Часть 39 Двойная игра

Возвращение в Агентство было похоже на попадание в развороченный муравейник. В операционном зале царил хаос. Ёсано, с лицом, застывшим в маске холодной ярости, накладывала шину на руку Ацуси. Мальчик был бледен как полотно, но пытался улыбаться, что получалось у него жутковато. Кёка, стоя рядом, сжимала рукоять своего кинжала так, что костяшки пальцев побелели. — Что случилось? — мой голос прозвучал резко, разрезая гулкую тревогу. — Засада, — сквозь стиснутые зубы проговорила Ёсано, не отрываясь от работы. — Наглые твари подстроили взрыв на том складе, куда он пошёл проверить «анонимный сигнал». Чудом отделался переломом и сотрясением. Лёд пробежал по моей спине. Они били по самому уязвимому — по юному, не до конца оперившемуся члену команды. Предупреждение было более чем ясным. В этот момент из кабинета Фукудзавы вышел Дазай. Его лицо было странно пустым, что всегда было худшим признаком. — Они знали, что он пойдёт, — произнёс он тихо, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Это был чётко рассчитанный удар. Проверка наших реакций. И приглашение. — Приглашение куда? — спросила я, чувствуя, как сжимаются кулаки. — На следующий уровень игры, — в разговор вступил Рампо. Он сидел за своим столом, заваленным теперь не только бумагами, но и схемами, и смотрел на экран с таким напряжённым вниманием, что, казалось, мог прожечь его взглядом. — Они нейтрализовали одного из наших сканеров. Теперь им нужно проверить, как мы перераспределим ресурсы. И... — он перевёл на меня тяжёлый взгляд, — ...протестировать нашу главную «сенсорную систему». Фукудзава, появившийся в дверях своего кабинета, кивнул. Его лицо было высечено из гранита. — Сато. У нас есть данные о возможном месте следующего «контакта» — старый химический завод на окраине. Но после случившегося с Ацуси мы не можем рисковать людьми на очном наблюдении. Всё, что у нас есть — это спутниковые снимки и городские камеры. Этого недостаточно. Я понимала, к чему он клонит. Они хотели, чтобы я снова пошла на разведку. Одна. Пока все силы будут сосредоточены на обеспечении безопасности Агентства и анализе атаки на Ацуси. — Я справлюсь, — сказала я твёрдо, прежде чем он успел закончить. — Я знаю, — Фукудзава посмотрел на меня с той самой смесью доверия и суровой необходимости, которая заставляла выпрямляться плечи. — Но на этот раз — только разведка. Никаких контактов. Ты — наши глаза и уши. Ничего больше. Рампо встал из-за стола и подошёл ко мне. В руках он держал новый, усовершенствованный коммуникатор. — Канал будет шифрованным, — сказал он, вкладывая устройство мне в ладонь. Его пальцы были холодными. — И я буду на связи. Всегда. Если почувствуешь хоть малейший намёк на его присутствие... любое изменение в паттернах... отходи немедленно. В его глазах не было ни намёка на обычную иронию. Только чистая, неразбавленная тревога. Он не просил быть осторожной ради миссии. Он просил ради себя. Я кивнула, пряча коммуникатор во внутренний карман.—Только разведка. Никаких провокаций.

