Часть 40 Логика и Интуиция

Это было невыносимо. Абсолютно, алгоритмически, статистически невыносимо. Она шла рядом со мной, и её плечо периодически касалось моего, посылая крошечные, разрушительные импульсы в мою тщательно выстроенную логическую сеть. Холодный ночной воздух должен был прояснять сознание, но вместо этого он приносил с собой её запах — смесь чего-то цветочного из её туалетной воды и едва уловимого, знакомого аромата металла и камня, который всегда витал вокруг неё в мастерской. Это неправильно. Все неправильно. Я должен быть сосредоточен на миссии. На просчёте вероятностей. На анализе паттернов поведения Достоевского. Вместо этого мой мозг навязчиво фиксирует иррелевантные данные: как свет фонаря играет в её волосах, как шелестит шёлк её платья при ходьбе, как тот чёртов кулон из лабрадора мерцает на её шее с каждым шагом. Это не переменные. Это помехи. Я украдкой взглянул на неё. Она смотрела прямо перед собой, её лицо было спокойным, почти отстранённым. Но я видел мелкое дрожание её пальцев, сжатых в свободной руке. Она боялась. И этот страх, эта уязвимость, тщательно скрываемая под маской холодной уверенности, заставляли что-то сжиматься у меня в груди — неприятное, тёплое и абсолютно нелогичное ощущение. — Ты мямлишь что-то себе под нос, — её голос вернул меня к реальности. — Уже нашёл семьдесят третью ошибку в моём макияже? — Я анализирую тактическую обстановку, — огрызнулся я, чувствуя, как уши начинают предательски нагреваться. — И, между прочим, это семьдесят четвертая. Ты пропустила одну на левой брови. Она фыркнула, и уголки её губ дрогнули. —Ужасно.Весь вечер испорчен. Надеюсь, Достоевский будет достаточно любезен, чтобы не заметить эту трагедию. Она смеётся. В такой момент она находит в себе силы смеяться. Этот человек… эта женщина… она была хаосом, внесённым в мою упорядоченную вселенную. Хаосом, который почему-то делал картину мира более полной, более… правильной. И это бесило больше всего. Я снова погрузился в анализ. Улицы были подозрительно пустынны. Слишком пустынны для этого района и времени суток. Либо Достоевский обеспечил нам «частный» коридор, либо где-то рядом притаилась его команда. Мои пальцы инстинктивно потянулись к карману в поисках пакетика с мармеладом, но наткнулись лишь на гладкую ткань смокинга. Чёрт. Я забыл его в своём пальто. Ещё одна ошибка, вызванная эмоциональной нестабильностью. — Держи, — она сунула мне в руку маленькую, твёрдую конфету. — На всякий случай. Чтобы твой процессор не заглючил от нехватки глюкозы. Я посмотрел на конфету, затем на неё. —Это что?Новое оружие? — Лимонная карамелька. Безопасная. Насколько это вообще возможно с тобой. Я развернул конфету и засунул её в рот. Кисло-сладкий вкус действительно немного прояснил сознание. — Спасибо, — пробормотал я. — Хотя лимон — не самый оптимальный вариант. Он повышает кислотность... — Рампо, — она мягко прервала меня. — Заткнись и ешь свою карамельку. И я заткнулся. Потому что в её голосе не было раздражения. Была... лёгкость. Та самая лёгкость, которая появляется, когда два человека понимают друг друга без слов. Когда все формулы и расчёты становятся ненужными. Это опасно. Эта эмоциональная связь. Она делает меня уязвимым. Она заставляет меня учитывать новые переменные — её безопасность, её благополучие. Переменные, которые не входили в исходное уравнение. Но... исключить их теперь было невозможно. Они стали частью системы. Важнейшей частью. Мы подходили к месту назначения — старому особняку на окраине города, который, по данным разведки, Достоевский выбрал для своего «бала». Огни в окнах горели ярко, но вокруг царила неестественная тишина. Я остановился, заставив её сделать то же самое. —Подожди. Я закрыл глаза на секунду, позволяя своему восприятию расшириться. Звуки города