазах. — Логично, — он произнёс мягко, почти задумчиво. — Мои старые связи с Портовой Мафией, репутация... нестабильного элемента, доступ к подпольным каналам. Да, я — идеальный посредник. Или идеальная мишень. Он попытается либо нанять меня, либо устранить. В любом случае, контакт неизбежен. — Ты будешь приманкой, — подтвердил Фукудзава. — Согласен? Уголки губ Дазая дрогнули в подобии улыбки. —О, конечно. Всегда рад пообщаться с людьми столь... утончённого интеллекта. — А вы двое, — директор снова посмотрел на нас с Рампо, и его взгляд стал твёрдым, как сталь, — на наблюдательном пункте. Без импровизаций. Без геройств. Ваша задача — слушать, смотреть и анализировать. Вы — глаза и уши операции. Никаких вылазок. Ясно? Я почувствовала, как сжимаются кулаки. Остаться в стороне? Пока Дазай один будет вести эту смертельную игру? —Но директор, я... — Сато, — Фукудзава перебил меня, и в его голосе прозвучала неоспоримая твердость. — Вы уже проявили достаточно инициативы. Теперь ваша очередь слушаться. Это приказ. Рампо, к моему удивлению, тут же кивнул. —Абсолютно ясно. Мы будем образцом дисциплины. Никаких лишних движений. Он незаметно ткнул меня локтем в бок. Я сглотнула протест и кивнула, чувствуя, как горит от бессилия. —Так точно. Фукудзава удовлетворённо хмыкнул. —Хорошо. Теперь к технической части. Дазай, тебе потребуется самое лучшее снаряжение. Сато, это твоя задача. Мы переместились в лабораторию. Воздух пах озоном и паяльной кислотой. Я разложила на столе весь арсенал технической разведки. — Стандартный подкожный микрофон с GPS-маячком, — начала я, показывая на крошечное устройство. — Но для него он будет искать в первую очередь. Поэтому... — я взяла пуговицу с его пальто, которую он заранее отдал мне. — Здесь fibre-optic микрофон. Активируется по голосу. Практически не обнаружим. Я пришивала пуговицу на место, мои пальцы, привыкшие к тончайшей работе с камнями и металлом, легко управлялись с иглой. Рампо в это время вертел в руках другой приборчик. — А это что? Сверхминиатюрная камера? — поинтересовался он. — Датчик витальных показателей, — поправила я. — С передачей данных в реальном времени. Вшивается в подкладку. — Я взяла пальто Дазая и принялась за работу. — Если твой пульс или давление выйдут за критические отметки, или если сигнал пропадёт, это будет сигналом к немедленному вмешательству, несмотря на все приказы. Дазай наблюдал за процессом с ленивым любопытством, как будто это было не его пальто, а чьё-то чужое. —Как много заботы, дорогая соседка. Я тронут. — Мне просто не хочется объяснять Куникиде, почему я позволила тебе разобрать на запчасти, — огрызнулась я, закрепляя последний датчик. — А что для меня? — Рампо протянул руку к столу. — Мне тоже полагается какой-нибудь стильный гаджет? Может, микрофон, встроенный в пачку мармелада? — Для тебя, — я повернулась к нему, — самое сложное задание. Сидеть смирно и не мешать мне работать. Он обиженно надулся, но замолчал. Я закончила с пальто и вручила его Дазаю. — Всё готово. Пуговица-микрофон, датчики в подкладке, маячок в каблуке левого ботинка. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Не делайте ничего глупого. Он надел пальто, и его лицо снова приняло то самое беззаботное выражение шута. —Я? Да я сама осторожность. — Он повернулся к выходу, но на пороге остановился. — О, и... постарайтесь не слушать слишком внимательно. Некоторые мои переговоры могут быть... не для нежных ушей. Он вышел, оставив нас с Рампо в лаборатории, наполненной тихим жужжанием оборудования. Предстоящая операция висела в воздухе тяжёлым, незримым грузом. Мы сделали всё, что могли. Теперь оставалось только ждать. И слушать.