***

Заброшенный химический завод «Кагане» встретил меня гнетущей тишиной, нарушаемой лишь скрипом ржавых металлоконструкций на ветру и шорохом моих шагов по битому стеклу. Воздух был густым и горьким, пахнущим окисленным металлом и старыми химикатами. Я нашла укрытие на втором этаже разрушенной лаборатории, откуда открывался вид на большую часть территории. Закрыв глаза, я снова отпустила сознание в знакомый поток. На этот раз я была осторожнее, тоньше. Я не искала чужие сети — я слушала сам завод, его естественных, мелких обитателей. Крысы, бегущие по трубам. Пауки, ткущие паутину в углах. Мухи, роящиеся над чем-то протухшим. Час прошёл в напряжённом безмолвии. Ничего подозрительного. Никаких следов недавнего присутствия человека. — Видишь что-нибудь? — тихий голос Рампо в коммуникаторе звучал приглушённо, но чётко. — Ничего, — так же тихо ответила я. — Только крысы и пыль. Место чистое. — Слишком чистое, — послышалась его ответная реплика. — Для заброшенного завода на окраине здесь подозрительно мало следов вандализма и бомжей. Продолжай наблюдение. Ещё полчаса. Солнце начало клониться к горизонту, отбрасывая длинные, искажённые тени от ржавых каркасов. И тут я почувствовала это. Не присутствие. Отсутствие. В дальнем углу цеха, куда почти не проникал свет, внезапно затихли все звуки жизни. Не стало слышно ни скребущихся когтей, ни жужжания мух. Образовалась крошечная, но абсолютно стерильная зона. Как раз такого размера, чтобы там мог стоять человек. — Рампо, — прошептала я. — Тихий сектор в северо-восточном углу главного цеха. Только что образовался. — Вижу на тепловизоре, — немедленно последовал ответ. Его голос стал резким, собранным. — Еле заметная аномалия. Похоже на систему активного камуфляжа. Не приближайся. Я и не собиралась. Вместо этого я приказала нескольким паукам-скакунам, самым незаметным из моих агентов, занять позиции на потолке над этой зоной. Они не могли видеть сквозь камуфляж, но могли стать моими датчиками движения. И тут из зоны тишины на пол выкатился небольшой металлический шар. Он был идеально гладким, без каких-либо опознавательных знаков. Шар прокатился несколько метров и замер. — Предмет на полу, — доложила я, чувствуя, как учащается пульс. — Металлический шар. Неизвестного назначения. — Ничего не трогай, — голос Рампо был жёстким, как сталь. — Это может быть всё что угодно — от взрывчатки до устройства слежения. Шар лежал неподвижно. Минуту. Две. А потом... он тихо щёлкнул, и из него выдвинулся тонкий, как игла, стержень с прикреплённым к нему маленьким, свёрнутым в трубочку листком бумаги. Послание. Физическое, осязаемое. Оставленное здесь специально для того, кто сможет его найти. Для меня. — Он оставил записку, — сказала я, и мои собственные слова показались мне нереальными. — Выходи оттуда, Акасуки. Сейчас же. Но я уже отдавала мысленный приказ одному из муравьёв-древоточцев, чьи мощные челюсти могли справиться с бумагой. Насекомое спустилось по стене, подобралось к шару и, аккуратно перекусив тонкую нить, удерживающую свёрток, потащило его в мою сторону. — Я достаю его, — сообщила я, следя за продвижением своего агента. — Без прямого контакта. Рампо что-то пробормотал на другом конце, что прозвучало как сдержанное ругательство, но не стал спорить. Через минуту свёрток лежал у меня в ладони. Я развернула его. На обычной белой бумаге, выведенным чётким, почти каллиграфическим почерком, было написано всего три слова: «Жду на балу.» И ниже, ещё более изящным шрифтом: «Приходи в том, что найдёшь дома.» Лёд пробежал по моей коже. Он не только знал, что я здесь. Он знал, где я живу. И он оставил мне... костюм для бала? — Акасуки? — голос Рампо в коммуникаторе прозвучал тревожно. — Что там? — Он... пригласил меня на бал, — медленно проговорила я, всё ещё не веря своим глазам. — И оставил мне платье. У нас дома. На той стороне воцарилась мёртвая тишина, а затем раздался оглушительный, яростный стук клавиатуры. — Всем командам! Немедленная эвакуация Сато с позиции! Группа по обезвреживанию — на её квартиру! — его голос гремел так, что у меня в ухе затрещало. — Он не играет в шахматы, чёрт возьми, он ставит оперу! Пока я отступала с завода, чувствуя на спине невидимый взгляд из той самой стерильной зоны, в голове у меня стучала лишь одна мысль. Ацуси пострадал не просто так. Это был тактический ход, чтобы отвлечь внимание, пока противник готовил свой главный удар — изысканный, театральный и безжалостно точный. Игра действительно вышла на новый уровень. И моё платье, похоже, уже ждало меня дома.Конечно! Вот полностью переработанная и расширенная версия сцены.