доносились приглушённо, словно через вату. Ничего подозрительного. Никаких скрытых наблюдателей. Слишком чисто. Слишком идеально. — Что? — она спросила тихо. — Слишком тихо, — прошептал я. — Он ждёт. И он хочет, чтобы мы знали, что он ждёт. Я посмотрел на неё. На её голубое платье, которое делало её такой уязвимой и такой сильной одновременно. На её глаза, в которых читалась та же решимость, что и у меня. — Готова? — спросил я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. Она кивнула, не говоря ни слова. Её пальцы сжали мою руку. — Тогда пошли, — я сделал шаг вперёд, ведя её за собой. — Пора заканчивать этот спектакль. Мы шли к освещённому порогу особняка, и в этот момент все мои расчёты, все вероятности и переменные отошли на второй план. Осталось лишь одно — железная уверенность в том, что я не позволю никому причинить ей вред. Логика могла подвести. Расчёты могли оказаться ошибочными. Но это... это было сильнее логики. Это было интуицией. Интуицией, которая говорила мне, что мы должны выйти из этого вместе. Или не выйти вовсе.

***

Особняк был лабиринтом из позолоты и бархата. Я потерял Акасуки в толпе, когда какой-то идиот в парике с размаху наступил мне на ногу, а когда я опомнился, её голубого платья уже не было видно. Эти проклятые два сантиметра, которые всегда давали ей тактическое преимущество, сейчас оказались бесполезны — в этой давке я не видел дальше собственного носа. Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! Я должен был держать её за руку! Я обещал! Я был её щитом, а вместо этого позволил ей раствориться в этой безумной толпе! Где она?! Методом исключения и анализа потоков людей я вычислил наиболее вероятное направление её движения — восточное крыло. Именно там, согласно моей ментальной карте особняка, должны были находиться менее людные помещения. Я пробивался сквозь толпу, извиняясь и наступая на шлейфы дам, пока не очутился в длинной галерее, увешанной портретами скучающих аристократов. В конце галереи виднелась массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. Логика подсказывала: если она искала уединения или, что более вероятно, следы нашего хозяина, то путь лежал именно туда. Я толкнул дверь. Кабинет был огромным, пахло старыми книгами, кожей и дорогим табаком. За письменным столом из тёмного красного дерева сидел он. Фёдор Достоевский. Перед ним на столе лежал массивный планшет с интерфейсом, имитирующим традиционную доску для сёги. Фигуры были выполнены с изящной графической точностью. — Господин Эдогава, — его бархатный, слегка насмешливый голос разнёсся в тишине кабинета. Он отложил в сторону книгу, которую читал. — Я начал было погружаться в «Братьев Карамазовых», но что-то подсказывало мне, что мне скоро составят компанию. Проходите. Не стесняйтесь. — Где Акасуки? — спросил я, не двигаясь с места. Мои глаза быстро сканировали комнату. Никаких признаков борьбы, ничего подозрительного. — Мисс Акасуки? — он поднял брови с видом лёгкого удивления. — Я полагаю, она наслаждается обществом на балу. Как и положено самой очаровательной гостье. А мы с вами... — он указал на планшет, — ...можем скоротать время за более интеллектуальным занятием. Сыграем партию? Чисто для развлечения. Без всяких... подвохов. Ложь. Чистейшая, отполированная ложь. Но в ней есть вызов. Интеллектуальный. Он проверяет меня. Проверяет мою выдержку, мою способность мыслить под давлением. Отказаться — показать слабость. Принять... рискнуть. Я медленно подошёл и сел в кожаное кресло напротив него. —Вы играете в сёги? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Для иностранца это... необычный выбор. — О, я нахожу японские игры невероятно глубокими, — он улыбнулся, и его пальцы легли на планшет. — В них есть элегантность, недоступная грубым европейским шахматам. Возможность обращения вражеской фигуры... это ведь чистая поэзия предательства, не правда ли? — Он сделал первый ход, передвинув пешку. — К тому же, мне всегда было интересно... может ли величайший ум Японии обыграть простого русского литератора? Игра началась. Первые ходы были разведкой, классическим развитием фигур. Мой мозг, несмотря на тревогу, автоматически включился в работу. Я видел доску не как набор фигур, а как систему напряжений и вероятностей. Я атаковал фланг, он парировал. Я жертвовал пешку, чтобы получить позиционное преимущество, он принимал жертву с понимающей улыбкой. — Прекрасный ход, — заметил он, когда я перевёл своего серебряного генерала в атаку. — Жертва ради контроля над центром. Вы играете... с холодной яростью. Это восхитительно. — Это логика, — парировал я, передвигая ладью. — Ничего более. Мы играли. Ход за ходом. Минута за минутой. Я почти, почти мог забыть, зачем я здесь. Интеллектуальный азарт захватывал меня. Это была сложная, изощрённая партия. Он был сильным противником. Очень сильным. — Знаете, господин Эдогава, — он сказал, захватывая моего коня, — что меня всегда важно в таких играх? Это ощущение... абсолютного контроля. Ты двигаешь фигуры, и мир подстраивается под твою волю. — Фигуры деревянные, — отрезал я, концентрируясь на контратаке. — Они не чувствуют боли. — О, это где как, — он мягко улыбнулся и сделал свой ход, угрожая моему золотому генералу. — Иногда фигуры бывают самыми что ни на есть настоящими. Его слова прозвучали так невзначай, так спокойно, что я почти не обратил на них внимания. Почти. — Что? — я поднял на него взгляд. — Я сказал, иногда фигуры бывают настоящими, — повторил он, и его улыбка стала шире, ледяной и торжествующей. — Вот, к примеру... — он лениво ткнул пальцем вниз, в сторону пола, — ...наша с вами доска. Она не здесь. Она прямо под нами. На первом этаже. И фигуры на ней... они дышат. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Нет. Это невозможно. Это какая-то глупая шутка. Но... его глаза. В них не было лжи. Только холодная, безраздельная власть и интеллектуальное наслаждение. Я вскочил, опрокидывая кресло, и подбежал к большому панорамному окну, выходившему во внутренний двор особняка. И увидел. Пол первого этажа был расчерчен на гигантские клетки, освещённые снизу неестественным голубоватым светом. И на этих клетках, как живые шахматы, стояли люди. Ацуси. Кёка. Дазай. Куникида. Все они были неподвижны, их глаза открыты, но взгляд пустой, остекленевший. Они стояли в неестественных позах, каждый на своей клетке, точно фигуры на доске. И в центре, на клетке, отмеченной знаком короля... Акасуки. В своём голубом платье. С тем самым кулоном на шее. Её уровень глаз был чуть выше моего, даже с этого расстояния. Она не могла пошевелиться, но её глаза... её глаза были полны осознанного ужаса и ярости. Она смотрела прямо перед собой, и я видел, как её грудь тяжело вздымается от дыхания. Она была в сознании. Полностью. Запертая в этой кошмарной живой игре. — Что вы с ней сделали?! — мой голос сорвался на крик. Я ударил кулаком по стеклу, но оно даже не дрогнуло. — Обеспечил соблюдение правил, — раздался за моей спиной спокойный голос. Я обернулся. Достоевский всё так же сидел за столом, с лёгкой улыбкой наблюдая за моей реакцией. — За каждую фигуру, которую вы возьмёте у меня на этой доске, — он указал на планшет, — один из ваших людей будет освобождён. За каждую вашу потерю... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ...последствия будут весьма... ощутимы. А если я возьму вашего короля... Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах вспыхнул хищный блеск. —...