***

В наблюдательной квартире царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием эфира. Мы с Рампо сидели в кромешной тьме, освещённые лишь холодным сиянием мониторов, на которых Дазай с беззаботным видом потягивал виски в баре «Туман». Нервы были натянуты струной. Тишина становилась невыносимой. И именно тогда он решил нанести удар. — Значит, «Рам-по-тян»? — его голос прозвучал в полной тишине нашего укрытия тихо и вкрадчиво. Я не отрывала взгляда от экрана. —Не сейчас,Рампо. — О, напротив, идеальный момент, — он парировал. — Пока наш портовый шут рискует жизнью, нам следует поддерживать остроту ума. Например, анализировать недавно введённые в оборот... классификаторы. — Он сделал паузу для драматизма. — «Ненаглядный», например. Это что, отсылка к моей якобы невыносимой природе или намёк на скрытые желания? Я почувствовала, как тепло разливается по щекам, и была безмерно благодарна темноте. —Это синоним к«человеку, который сейчас рискует быть придушенным собственной приставучестью». — А как насчёт «маленький гений»? — он продолжил, и я услышала в его голосе довольную ухмылку. — Это комплимент моему интеллекту или намёк на тот самый «статистически незначительный» параметр роста? Вот тут я не выдержала и резко повернулась к нему, отключив на мгновение свой микрофон. —Если ты не замолчишь,я придумаю тебе прозвище куда обиднее. Например, «трещотка на мармеладной диете». Он тут же отключил свой микрофон, и его силуэт приподнялся в кресле. —О, пытаешься контратаковать? Слабовато, Акасуки. Ожидал большего от твоего изощрённого ума. — Его шёпот был полон вызова. — «Акасуки»? — я фыркнула. — Уж больно официально для человека, который полчаса назад чуть не рыдал у меня на плече от пережитого ужаса. Он аж подпрыгнул на месте. —Я не рыдал! У меня был... острый приступ соматизированного стресса! И с твоим плечом мне просто повезло с эргономикой! — Конечно, конечно, — я ядовито улыбнулась, хотя он вряд ли мог это разглядеть. — Эргономика. А тот факт, что ты потом полчаса не отпускал мою руку — это что, проверка тактильных ощущений? Он замолчал. Во тьме я услышала, как он слегка поперхнулся. Прямое попадание. — У тебя... у тебя просто удобная рука, — пробормотал он, сдавленно. — Хороший захват. Ничего личного. Я понимала, что нужно действовать решительнее, иначе он не отстанет. Вдохнув поглубже, я произнесла самым ровным, почти безразличным тоном: —Знаешь,а ведь у меня в кармане лежит тот самый кусочек обсидиана с алой прожилкой. Мамин камень. Тот самый, что она дала мне в ночь пожара. Я сделала паузу, давая словам просочиться в его сознание. —И я прекрасно помню,как ты разглядывал его в тот день в мастерской. Твои пальцы так и дрожали, когда ты его взял. Думал, я не заметила? Воцарилась абсолютная тишина. Даже его дыхание замерло. Я сумела застать его врасплох, тронув ту самую, запретную струну — моё прошлое, на которое он всегда натыкался, как на стеклянную стену. — Я... — он попытался что-то сказать, но голос сорвался. — Я просто... интересовался минералогией. — Разумеется, — согласилась я, включая свой микрофон и возвращаясь к мониторам. — Как и я сейчас интересуюсь показаниями датчиков Дазая. Так что давай сосредоточимся на работе, Рам-по-тян? Он не ответил. Я краем глаза видела, как он медленно, почти обмякнув, опустился в кресло. Его силуэт казался меньше обычного. На этот раз я нашла верный ключ. Грубый, жёсткий, но эффективный. В этот момент в наших наушниках раздался голос Ацуси, полный напряжения: —Рампо-сан, Сато-сан! В баре появился неопознанный. Держит курс на Дазая-сан! Вся наша дурацкая перепадка мгновенно испарилась. Мы оба разом наклонились к экранам, снова став оперативниками. На мониторе высокая фигура в длинном пальто занимала место рядом с Дазаем. Достоевский. — Всем внимание, — тихо сказала я в микрофон, и мой голос снова стал твёрдым и собранным. — Контакт состоялся. Запись начата. Рампо молча кивнул, его пальцы уже летали по клавиатуре, запуская программы анализа. Но в уголке его глаза читалась та самая, знакомая мне уязвимость. Я добилась