***

Возвращение в Агентство после вылазки на завод «Кагане» напоминало попадание в эпицентр стихийного бедствия, спровоцированного одним-единственным, невероятно изысканнымк предметом гардероба. Платье. Оно не просто висело на стойке для вешалок в центре операционного зала — оно парило там, как призрак из другого, более гламурного и безумного измерения. И оно было… голубым. Не просто голубым, а того самого холодного, ледяного оттенка, который почти в точности совпадал с цветом моих глаз. Это не могло быть случайностью. Это было послание, сшитое из шелка и сарказма. Струящийся шифон переливался под люминесцентными лампами, словно покрытый инеем. Фасон был одновременно и скромным, и вызывающе откровенным — длинные рукава, закрывающие руки до запястий, контрастировали с глубоким вырезом-каре, обнажающим ключицы и верх груди, и разрезом на тонкой юбке, обещавшим при каждом шаге открыть длину ноги. Оно было идеально скроено, безупречно пошито и абсолютно лишено каких-либо ярлыков. Настоящее оружие массового поражения, замаскированное под вечерний наряд. БУРЯ В СТАКАНЕ ВОДЫ И ВОЛНЫ ШЕЛКА Вокруг этого голубого апокалипсиса кипели нешуточные страсти, разделив коллектив на два непримиримых лагеря. Воздух в операционном зале был густым и тяжелым, словно перед грозой, и виной тому был не предстоящий бой с могущественным врагом, а безмолвно висящий на вешалке предмет женского гардероба. ЛАГЕРЬ ВОЗМУЩЁННЫХ РАЦИОНАЛИСТОВ Во главе, разумеется, стоял Куникида. Он застыл перед платьем, как перед личным оскорблением, врученным ему самой вселенной. Его лицо выражало такую степень морального падения, будто перед ним было не платье, а воплощение всех семи смертных грехов сразу. — Это абсолютно неприемлемо! — гремел он, размахивая своим «Идеалом» так, что страницы хлопали, словно отчаявшиеся птицы. — Открытая и циничная провокация! Надевать это — всё равно что добровольно надеть на себя ярмо и пойти на заклание, расписавшись в собственном бессилии! Мой «Идеал» не допускает и тени подобного… театрального позёрства! Это покушение на нашу профессиональную неприкосновенность, на саму суть того, что значит быть детективом! Рядом с ним, бледный и растерянный, маялся Ацуси. Он старался смотреть куда угодно — на потолок, на свои тапочки, на экран компьютера, — только не на вызывающий голубой шелк, от которого, казалось, исходило почти физическое излучение. Его собственная неловкость была таким же ярким пятном в помещении, как и само платье. — Оно… очень… э-э-э… нарядное, — выдавил он наконец, краснея до корней волос. — И… открытое. Слишком открытое для… для операции. Совершенно непрактично! В таком невозможно даже нормально присесть, не говоря уже о том, чтобы бегать или уворачиваться! А этот разрез… он же до бедра! Это же просто небезопасно! — Полностью согласен! — подхватил Кэндзи, появившийся из nowhere с охапкой морковок для своего кролика. — В таком разве что на сельский праздник урожая плясать! Для серьёзных дел — шлейф запутается, в рукавах движения скованы! И цвет… Слишком бледный, на фоне ночного неба как мишень выделяться будет! Настоящий охотник должен сливаться с окружающей средой, а не сиять в ней, как новогодняя ёлка! ЛАГЕРЬ ЭСТЕТОВ-ЦИНИКОВ И РОМАНТИКОВ Противовесом им выступала группа, чей вердикт был куда более благосклонным, хоть и не менее язвительным. — О, не драматизируйте, коллега, — флегматично заметил Дазай, развалившись в кресле с видом человека, пришедшего на бесплатное представление в театре абсурда. — На мой взгляд, в нашей работе давно не хватает элемента изящной театральности. И, должен признать, у нашего русского друга… безупречный вкус. Этот холодный голубой… он словно говорит: «Я — лёд, который можно растопить лишь смертью». Настоящее вдохновение для двойного самоубийства с элементами высокой моды! — Он томно вздохнул, приложив руку к сердцу. — Я бы с радостью составил вам компанию в таких прекрасных одеяниях на тот