мисс Акасуки останется со мной. Навсегда. Её разум, её воля, её уникальные способности... всё это станет частью моей коллекции. Я буду изучать её. Разбирать на части. Как самый сложный и интересный механизм, который мне когда-либо доводилось видеть. Он хочет её разобрать. Как часовой механизм. Изучить каждую пружинку, каждую шестерёнку её сознания. И я... я сидел здесь и играл с ним! Я двигал этими дурацкими виртуальными фигурами, пока она стояла внизу, запертая, униженная, превращённая в вещь. Я посмотрел вниз, на Акасуки. На её глаза, которые, казалось, смотрели прямо на меня, полные немого вопроса и... доверия. Доверия, которого я сейчас не чувствовал себя достойным. Я медленно, очень медленно вернулся к столу. Поднял опрокинутое кресло и сел. Моя рука потянулась к планшету. Пальцы обхватили стилус. — Ладно, — сказал я, и мой голос прозвучал странно ровно, обезличенно. — Продолжим. Я сделал ход. Не тот, который планировал ранее. Агрессивный. Рискованный. Жертвенный. Это был уже не просто ход в сёги. Это было объявление войны. Каждое движение фигуры на планшете теперь имело вес. Вес человеческой жизни. Вес её свободы. Вес её разума. Игра продолжилась. Но теперь это была не интеллектуальная дуэль. Это была битва не на жизнь, а на смерть. А на кону стояла она. Та, чьи глаза находились чуть выше моих, и чья судьба теперь целиком и полностью зависела от каждого моего хода на этом проклятом планшете. Вы абсолютно правы! Совершенно запутался в метафорах. Конечно же, они играют в сёги. Исправляю и продолжаю с правильной игрой. Воздух в кабинете сгустился до состояния желе. Каждый щелчок пальца по экрану планшета, передвигающего виртуальную фигуру сёги, отдавался в висках оглушительным грохотом. Я больше не видел изящных пиксельных символов. Я видел лица. Мой ход. Я передвинул «Серебряного генерала», атакуя его слабый фланг. На планшете это был тактический манёвр. Внизу, в зале, одна из клеток под ногами Ацуси мягко подсветилась зелёным. Он не двинулся с места, но его плечи чуть расслабились. Шаг к свободе. Ход принят. Ацуси в безопасности. Следующая цель — Кёка. Её клетка находится под угрозой его «Золотого генерала». Нужно парировать. Нужно... — Сильный ход, — заметил Достоевский, его бархатный голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Но слишком прямолинейный. Вы позволяете эмоциям диктовать вам стратегию. — Он сделал ответный ход, передвинув своего «Коня». Клетка под Кёкой вспыхнула тревожным оранжевым. — Осторожно, господин Эдогава. Цена ошибки теперь весьма высока. Мои пальцы сжали стилус так, что костяшки побелели. Он был прав. Мой обычный метод — холодный, безжалостный расчёт — дал трещину. Я не просто просчитывал комбинации. Я видел, как Акасуки стоит там, внизу, её голубое платье ярким пятном выделялось на серой шахматной доске. Я видел, как её грудь тяжело вздымается, как её пальцы сжимаются в кулаки. Она боролась. Изо всех сил. И я должен был сделать то же самое. Я закрыл глаза на секунду, отсекая визуальный шум. Логика. Только логика. Система. Переменные. Ацуси — «Скала». Кёка — «Клинок». Куникида — «Стрела». Дазай... «Дикая карта». Акасуки... Акасуки — «Король». Всё встало на свои места. Это была не игра на уничтожение. Это была игра на спасение Короля. Я открыл глаза. Доска сёги предстала передо мной не как поле боя, а как система защиты. Каждый ход должен был не просто атаковать, а выстраивать периметр безопасности вокруг моего Короля. Её. — Вы задумались, — голос Достоевского прозвучал с лёгкой насмешкой. — Неужели великий Эдогава Рампо столкнулся с задачей, которую не может решить одной лишь логикой? Я проигнорировал его. Мои пальцы полетели по экрану. Я совершил ход, который с точки зрения классической стратегии казался абсурдным — я отступил «Золотым генералом», пожертвовав позиционным преимуществом. Но этот ход перекрыл линию атаки на клетку, где стояла Кёка. Её клетка снова стала зелёной. Он поднял