Часть 41 Утренний алгоритм

Сознание возвращалось ко мне с неохотой, как заезженная пластинка, застревающая на одном и том же такте. Я лежал, уставившись в потолок своей комнаты на втором этаже, и по капле собирал данные: 07:48, воскресенье, неестественная тишина. Идеальные условия для продолжения сна. Но мой мозг, предательский орган, уже фиксировал аномалии. Тишина... нарушена. Не стуком. Скрип половиц внизу. Три шага от лестницы до кухни. Четвёртый... остановился у окна в гостиной. Акасуки уже встала. Нарушение негласного протокола, согласно которому первым просыпаюсь я. Я повернулся на другой бок, пытаясь игнорировать факт её бодрствования. Но мой слух, настроенный на малейшие отклонения от нормы, уловил новый звук. Не металлический лязг из мастерской. Лёгкое позвякивание. Стекло о стекло? Любопытство, этот бич всех логиков, заставило меня подняться. Я спустился вниз, стараясь ступать бесшумно, и заглянул в гостиную. Она стояла у большого окна, выходящего в наш заросший сад. В руках у неё была стеклянная банка, наполненная чем-то тёмным. Рядом на подоконнике лежали пучки засушенных трав. Она методично, с сосредоточенным видом, перекладывала их в банку, пересыпая чем-то похожим на крупную соль. Анализ: полынь, чабрец, зверобой. Традиционные растения, часто ассоциирующиеся с очищением и защитой в славянском фольклоре. Соль... морская? Она составляет... что? Символическую смесь? Это иррационально. Нелогично. Но учитывая последние события... статистически объяснимо. Она не заметила меня, погружённая в свой ритуал. Её лицо было бледным, под глазами легли тёмные тени. Вид у неё был не мастеровой, а какой-то... отстранённый. — Нашёл рецепт магического зелья в интернете? — произнёс я, нарушая тишину. Она вздрогнула, чуть не уронив банку, и резко обернулась. В её глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное, но тут же погасло, сменившись привычной сдержанностью. —Это не зелье. — Она поставила банку на подоконник. — Просто... чтобы воздух был другим. Я подошёл ближе. Запах был горьковатым, терпким.—Пахнет аптекой. Или деревенским чердаком. — Пахнет не городом, — парировала она тихо. — Не его пылью. Его». Достоевского. Он не просто напал на неё. Он осквернил её пространство, её дом, проникнув сюда своим присутствием, даже не переступая порог. И теперь она пытается... «выкурить» этот след. Самыми примитивными, дошедшими из детства методами. — Он всё ещё снится? — спросил я, глядя не на неё, а на банку с её странной смесью. Она отвела взгляд в сад. —Не он. То ощущение. Когда твои мысли... не твои. Когда кто-то посторонний листает твой разум, как книгу. Я протянул руку и взял со стола оставшийся кусок обсидиана — острый, холодный, реальный. —Его твёрдость по Моосу — 5.5. Он режет стекло. Его можно пощупать. — Я перекатил камень в ладони. — В отличие от чувства нарушения. Или потери контроля. Она посмотрела на камень в моей руке, потом на свою банку. —Иногда осязаемого недостаточно. Иногда нужен... якорь. Запах. Вкус. Чтобы напоминать, где ты. И что это место — твоё. Я оглядел комнату. Нашу гостиную. Мои книги, сваленные в углу. Её инструменты, аккуратно разложенные на полке. Две разные вселенные, существующие под одной крышей. Наша общая крепость, всё ещё пахнущая чужим страхом. — Это место, — сказал я, кладя обсидиан на стол, — уже самое защищённое в Йокогаме. Потому что ты в нём. Она не ответила. Просто взяла банку, плотно закрыла её крышкой и поставила на книжную полку, между томом по минералогии и сборником детективных рассказов. Странный, но теперь неотъемлемый элемент нашего интерьера. — Ладно, — вздохнул я, чувствуя, как желудок напоминает о себе. — Если ты уже встала, значит, завтрак не приготовится сам собой. Или ты решила, что мы теперь питаемся целебными травами? Она покачала головой, и в её глазах наконец-то появилась знакомая искорка. —Яичницу сможешь сделать сам? Или твой мозг откажется обрабатывать столь сложный кулинарный алгоритм без моего надзора? — Мой мозг, — парировал я, направляясь на кухню, — способен на многое. Включая поджарку хлеба без его превращения в уголь. В отличие от некоторых. Она фыркнула и последовала за мной. Ритуал был окончен. Обычное утро продолжалось. Но в воздухе, среди запаха кофе и поджаривающегося хлеба, теперь витала едва уловимая горьковатая нотка полыни. Как напоминание. И как обещание, что никакой чужой холод не устоит против тепла нашего общего дома. Процесс приготовления завтрака представлял собой идеально отлаженный, хотя и абсолютно хаотичный, танец. Я стоял у плиты, пытаясь