свет. Это придало бы нашему уходу столько стиля и грации! Но настоящим сюрпризом стала Наоми Танидзаки. Она, обычно витавшая в облаках и видевшая романтику в каждом жесте своего брата, на этот раз встала в оппозицию к общепринятому мнению с неожиданной твердостью. — О, Дзюнъитиро, какой же ты непрактичный! — воскликнула она, буквально вклиниваясь между братом и объектом его ненависти. — Ты смотришь на это, как на униформу для полеых работ! Это же произведение искусства! Посмотрите все! — Она обвела зал восторженным взглядом. — Он сам выбрал для Сато-сан платье! И цвет… он идеально совпадает с цветом её глаз! Какое внимание к деталям! Какая глубокая, почти поэтичная наблюдательность! — Внимание к деталям? — Куникида фыркнул с таким презрением, будто она предложила ему съесть свой блокнот. — Это называется сталкинг, Наоми-сан! Циничная, выверенная провокация! Он демонстрирует, что знает о ней всё, вплоть до оттенка её радужной оболочки! — Но посмотрите на этот крой! — Наоми, не сдаваясь, восторженно провела рукой по воздуху, очерчивая силуэт платья, не прикасаясь к нему, словно перед ней витал святой дух высокой моды. — Это же работа мастера! Такие платья не покупают в магазине — их шьют на заказ, по индивидуальным меркам! Это же очевидно даже мне! — Именно это меня и беспокоит! — парировал Куникида, его голос достиг такой высоты, что, казалось, вот-вот лопнут стекла в окнах. — Он не просто купил платье — он снял мерки! Каким образом? Это тотальное, бесцеремонное вторжение в частную жизнь! Это нарушение всех возможных границ! — А может, он просто обладает безупречным вкусом и глазомером? — Наоми подбоченилась, ее глаза сверкали азартом спорщицы. — Некоторые мужчины способны оценить женскую красоту без всяких измерительных лент! Это дар! Это… это высшая форма комплимента! — Это не о красоте, это о контроле! О манипуляции! — Это о том, чтобы сделать женщину королевой бала! Чтобы она чувствовала себя особенной и прекрасной, даже если бал устраивает… ну, несколько эксцентричный поклонник! Единственной, кто оценил платье без иронии и подтекста, была Кёка. Она стояла рядом, не отрывая широких фиолетовых глаз от переливов ткани. —Оно красивое, — тихо, но твёрдо констатировала она. — Как лезвие клинка в лунном свете. Острое и чистое. Оно… подходит вам. Ёсано Акико подошла к платью с профессиональным, оценивающим взглядом хирурга, вскрывающего труп. — С медицинской и эстетической точки зрения — безупречно, — отчеканила она, склонив голову набок. — Ткань дорогая, дышащая, не вызовет раздражения даже при длительном ношении. Крой подчёркивает достоинства фигуры — линию талии, бёдра, длину ног, при этом не стесняя движений. Цвет… — её взгляд скользнул по моим глазам, — …подобран с провокационной, почти пугающей точностью. Он не просто оттеняет ваши глаза, он делает их центром всего образа, ещё более… пронзительными, почти сверхъестественными. С точки зрения тактики, — она резко повернулась ко мне, и её взгляд стал острым, как скальпель, — …это чистейшей воды идиотизм. Ходить в этом на встречу с врагом — всё равно что привязать к себе мишень с неоновой надписью «Стреляйте сюда, я в шелках». Вы будете привлекать внимание каждого человека в радиусе километра. НЕЙТРАЛИТЕТ И БУРЯ В ЧАШКЕ ЧАЯ Единственным, кто сохранял гробовое молчание, был Рампо. Он сидел за своим столом, отгороженный от всего баррикадой из бумаг, пустых чашек и обёрток от мармелада, и уставился на платье с таким видом, будто это была не одежда, а сложнейшая система дифференциальных уравнений, от решения которой зависела судьба галактики. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую ниточку, а в глазах бушевала настоящая интеллектуальная буря. Он не видел ни красоты, ни провокации — он видел логику. Ход противника. И этот ход приводил его в ярость. — Он измерил тебя, — наконец прошипел он, сжимая в руке пустую упаковку от мармелада так, что она хрустнула. — С точностью до миллиметра. Длина от плеча до запястья… Глубина выреза… Соотношение талии и бёдер… Угол наклона плеч… Это… это оскорбление точных наук! Алгоритмическое безумие! Он превратил живого человека в набор антропометрических данных! — Может, он просто угадал? — предположила я, чувствуя, как тотально всё равно и хочется в кровать. — Или взял стандартный размер? Может, ему просто повезло? — НЕ-ВОЗ-МОЖНО! — он почти взвизгнул, вскакивая с места и опрокидывая стопку бумаг. — Здесь учтены даже эти твои предательские два сантиметра роста! И изгиб спины! И то, как ты держишь плечи! Это не угадывание, это… это цифровой слепок! Наглое, бесцеремонное вторжение в личное пространство с помощью портняжного искусства! Это высшая форма хакерской атаки — взлом не компьютера, а самого тела! ВМЕШАТЕЛЬСТВО ВЫСШЕЙ ИНСТАНЦИИ Именно в этот момент в зал вошёл Фукудзава. Он остановился на пороге, и его пронзительный, тяжёлый взгляд медленно обвёл помещение, задерживаясь на каждом из нас, и, наконец, упал на виновницу торжества — голубое платье. Его лицо, обычно непроницаемое, как скала, исказила гримаса крайнего, глубочайшего недоумения, смешанного с нарастающим, леденящим душу неодобрением. Казалось, он видел перед собой не предмет одежды, а воплощение всего хаоса и непредсказуемости, с которыми ему приходилось бороться как директору. — Объясните, — его низкий, властный голос, привыкший к повиновению, прорезал гул споров, как нож масло, заставив всех разом замолчать. — Почему в моём операционном зале, в сердце Вооружённого Детективного Агентства, где должны решаться вопросы жизни и смерти города, проходит… показ мод? И кто этот таинственный покровитель, взявший на себя смелость и, я бы сказал, наглость, одевать моих сотрудников, как кукол для своих непонятных игр? Куникида, воспользовавшись моментом, обрушился на директора с потоком возмущения, жестикулируя так, будто отбивался от невидимых врагов: —Фукудзава-сан! Это совершенно неприемлемая ситуация! Он не только проник в жилище сотрудника, демонстрируя нашу уязвимость, он ещё и… и нарушил все мыслимые и немыслимые нормы служебной этики и профессиональной субординации этим… этим тряпьем! Мы должны немедленно его уничтожить, как источник морального разложения и тактической угрозы! — Уничтожить произведение искусства? — возмутился Дазай, снова падая в кресло с трагическим видом. — Да это же вандализм, директор! Настоящее преступление против прекрасного! Вы только вдумайтесь — такое платье! Такой цвет! Это же… — Это необходимость! — перебил его Куникида. — Это не платье, это троянский конь, замаскированный под вечерний наряд! — О, Фукудзава-сан, не слушайте его! — Наоми, воспользовавшись паузой, подскочила к директору, ее глаза сияли неподдельным энтузиазмом. — Это же прекрасная возможность! Мы можем использовать этот подарок в своих целях! Это же вызов, который мы должны принять с достоинством! — Использовать? — Куникида смотрел на нее с таким ужасом, будто она предложила заключить пакт с дьяволом. — Вы предлагаете играть в его игры? Надеть это… это послание из психиатрической лечебницы? — А почему нет? — Наоми улыбнулась, подбоченясь. — Если противник предлагает танец, нужно танцевать лучше него! Показать ему, что мы не только сильнее, но и стильнее! Что мы можем принять его вызов и победить его на его же поле! Фукудзава слушал этот раздираемый противоречиями хор, и тень усталости легла на его лицо. Он посмотрел на платье, потом на меня, потом снова на платье. Казалось, он взвешивал что-то очень тяжелое. — И что вы предлагаете, Танидзаки? — спросил он Наоми, и в его голосе прозвучала нехарактерная нота любопытства. — Танцевать с волком, надев овечью шкуру, которую он сам и предоставил? — Нет! — воскликнула Наоми. — Танцевать с волком, перешив его шкуру под себя! Сделать ее удобной, практичной и еще более красивой! Именно в этот момент я, наконец, выдавила из себя то, о чём думала с самой