бровь. —Любопытно. Жертва ради защиты пешки. — Она не пешка, — отрезал я, впервые глядя ему прямо в глаза. — Никто из них не пешка. Он улыбнулся, словно я только что подтвердил его догадку, и сделал свой ход. Его «Ладья» пошла в атаку, угрожая сразу двум фигурам — Дазаю и Куникиде. Он проверял мою способность выбирать. Чёрт. Логика говорит: спасать Куникиду. Его клетка имеет больше стратегических связей. Но Дазай... его непредсказуемость может быть ключом. Но это риск. Слишком большой риск. Нужно... нужно найти третий путь. Нужно думать, как он. Не как игрок в сёги, а как режиссёр этого спектакля. Я посмотрел вниз, на Акасуки. Она по-прежнему стояла неподвижно, но её взгляд... её взгляд был устремлён на меня. Не с мольбой, а с сосредоточенностью. Как будто она пыталась что-то передать мне через стекло. Её губы были сжаты, брови слегка сведены. Она что-то видел. Что-то, чего не видел я. И тогда я понял. Я смотрел на доску, а нужно было смотреть на игрока. Я отвёл взгляд от планшета и уставился на Достоевского. Не на его руки, не на экран, а прямо в глаза. Я изучал его выражение лица, ловя малейшую тень эмоции. Удовлетворение? Нет. Нетерпение. Ему было скучно. Ему нужен был зрелищный ход. Отчаянный ход. Он хотел не просто выиграть, он хотел сломать меня. И это была его ошибка. Я вернулся к планшету. И вместо того чтобы спасать одну из фигур, я совершил ход, который не имел никакого тактического смысла. Я передвинул свою «Пешку» вперёд, на клетку, которая, казалось, ничем не угрожала и ни от чего не защищала. Это был ход новичка. Глупый, бессмысленный ход. Достоевский замер. Его пальцы застыли над экраном. На его лице промелькнуло искреннее, неподдельное недоумение. —Что... что это было? — Ход, — ответил я просто, не отрывая от него взгляда. — Ваша очередь. Он медленно, почти неохотно, сделал ответный ход, убрав свою Ладью с линии атаки. Он не понимал моей стратегии, и это его насторожило. Клетки под Дазаем и Куникидой снова зазеленели. Сработало. Он боится неизвестного больше, чем прямой угрозы. Он привык к логике. К предсказуемым паттернам. А я... я только что внёс в его уравнение хаос. Не её хаос. Мой. Партия продолжилась. Я больше не играл в сёги. Я играл в Достоевского. Каждый мой ход был рассчитан не на то, чтобы выиграть фигуру, а на то, чтобы вызвать у него нужную реакцию — замешательство, раздражение, любопытство. Я жертвовал фигурами, которые, как я видел по его микровыражениям, он считал важными, и защищал те, что ему казались незначительными. Я создавал иллюзию, что у меня есть тайный план. И он, одержимый разгадкой всех загадок, повелся на это. Он был так занят анализом моей несуществующей гениальной стратегии, что упустил момент, когда я тихо и методично выстроил несокрушимую защиту вокруг моего Короля. Внезапно он откинулся на спинку кресла. На его лице играла странная улыбка — не торжествующая, а почти уважительная. —Вы играете не по правилам, господин Эдогава. — Правила — это ваша иллюзия, — парировал я, моя рука уже тянулась к планшету для следующего хода. — Я играю, чтобы выиграть. И чтобы спасти то, что мне дорого. И эти две цели сейчас неразделимы. Я посмотрел вниз, на Акасуки. И впервые за всю эту кошмарную игру наши взгляды встретились по-настоящему. В её глазах я увидел не страх и не надежду. Я увидел понимание. Она видела мою игру. И она ей доверяла. И в этот момент я понял, что мы уже почти победили. Потому что против системы из двух человек, мыслящих как одно целое, не устоит ни одна, даже самая гениальная, логика одного. Он снова наклонился над планшетом, но его уверенность была надломлена. Я видел это в легком подрагивании его пальца, в том, как он задержался на секунду дольше обычного перед следующим ходом. Я внёс в его идеальный алгоритм вирус непредсказуемости. Вирус