эмпирическим путём вывести оптимальную температуру для жарки яиц, не превращая их в подошву. Акасуки, тем временем, металлась между холодильником и шкафом, извлекая тарелки, соль и тот самый джем, который был вещественным доказательством. Наблюдение: её движения лишены обычной инженерной точности. Она ставит тарелку на край стола, где она может соскользнуть. Дважды роняет вилку. Психомоторное возбуждение, вызванное остаточным стрессом. Необходимо ввести в уравнение стабилизирующую переменную. — Если ты продолжишь метаться как шмель в стеклянной банке, — заметил я, переворачивая яичницу, — то либо разобьёшь всю посуду, либо прольёшь на пол этот священный джем. А потом придётся объяснять Фукудзаве, почему отчёт по фальсифицированным консервам пахнет цитрусами и осколками. Она замерла на полпути к холодильнику, её плечи напряглись. —Я не метаюсь. — Статистика говорит об обратном. С момента моего спуска ты пересекла кухню по диагонали семь раз, совершила три бесцельных открытия дверцы холодильника и уронила столовый прибор с вероятностью 100%. — Я снял сковороду с огня. — Это не критика. Это констатация факта. Твоя система всё ещё перегружена. Она молча взяла со стола яблоко и принялась резать его на идеально ровные, тонкие дольки. Это было её медитацией. Металл, разрезающий плоть фрукта, возвращал ей ощущение контроля. — Он знал, — тихо сказала она, глядя на лезвие ножа. — Не только то, где я живу. Или мой размер. Он знал... оттенок. Того, что я чувствовала, когда стояла в той клетке. Как будто он не просто читал мои мысли, а... калибровал по ним своё вторжение. Эмпатическая точность, доведённая до уровня оружия. Он не просто взломал её защиту; он подобрал отмычку к её самой сути. Это объясняет глубину психологической травмы. Её личное пространство было не просто нарушено, а... откалибровано. Я разложил яичницу по тарелкам и пододвинул одну ей. —Его ошибка была в том, что он принял тебя за статичную систему. За алгоритм, который можно просчитать и предсказать. — Я сел напротив. — Но ты, Акасуки, — это хаос. Красивый, сложный, абсолютно нелинейный хаос. И против хаоса самая совершенная логика бессильна. Она перестала резать яблоко и подняла на меня взгляд. В её глазах было непонимание. —Ты... называешь меня хаосом? В качестве комплимента? — В качестве высшей формы оценки, — поправил я, намазывая на тост тот самый джем. — Хаос — это не беспорядок. Это высшая степень сложности. Непредсказуемость, порождающая жизнь. Именно это его и сломало. Он ожидал от тебя логичной защиты. А ты обрушила на него улей. Это было... гениально. Она медленно убрала нож и села. Небольшая тень улыбки тронула её губы. —Значит, я не сошла с ума? С этими... — она кивнула в сторону гостиной, где стояла банка с травами. — С точки зрения клинической психиатрии — нет. С точки зрения стратегии выживания — это адаптивный механизм. Ты создаёшь новые сенсорные якоря, чтобы перезаписать старые, травматические. Пусть и странным, с моей точки зрения, способом. Мы ели в тишине. Солнечный свет заливал кухню. Запах полыни смешивался с ароматом кофе и жареного хлеба, создавая новый, странный, но уже наш собственный утренний паттерн. — Знаешь, — сказала она, доедая последнюю дольку яблока. — Иногда твоя способность всё раскладывать по полочкам... она не так уж и раздражает. — Это потому что ты голодна, — парировал я, отодвигая пустую тарелку. — Голод искажает восприятие. Но я принимаю комплимент. В качестве аномалии, требующей дальнейшего изучения. Она покачала головой, но больше не спорила. Мы сидели за столом, два острова спокойствия в море невысказанных тревог и общих секретов. Враг был где-то там, за стенами нашего дома. Но здесь, на кухне, пахнущей полынью и кофе, царил хрупкий, но настоящий мир. И для его защиты не требовалось ни камней, ни стали. Только это тихое, взаимное понимание, которое было сильнее любой логики. Последняя тарелка с лёгким звоном заняла своё место на сушилке. Я вытер руки, с удовлетворением отметив, что кухня теперь соответствует санитарным нормам, а в воздухе наконец воцарился привычный запах кофе, полностью вытеснив травяной настой. Задача выполнена. Внешние раздражители устранены. Теперь можно перейти к фазе релаксации... Я направился в гостиную, ожидая обнаружить Акасуки за её обычным воскресным ритуалом — разбором камней или чтением. Но комната была пуста. На диване лежала забытая ею книга по металлургии, а на журнальном столике стояла та самая банка с травами, теперь выглядевшая скорее как странный элемент декора, чем как оберег. Раздался