секунды, как его увидела. Мысль была настолько абсурдной, что её можно было озвучить только с каменным, невозмутимым лицом, скрывающим бурлящий внутри хаос. —Можно вшить в подкладку обсидиановые пластины, — произнесла я на полном серьёзе, глядя прямо на Фукудзаву. — В районе жизненно важных органов. В качестве импровизированной, замаскированной брони. В зале воцарилась оглушительная, гробовая тишина, нарушаемая лишь довольным, почти восхищенным хихиканьем Дазая. — Бронежилет от Кутюр? — он с восторгом поднял брови, и его глаза заблестели, как у ребенка, увидевшего новую игрушку. — О, это гениально! Смерть с элегантностью! Представляю его лицо, когда его пуля со звоном отскочит от вашего лифа, украшенного вулканическим стеклом! Это будет самый стильный, самый гламурный провал покушения в истории криминала! Мы войдем в анналы! — Сато, — Ёсано посмотрела на меня так, словно я предложила пришить к платью реактивные двигатели или встроить в него ядерный реактор. — Ты понимаешь, что даже если мы покроем всю подкладку, каждый квадратный сантиметр, этими камнями, твои лёгкие, сердце, аорта и большая часть спины и плеч останутся абсолютно беззащитными? Это будет похоже на попытку остановить пулю, прикрывшись веером из конфетти. Эстетично, театрально, но абсолютно бесполезно с точки зрения баллистики. — Лучше конфетти, чем ничего, — парировала я, уже мысленно прикидывая, сколько именно пластин мне понадобится, какого они должны быть размера и как их лучше закрепить, чтобы не испортить драпировку и не изменить силуэт. — А в волосы можно вплести заточенные фрагменты. В качестве сюрприза для того, кто решит подойти слишком близко сзади. Мои волосы чуть ниже плеч, пышные и волнистые, их как раз хватит, чтобы спрятать пару-тройку острых сюрпризов. — Прекрасно! — Дазай захлопал в ладоши, словно на премьере в театре. — Идеальное, просто блестящее дополнение к образу! «Смертельная красота» в самом буквальном, физическом смысле! Головной убор, который и глаз радует, и жизнь спасает! Надо будет предложить такой дизайн для следующей коллекции какого-нибудь смелого модельера! Versace или, может, Alexander McQueen! — Это не смешно! — рявкнул Куникида, и его лицо побагровело от возмущения. — Мы должны сжечь эту… эту провокацию, этот символ нашего унижения, и разработать адекватный, рациональный, соответствующий «Идеалу» план, а не заниматься самодельным бронированием вечерних нарядов, словно мы не детективное агентство, а театральная студия, готовящаяся к постановке абсурдистской пьесы! В этот момент заговорил Рампо. Он медленно поднялся, отодвинув стул с таким скрежетом, что все невольно вздрогнули. Его лицо было маской холодной, сконцентрированной ярости. Он подошел к платью и остановился перед ним, изучая его так, как изучал бы место преступления. — Сжечь — не вариант, — произнёс он тихо, но так, что его голос, полный металлической твердости, прорезал гул, как лезвие. — Это ход. Явный, прямолинейный и безжалостно логичный в своей театральности. Он предлагает Акасуки сыграть по его сценарию. В его декорациях. В его костюме. — Он медленно повернулся ко мне, его взгляд был прикован к моему лицу, но я видела, что он все еще анализирует платье периферийным зрением. — Отказ — это капитуляция. Молчаливое признание того, что мы не можем противостоять его психологическому давлению, его театральности. Что его игра сильнее нашей. — Значит, я должна надеть это, — заключила я. Не как вопрос, а как констатацию неизбежного, горького факта. — Да, — кивнул Рампо, и в его глазах вспыхнул тот самый, холодный, почти хищный азарт, который я видела лишь в моменты разгадки самых сложных, самых запутанных дел. — Но мы внесём в его сценарий свои правки. — Он сделал шаг ко мне, его взгляд скользнул по моему лицу, затем снова перешёл на платье, выискивая слабые места. — Ты права насчёт камней. Но не обсидиан. Он слишком хрупкий, расколется от первого же серьёзного