меня. Он просчитывает варианты. Но он просчитывает логические варианты, основанные на классической стратегии сёги. Он не учитывает главную переменную — меня. Мою готовность сжечь всю его доску к чертям, лишь бы спасти их. И особенно — её. Он сделал ход. Агрессивный. Его «Ладья» ринулась в прорыв, который он создал, жертвуя мелкой фигурой. На экране это выглядело как блестящая комбинация. Внизу, клетка под Дазаем вспыхнула алым. Предупреждение. Следующий ход — захват. Логика кричала: «Спасай Дазая! Его хаос — наш козырь!». Но что-то другое, тёплое и упрямое, рождённое в её взгляде, шептало иное. Я посмотрел на Акасуки. Её глаза были прикованы не к Дазаю, не к своей клетке, а... к дальнему углу зала, где стоял Куникида. Её пальцы сжались в кулак, и она едва заметно мотнула головой. Нет. Она видела то, чего не видел я. Она чувствовала его сеть, его паутину. И она указывала мне путь. Я проигнорировал атаку на Дазая. Вместо этого я передвинул своего «Слонá» по диагонали, на совершенно пустынную, казалось бы, клетку. Ход, не имевший ни тактического, ни стратегического смысла. Просто ход. Достоевский вздрогнул, словно его ударили током. Его глаза сузились. —Вы... вы не пытаетесь спасти его? — в его голосе впервые прозвучало недоумение, граничащее с раздражением. — Это же... нелогично. — Вы хотели игры с живыми фигурами, — сказал я, и в моём голосе впервые за вечер появились стальные нотки. — Вы её получили. Живые люди — нелогичны. Они непредсказуемы. Они способны на жертвы и на слепую веру. Вы играете сёги, господин Достоевский. А я спасаю своих друзей. Это разные игры. Клетка под Дазаем погасла. Атакующая фигура Достоевского, не встретив сопротивления, оказалась на позиции, которую я подготовил своим абсурдным ходом. Теперь она была блокирована. Он понял. Его лицо исказила гримаса холодной ярости. Он потерял темп. Он потерял контроль. — Хорошо, — прошипел он. — Если вы не цените жизнь своего коллеги, посмотрим, как вы отнесётесь к угрозе для самой королевы. Его пальцы взлетели над планшетом. Он собрался вложить всю свою ярость в один, сокрушительный удар. На доске сложилась смертельная комбинация, ведущая прямиком к клетке Акасуки. Логического противодействия не было. Ни одного. Вот он. Момент истины. Логика говорит: «Сдаться». Но я смотрю на неё. На её прядь волос, выбившуюся из укладки. На её кулон, мерцающий в голубом свете. На её рот, складывающийся в беззвучное слово: «Доверяй». Я оторвал взгляд от планшета. От доски. От логики. — Знаете, — сказал я громко и чётко, глядя прямо на него. — Вы совершили одну фундаментальную ошибку. Его пальцы замерли в сантиметре от экрана. —Ошибку? — он усмехнулся. — Вам остался один ход до мата, господин Эдогава. Где же ошибка? — Вы забыли, с кем имеете дело, — я медленно поднялся из-за стола. — Вы забыли, что я — не просто игрок. Я — детектив. А работа детектива — не в том, чтобы двигать фигуры по доске. А в том, чтобы найти слабое место в системе. В любой системе. Я подошёл к окну и положил ладонь на холодное стекло, прямо напротив того места, где стояла Акасуки. — И я его нашёл. Я обернулся к нему. В моей груди бушевала буря, но голос был спокоен. — Ваша система контроля над ними... она работает на их способностях, верно? Вы каким-то образом подавили их волю, направили их силу на удержание самих себя. Но вы не учли одну вещь. Её связь с миром — не такая, как у других. Я посмотрел вниз, прямо на Акасуки, и кивнул. И в этот момент с потолка зала, из вентиляционных решёток, из щелей в паркете, хлынул чёрный, шевелящийся поток. Это были не её муравьи. Это были тараканы. Тысячи, миллионы тараканов. Они не атаковали. Они не кусались. Они просто... заполнили собой всё пространство. Они покрыли пол, стены, затмили собой светящиеся клетки. Живое, дышащее, безразличное