своего — заставила его замолчать. Почему же тогда на душе было так гадко? Бар «Туман» преобразился. С появлением Достоевского воздух в кадре словно сгустился. Дазай, однако, казался невозмутимым. Он повернулся к новому соседу с ленивой улыбкой. «Простите, не подскажете, какой сорт виски здесь предпочитают люди с... тонким вкусом?» — его голос в наушниках звучал томно и игриво. Достоевский повернул к нему голову. Его лицо на мониторе было маской спокойствия. «Люди с тонким вкусом, как правило, предпочитают не напитки, а беседу, господин Дазай. А вы, судя по всему, ценитель и того, и другого.» «О, он знает его имя,» — я отключила микрофон и толкнула Рампо локтем. «Значит, уже провёл своё расследование. Неплохо для приманки.» Рампо, не отрывая взгляда от экрана, фыркнул и тоже отключился. «Превосходно. Теперь он будет читать ему лекции о экзистенциальном ужасе. Я бы на его месте потребовал двойную оплату за моральный ущерб.» На мониторе Дазай лишь рассмеялся в ответ, легкомысленно помахивая бокалом. «О, меня легко узнать. Я тот, кто всегда оказывается не в том месте и не в то время. Порой кажется, это моя сверхспособность.» «Или преднамеренная стратегия,» — парировал Достоевский. Его бархатный голос был обманчиво мягок. «Слиться с хаосом, чтобы направлять его в нужное русло. Очень... нигилистично.» «Ага, слушай, как он тебя цитирует,» — я не удержалась от колкости. «Прямо твой брат по разуму. Может, тебе тоже туда спуститься, пообщаться с «коллегой»?» Рампо скривился. «Пожалуйста. У меня аллергия на бороды и пафос. И, между прочим, мой нигилизм куда более изящный. Он с мармеладным послевкусием.» Тем временем Дазай парировал с лёгкостью фехтовальщика: «Нигилизм — это так скучно. Я просто предпочитаю смотреть на мир как на сложную, но увлекательную шахматную партию.» «Внимание,» — голос Ацуси прозвучал у нас в ушах. «Показатели Дазая-сана стабильны. Сердцебиение 65 ударов в минуту. Дыхание ровное.» «Вот видишь?» — я снова толкнула Рампо. «А ты панику разводил. Он даже вспотеть не успел.» «Это не паника, а профессиональная обеспокоенность!» — огрызнулся он. «И перестань меня пихать. Я хрупкий.» На экране Достоевский склонил голову. «Интересная аналогия. Но в шахматах есть правила. А в нашем мире... разве они не устарели?» «О, начинается,» — пробормотал Рампо, снова включая микрофон. «Стандартный приём — предложить нарушить табу. Сейчас посмотрим, как наш шут будет выкручиваться.» Но Дазай не стал выкручиваться. Он принял вызов. «Правила... Они как старые семейные реликвии. Иногда их приходится... переоценивать.» «Блестяще!» — я не удержалась от восхищённого шёпота, снова отключив связь. «Он не отрицает, он соглашается, но на своих условиях. Словно играет в покер.» Рампо скептически хмыкнул. «Пока что он лишь повторяет его тезисы. Надо посмотреть, что будет, когда речь зайдёт о конкретике.» Конкретика не заставила себя ждать. Достоевский положил на стойку визитную карточку. «Подумайте. Иногда один неверный ход может проиграть всю партию.» Он встал и вышел. Дазай медленно поднял карточку. Его рука была абсолютно твёрдой. «Миссия завершена,» — я сообщила в эфир, включая микрофон. «Контакт установлен. Приманка сработала.» Рампо откинулся в кресле, смотря на потолок. - И чего мы добились? Он получил визитку с номером телефона. Великое достижение. -Он получил не просто номер, — поправила я его, глядя на застывшее изображение Дазая, изучающего карточку. Он получил начало диалога. А Диалог — это всегда дорога с двусторонним движением. Я посмотрела на Рампо и нашла его взгляд. В его глазах читалось то же, что и у меня — тревожное, колючее любопытство. Мы зацепили монстра на крючок. Теперь предстояло самое сложное — вытащить его, не сорвавшись в бездну самим. Мы молча собирали оборудование в гулкой пустоте разгромленной квартиры. Рампо копошился с кабелями с таким видом, будто