удара, превратится в острые осколки, которые поранят тебя же. Возьми гематит. «Кровавый камень». Он прочнее, плотнее, и его тёмный, металлический блеск будет гармонировать с этим холодным, ледяным голубым. Он будет выглядеть как часть дизайна. Вшей пластины в пояс — это защитит почки и нижнюю часть живота. И несколько небольших, тонких пластин в нижнюю часть лифа, под грудь, чтобы прикрыть диафрагму. — А что насчёт… остального? — я указала на открытую спину, на декольте, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки. — Легкие, сердце… Они как на ладони. — Остальное… — его взгляд скользнул по открытым, уязвимым участкам, и он сглотнул, его собственные щёки слегка порозовели, но взгляд оставался твёрдым.— Остальное мы прикроем прикрытием. Моим прикрытием. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тени сомнения или страха, только стальная решимость. — Я буду твоей тенью на этом балу. Твоим щитом. Ни на шаг не отойду. Если ему захочется полюбоваться твоей спиной или заглянуть в декольте, ему придётся иметь дело сначала со мной. — О, романтика! — вздохнул Дазай, делая трагический, но в то же время комичный жест рукой. — Гений и его смертельно опасная муза, облачённая в бронированные шелка! Щит из плоти и кости против пуль и философии! Я бы посмотрел этот фильм. Обязательно снимайте, коллеги, для истории. Или для нашего архива позора. Я посмотрела на голубое платье, на решительное, бледное лицо Рампо, на возмущённое, пунцовое лицо Куникиды, на хихикающего Дазая, на восторженную Наоми и на сурового Фукудзаву. Это было безумием. Настоящим, клиническим безумием. Но это было наше безумие. Наш дерзкий, отчаянный, абсурдный ответ на вызов. Мы не могли позволить ему диктовать все правила. Мы должны были внести в его игру свой собственный, непредсказуемый элемент. — Ладно, — вздохнула я, снимая платье со стойки. Оно было на удивление лёгким и нежным в руках, таким беззащитным, таким обманчивым. — Придётся играть роль Золушки на проклятом балу, куда принц пригласил под дулом пистолета. Только вместо хрустальной туфельки у меня будут заточенные осколки гематита в причёске. Надеюсь, мой «принц» оценит креативный подход и не сочтёт это дурным тоном. — Не сомневаюсь, — Рампо снова обрёл свой язвительный, надменный тон, но его глаза оставались серьёзными, почти неистовыми. — А теперь, пока ты превращаешь это произведение искусства в тактический, бронированный снаряд, мне нужно срочно найти подходящий смокинг. И, — он добавил, понизив голос так, чтобы слышала только я, — …придумать, как спрятать в нём хоть какое-то оружие, помимо моего острого ума и пары острот. Потому что я отказываюсь идти на бал к философу-убийце, вооружившись лишь сарказмом, парой пачек мармелада и томиком «Преступления и наказания» для цитирования. — Мармелад тоже может быть оружием, — парировала я, уже направляясь к выходу с платьем, аккуратно перекинутым через руку, как знамя предстоящей битвы. — Если бросить его в глаз с достаточной силой. Или подскользнуться на раздавленной конфете и нелепо умереть, опозорив всё Агентство. Он фыркнул, коротко и почти невежливо, но последовал за мной, продолжая что-то бормотать о «неоптимальном распределении ресурсов», «необходимости срочного пополнения стратегических сахарных запасов для поддержания мозговой активности на должном уровне» и «абсурдности всего сущего». Впереди была ночь бала. Не танец, а дуэль. Не романтическое свидание, а сражение на поле, выбранном противником. И я была готова к ней, вооружённая иглой, нитками, целым арсеналом острых камней, своей собственной, нестандартной силой и своим личным, язвительным, надменным гением в качестве эскорта. Господин Достоевский хотел получить красивую, послушную жертву для своего спектакля? Что ж, он получит бронированную, вооруженную до зубов и предельно опасную королеву. Посмотрим, чья эстетика, чья воля и чья логика окажется сильнее в этом безумном танце.