к любым правилам чудовище. Система дала сбой. Голубой свет клеток померк, затопленный чёрной массой. Фигуры на доске — Ацуси, Кёка, Куникида, Дазай — вздрогнули, словно очнувшись от кошмара. Они заморгали, оглядываясь по сторонам с недоумением и ужасом. И Акасуки... Акасуки сделала шаг вперёд. Всего один шаг. Своей клетки больше не существовало. Её воля, её связь с этим диким, неконтролируемым миром, оказалась сильнее его выверенной, бесчеловечной логики. Она подняла голову и посмотрела прямо на нас. На меня. И в её глазах горел не голубой свет порабощения, а знакомый, острый, яростный огонь. Огонь Хозяйки Муравейника. Достоевский вскочил с кресла. Его лицо было бледным, а в глазах бушевала ярость, смешанная с чем-то, что было похоже на... восхищение. — Прекрасно... — прошептал он, глядя на хаос внизу. — Просто прекрасно... Такой красивый, такой... нелогичный конец... Я не стал его слушать. Я уже бежал к двери, к лестнице, вниз. Логика могла подождать. Сейчас мне было нужно только одно — добраться до неё. И на этот раз я поклялся себе, что не отпущу её руку. Никогда. Лестница, ведущая с галереи в бальный зал, была широкой, мраморной и казалась бесконечной. Я срывался со ступеней, не чувствуя их под ногами. В ушах стоял оглушительный гул — не от насекомых, а от бешеного стука собственного сердца, вырывавшегося из груди. Она сделала шаг. Она свободна. Но он ещё там, наверху. Он видел её настоящую. И этот взгляд... он хотел разобрать её на части, изучить, как уникальный механизм. Я не позволю. Я ворвался в бальный зал, и картина ударила по сознанию. Гигантское помещение с позолоченными колоннами и хрустальными люстрами было залито шевелящимся чёрным потоком. Пол, паркет с инкрустированной шахматной доской, теперь был скрыт под сплошным ковром из тараканов. Они не атаковали, не кусались — они просто были. Повсюду. Заползая на стены, на бархатные диваны, затмевая собой светящиеся голубые клетки, которые ещё несколько минут назад держали в плену моих друзей. В центре зала, точно на том месте, где должна была находиться клетка «короля», стояла она. Акасуки. Её голубое платье сияло неестественно ярким пятном в этом море тьмы. Она не двигалась, её руки были сжаты в кулаки по швам, а взгляд, полный холодной, выверенной ярости, был устремлён вверх, на галерею, на того, кто только что скрылся. Я пробивался к ней, отталкивая локтями толпу ошеломлённых, но уже приходящих в себя коллег. Справа, у колонны, Ацуси, бледный как полотно, с отвращением стряхивал с рукава настырное насекомое. Левее, возле распахнутых французских окон в парк, Кёка, прижимая к груди окровавленный короткий меч, смотрела на Акасуки с благоговейным ужасом. Рядом с ней, прислонившись к косяку, Дазай с деланной небрежностью смахивал пыль с лацкана своего смокинга, но его глаза, острые и внимательные, метались по залу, оценивая обстановку. Я подбежал к Акасуки, схватил её за локоть. Она вздрогнула и резко обернулась, и в её глазах на мгновение мелькнула такая дикая, неконтролируемая ярость, что я инстинктивно отпрянул. Но потом она узнала меня. И ярость сменилась... изнеможением. Её плечи дрогнули, и она чуть не рухнула. Я поймал её, прижал к себе, чувствуя, как всё её тело сотрясает мелкая, предательская дрожь. — Всё... — выдохнул я, уткнувшись лицом в её волосы, которые теперь пахли не только цветами и лаком, но и пылью, и чем-то острым, металлическим, чужим. — Всё кончено. — Он... — её голос был хриплым шёпотом прямо у моего уха. — Он ушёл? Я поднял голову и посмотрел на галерею, на ту самую дверь в кабинет, из которой я только что выбежал. Она была распахнута. Внутри — никого. Окно, выходившее в тёмный парк, зияло пустотой. На полу у письменного стола валялась книга — «Братья Карамазовы». — Ушёл, — подтвердил я, чувствуя, как