разбирал бомбу, а не аудио-интерфейс. Тишина давила, и я решила её нарушить, вернувшись к нашему привычному ритуалу — словесной дуэли. — Ладно, признавайся, — начала я, упаковывая направленный микрофон. — Составляешь каталог? «Коллекция кличек для одной конкретной Акасуки, том первый». Он не поднял головы, но я увидела, как вздрогнули его плечи. —Это не клички. Это последовательная классификация на основе поступающих данных. Научный подход. — Научный? — я фыркнула. — «Дылда» — это что, по твоей научной методологии, биометрический параметр? — Рост 170 сантиметров при моих 168 — это статистически значимое отклонение от нормы в рамках нашего... оперативного взаимодействия, — он парировал, наконец глядя на меня. В его глазах плясали знакомые чёртики. — «Дылда» — это краткое и ёмкое описание данного феномена. — Понятно. А «Хозяйка»? Это потому что я разрешила тебе жить в моём доме и даже не придушила тебя во сне за то, что ты съел мой запас дорогого чая? — «Хозяйка» — это констатация факта управления определёнными ресурсами, включая, но не ограничиваясь, жилплощадью, запасами мармелада и, что более важно, моим душевным спокойствием, которое ты регулярно нарушаешь. Я не могла не рассмеяться. —О, прости, великий гений, что своим существованием тревожу твой хрупкий внутренний мир! А «Властительница ползучих»? Это твои попытки быть поэтичным? — Это точное, хотя и упрощённое для твоего понимания, описание твоей способности, — он сказал это с таким апломбом, будто читал лекцию. — Я мог бы назвать тебя «Королевой Формикадей», но, полагаю, это было бы чересчур даже для моего утончённого вкуса. Я покачала головой, собирая в кучу провода. —И что же случилось со всей этой... классификацией? Почему теперь я «Акасуки»? Надоело фантазировать? Решил, что пора называть вещи своими именами? Он замолчал. По-настоящему. Не для того, чтобы придумать колкий ответ, а потому что задумался. Это было заметно по тому, как его пальцы перестали теребить край планшета. — «Дылда», «Хозяйка»... это были внешние наблюдаемые параметры, — начал он медленно, подбирая слова. — Как цвет или форма. «Акасуки»... — он сделал паузу, и в его голосе пропала привычная насмешка, — ...это не параметр. Это... интегральная характеристика. Сумма всех предыдущих переменных плюс некая... «Х». Я остановилась, смотря на него. Он говорил на своём языке цифр и формул, но смысл был кристально ясен. — «Х»? — переспросила я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела. — Это что, та самая «нерешенная переменная»? Та, что с обсидианом в руке и русским именем, которое ты так и не научился выговаривать? Он не стал отрицать. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде была та самая, всепоглощающая жажда гения — разобрать, понять, решить. — Она не «нерешенная», — поправил он с лёгким намёком на раздражение, как если бы я усомнилась в его методах. — Она... константа. Постоянная величина, которая влияет на всё уравнение, но не может быть изменена. Её можно только принять. Как закон природы. Воздух в пыльной комнате вдруг стал густым. Он не требовал, чтобы я была Ксенией. Он... признавал её существование. Как неотъемлемую часть меня. Как данность. Я чувствовала, как по щекам разливается тепло. Чёрт возьми, этот невыносимый человек умудрился смутить меня, используя дифференциальные уравнения! — Ладно, — сказала я, отворачиваясь и делая вид, что снова копаюсь в сумке, чтобы скрыть румянец. — Пять-один в твою пользу. Ты меня смутил. Поздравляю. Он тут же воспрял духом, и его надменность вернулась в удвоенном размере. —Пять-один? Всего лишь? Я только что провёл блестящий анализ твоей сущности с помощью высшей математики, а ты говоришь «пять-один»? Я требую как минимум семь-ноль! — Пять-один, — твёрдо повторила я, поворачиваясь к нему с самой ядовитой улыбкой. — Но у меня всё равно пять. Потому что, в отличие от тебя, я не краснею, как переспевший помидор, когда кто-то упоминает, что я... — я сделала драматическую паузу, — ...