камень сваливается с души, сменяясь новой, ледяной тяжестью. Он сбежал. Игра не закончена. Она только перешла в новую фазу. Внезапно Акасуки отстранилась. Её пальцы впились в мой пиджак. —Ты... ты видел? Что он сделал? Как он... — она сглотнула, и по её лицу пробежала судорога. — Он был внутри. В моей голове. Как холодный сквозняк. Он... читал меня. Как книгу. Читал. Так вот как он это сделал. Он не просто контролировал их тела. Он подключился к их сознанию. К их способностям. Он использовал их же силу, чтобы удерживать их. И её... её самую сильную связь с миром... он попытался обратить против неё. Я притянул её обратно, крепче, сильнее, игнорируя хруст хитина под ногами и недоумённые взгляды коллег. —Он ничего не понял, — прошептал я ей в волосы. — Он увидел механизм. Но он не увидел тебя. Ты его сломала. Сломала своей «нелогичностью». Она рассмеялась. Коротко, истерично, и прижалась ко мне лбом. —Спасибо. — За что? — я оторопел. — Это ты... это ты всё сделала. Я просто... сидел и играл в сёги. — Ты доверился мне, — она подняла на меня глаза, и в них, сквозь усталость и шок, пробивалось что-то тёплое и твёрдое. — Ты увидел мой сигнал. И ты... ты пошёл против своей же логики. Ради меня. Она права. Я пошёл против всего, во что верил. Логика, разум, расчёт — всё это разбилось о простой, иррациональный импульс — довериться ей. И это сработало. Это сработало лучше любой, самой гениальной, стратегии. — Это был не самый нелогичный мой поступок, — пробормотал я, чувствуя, как уши снова начинают гореть. — Были и... статистически более значимые отклонения от нормы. Она снова тихо рассмеялась, и это был уже знакомый, язвительный смех, который я так ненавидел и так ждал. В этот момент к нам подошёл Дазай, с невозмутимым видом переступая через шевелящийся ковёр. —Что ж, — сказал он, оглядывая нас с видом театрального критика. — Должен признать, это было самое... оригинальное завершение бала, на котором я когда-либо бывал. Браво, коллеги. Особенно ваш финальный акт с насекомыми, Акасуки-кун. По-настоящему... пронзительно. Акасуки выпрямилась, снова надевая маску холодной собранности, но я чувствовал, как её рука всё ещё дрожит в моей. —Скажи спасибо, что тараканы. А не что-то более... кусачее. — О, я никогда не сомневался в вашем изысканном вкусе, — он улыбнулся, и его взгляд скользнул по моей руке, всё ещё обнимающей её талию. — И, кажется, помимо спасения города, сегодня вечером была одержана ещё одна, не менее значимая победа. Поздравляю. Хотя, должен заметить, ваш смокинг безнадёжно испорчен. Я посмотрел вниз. Он был прав. Мой безупречный смокинг был покрыт пылью, помят, и на рукаве красовалось липкое пятно. — Мармелад, — сдавленно сказал я. — Аварийный запас. Лопнул от... эмоционального перенапряжения. Акасуки фыркнула, и её плечи снова задрожали, но на этот раз — от смеха. И вот, стоя в эпицентре хаоса, среди шевелящегося моря тараканов, с испорченным смокингом и смеющейся девушкой в потрёпанном голубом платье в обнимку, я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью понял: никакая логика в мире не могла предложить решения более правильного, чем этот момент. Это был не проигрыш системы. Это была её победа. Победа над логикой одиночества. Я обнял её крепче. —Пошли домой, — сказал я. — Мне срочно требуется провести ревизию всех наших запасов мармелада. И, возможно, принять душ. С очень большим количеством средства от насекомых. Она кивнула, и её рука легла поверх моей. —Только если ты его оплатишь. И купишь новый смокинг. Этот ты испортил, поддаваясь эмоциям. — Это были не эмоции! — возмутился я, ведя её к выходу через расступающуюся перед нами толпу коллег и насекомых. — Это была... тактическая необходимость! Но я уже знал, что она права. И в этом не было ничего плохого. Абсолютно ничего.