«интегральная характеристика». Он аж подпрыгнул на месте, и его уши моментально стали цвета того самого помидора. —Я не краснею! Это... прилив крови к голове от умственного напряжения! — Конечно, конечно, — я протянула ему его рюкзак. — Держи своё «умственное напряжение». А теперь пошли. Мне нужно восстанавливать стратегические запасы мармелада, которые кто-то уничтожил во время нашего «научного» наблюдения. Он схватил рюкзак, всё ещё бормоча что-то о «неблагодарных объектах исследования» и «заниженных баллах». Но, выходя из квартиры, он на мгновение встретился со мной взглядом, и в его глазах я прочитала не досаду, а странное, почти торжествующее удовлетворение. Он выиграл этот раунд. Он заставил меня смутиться. Но я была права — у меня всё равно оставалось пять. Потому что, каким бы гениальным он ни был, он всё ещё был тем, кто краснел от её слов. А это, как она считала, была самая важная победа. Вернувшись в Агентство, мы застали там атмосферу, которую можно было резать ножом. Дазай уже был в кабинете Фукудзавы, и сквозь закрытую дверь доносились ровные, лишённые эмоций голоса. Остальные сотрудники пытались делать вид, что работают, но напряжение витало в воздухе. Куникида что-то яростно печатал, с такой силой ударяя по клавишам, будто это были лица врагов Агентства. Ацуси безуспешно пытался заварить чай, рассыпав заварку на пол, а Кёка, сидя в углу, с таким сосредоточенным видом чистила уже и без того сияющий клинок, что это выглядело подозрительно. — Ну что, — раздался у меня за спиной голос Рампо, — похоже, наш портовый Казанова уже делится впечатлениями. Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, и с ленивым интересом наблюдал за суетой вокруг. — Не завидуй, — огрызнулась я. — Тебе тоже досталась интересная роль — подслушивать чужие разговоры в тёмной комнате. — Я не подслушивал, я вёл стратегическое наблюдение, — поправил он с достоинством. — И, между прочим, именно мои наблюдения позволили нам собрать ценнейшие данные. — Какие ещё данные? — не удержалась я от вопроса. — besides того, что ты узнал о моих «интегральных характеристиках»? Он фыркнул, но в его глазах мелькнула искорка азарта. —Помимо очевидного? Например, то, что наш уважаемый коллега Достоевский, оказывается, носит часы Patek Philippe выпуска 1937 года. Довольно неожиданный выбор для человека, проповедующего аскезу и презрение к материальному. Я удивлённо подняла бровь. —Ты разглядел марку часов через камеру наблюдения в затемнённом баре? — Не я, — он с лёгким презрением мотнул головой в сторону своего планшета. — Алгоритм улучшения изображения, который я написал прошлой ночью, пока ты храпела. — Я не храплю! — Ага, конечно, — он усмехнулся. — В любом случае, это интересная деталь. Высокохудожественный вкус, совмещённый с показным пренебрежением к роскоши. Противоречие. А там, где есть противоречие... — ...там есть слабость, — закончила я за него. В этот момент дверь кабинета Фукудзавы открылась, и оттуда вышел Дазай. На его лице не было ни тени обычной легкомысленности. Он выглядел... задумчивым. Почти серьёзным. — Ну что, — обратился к нему Рампо, — получил предложение, от которого не смог отказаться? Дазай остановился, медленно поворачивая в пальцах ту самую визитную карточку. —О, предложений было несколько. И все они были... многозначительны. — И? — не выдержала я. — И... — он поднял на нас взгляд, и в его глазах я увидела то, что видела лишь пару раз за всё время знакомства — холодную, безжалостную ясность. — Он не предлагал мне присоединиться к нему. Он предложил... игру. — Игру? — переспросил Рампо, и всё его внимание было теперь приковано к Дазаю. — Ммм, — Дазай кивнул, на его губах снова появилась тень улыбки, но на этот раз она была лишена всякого веселья. — Похожую на шахматы. Только с живыми фигурами. И с одним интересным условием. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. —Он хочет, чтобы в игре участвовала «та самая женщина с камнем». Его слова. Лёд пробежал у меня по спине. Он знал. Он не просто знал о моём существовании — он связывал меня с «Ожерельем». С камнем. Рампо тут же потерял весь свой интерес к часам и алгоритмам. Он выпрямился, и его взгляд стал острым, как бритва. —Объясни. — Он сказал, что «архитектура нового мира требует не только грубой силы, но и тонкого инструмента». И что он слышал о... «редком даре» одной из сотрудниц Агентства, — Дазай смотрел прямо на меня. — О даре чувствовать камень и металл. О даре, который когда-то принадлежал её матери. Тишина в операционном зале стала абсолютной. Даже Куникида перестал стучать по клавиатуре. — Он... — я с трудом выдавила из себя, — ...он знает о моей матери? — О, он знает многое, — тихо сказал Дазай. — И, похоже, он знает, что «Ожерелье» — это не просто оружие. Это нечто большее. И он считает, что ты — ключ к его настоящей силе. Я почувствовала, как потемнело в глазах. Пол подо мной будто поплыл. Годы, которые я потратила на то, чтобы спрятать своё прошлое, все эти предосторожности — и вот он, незнакомец из другого мира, вскрыл всё это одним точным ударом. — Спокойно, Акасуки. Я почувствовала лёгкое прикосновение к своему локтю. Рампо стоял рядом, его пальцы едва касались моего рукава, но это прикосновение было удивительно твёрдым. — Он не знает всего, — продолжил Рампо, его голос был низким и собранным, обращаясь ко мне, но его взгляд был прикован к Дазаю. — Он знает ровно столько, сколько хочет, чтобы мы знали, что он знает. Это провокация. Он пытается вывести тебя из равновесия. Заставить действовать иррационально. — Браво, коллега, — Дазай медленно похлопал. — Именно. Это приглашение. Не на дуэль, а... на танец. Где каждый шаг — это намёк, а каждый взгляд — угроза. — На какой танец? — спросила я, заставляя свой голос звучать твёрдо. — На тот, где ставка — «Ожерелье», — ответил Дазай. — И, судя по всему, ты — как королева на шахматной доске. Та, которую нужно заполучить любой ценой. Или... уничтожить, если заполучить не удастся. В голове у меня пронеслись обрывки воспоминаний — мамины руки, работающие над чертежами, её голос, тихо напевающий что-то, запах металла и масла в её мастерской. И потом — огонь. Крики. Холодный обсидиан в моей руке. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Страх отступил, сменившись холодной, знакомой яростью. Он посмел прикоснуться к этому. К самым святым, самым больным воспоминаниям. — Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, металлическим. — Если он хочет танца, он его получит. Я посмотрела на Рампо, затем на Дазая. —Но мы будем танцевать по нашим правилам. И мы будем вести. Рампо изучающе смотрел на меня, и в его глазах я увидела не тревогу, а... одобрение. — Логично, — произнёс он. — Но для начала... — он повернулся к Ацуси, который всё это время замер у чайника с растерянным видом, — ...мне нужен чай. Крепкий. И, — он добавил, бросая на меня быстрый взгляд, — ...мармелад. Это необходимо для мозговой активности. Уголки моих губ дрогнули. Даже в самый драматичный момент он не мог без своего сахара. — Ладно, — вздохнула я. — Но только один. Остальные ты получишь после того, как придумаешь, как обыграть русского философа в его же игре. — Пф, — он махнул рукой, как будто это была пустяковая задача. — Уже придумал. Примерно семь вариантов. Но сначала — чай. И, повернувшись, он направился к своему столу, оставив меня стоять в центре операционного зала, с сжатыми кулаками и странным чувством уверенности. У нас был враг, который знал слишком много. Но у нас было и наше оружие — мой гений, который даже в апокалипсисе не забывал о мармеладе, и наша команда. И этого, я чувствовала, будет достаточно.