тихий скрип. Я поднял взгляд на второй этаж. Дверь в её спальню была приоткрыта. Я медленно поднялся по лестнице. Дверь действительно была открыта, и сквозь щель я увидел её. Она стояла спиной ко мне у окна, в котором играли солнечные зайчики. В руках она держала тот самый кулон из гематита — тёмный, почти чёрный камень, который она дорабатывала утром. Я собирался что-то сказать — какую-нибудь колкость о её нерешительности с украшениями, — но слова застряли в горле. Солнечный свет падал на её волосы, делая тёмно-русые пряди почти медными, и освещал контур её плеч, обычно таких напряжённых, а сейчас казавшихся удивительно хрупкими. Она просто стояла и смотрела в окно, перебирая в пальцах холодный камень, и в её позе была какая-то незащищённость, которую я видел так редко. Я тихо вошёл, не говоря ни слова. Она не обернулась, но, должно быть, почувствовала моё присутствие, потому что её спина чуть выпрямилась. — Всё ещё ищешь его следы? — спросил я, останавливаясь в паре шагов от неё. Она покачала головой, не поворачиваясь. —Нет. Просто... думаю. Я подошёл ближе. Теперь я видел её профиль. Ресницы, отбрасывающие тени на щёки, плотно сжатые губы. Она снова была той Ксенией из своих кошмаров — не воительницей, а девочкой, потерявшей всё. Логика диктует сохранить дистанцию. Эмоции — нестабильная переменная. Но... её молчаливая боль создаёт гравитационное поле, против которого моя логика бессильна. Я медленно, давая ей время отстраниться, поднял руку и коснулся её волос. Всего лишь кончиками пальцев. Она вздрогнула, но не отпрянула. Её волосы были мягче, чем я ожидал. — Он ошибался, — тихо сказал я, проводя пальцами по её волосам, рассеивая солнечные блики. — Он думал, что ты — камень. Холодный и твёрдый. — Моя рука опустилась ей на плечо, и я почувствовал, как оно напряглось, а затем постепенно расслабилось под моим прикосновением. — Но даже у камня есть температура. И он может хранить тепло. Она наконец повернула ко мне лицо. В её глазах не было слёз — Акасуки не плакала. Но в них была глубокая, тихая усталость и что-то ещё... признательность. — Ты сегодня утром... — она запнулась, подбирая слова, — ...был терпеливее, чем обычно. — Это был тактический расчёт, — ответил я, не убирая руку с её плеча. — Раздражённая Акасуки — это неэффективная Акасуки. А мне нужен твой мозг в рабочем состоянии. Для... будущих дел. Она усмехнулась, коротко и беззвучно, и положила свою руку поверх моей. Её пальцы были прохладными. —Врёшь. Ты просто проявил человечность. Ненадолго. — Временная аномалия, — согласился я. — Вероятно, вызванная недосыпом и избытком кофеина. Мы стояли у окна, и солнце грело нам лица. Она не отпускала мою руку, а я не спешил её забирать. Её кулон по-прежнему был зажат в её другой руке, но теперь он казался не амулетом против угроз, а просто красивым камнем. — Знаешь, — она прошептала, глядя в окно, — иногда мне кажется, что этот дом... он как раковина. Внутри тихо, и слышно только собственное сердце. И сердце того, кто рядом. Я не нашёлся что ответить. Логика не имела готовых формул для таких моментов. Вместо этого я просто стоял рядом, чувствуя тепло её руки поверх моей, и слушал тишину нашего общего утра. И в этой тишине не было места для призраков. Были только мы, солнечный свет и это хрупкое, новое, беззащитное чувство, которое было сильнее всех врагов на свете. Мы стояли так, возможно, минуту, а может, и все десять. Время в этой новой системе координат текло иначе, подчиняясь не секундной стрелке, а ритму нашего дыхания. Затем её пальцы слегка сжали мою руку, и она мягко освободилась. — Кофе остывает, — сказала она, и её голос снова приобрёл привычную, слегка хрипловатую твердость. Но в нём не было прежней стены. Была лишь лёгкая, едва уловимая неуверенность, как после долгого сна. — Неслыханная расточительность, — проворчал я, следуя за ней вниз. — Нарушение всех законов термодинамики и утреннего этикета. На кухне она разогрела кофе в микроволновке, и soon привычный ритуал возобновился. Но что-то изменилось. Воздух стал менее плотным. Она двигалась спокойнее, не металась взглядом по углам. Когда она протянула мне чашку, наши пальцы снова ненадолго встретились, и на этот раз она не отдернула руку, а позволила касанию продлиться на секунду дольше необходимого. Тактильный контакт. Продолжительность увеличена на 0.8 секунды по сравнению с базовым показателем. Интерпретация: положительная. Система стабилизируется. Мы переместились в гостиную. Я устроился в своём кресле с папкой старых дел — для видимости. Она села на диван, поджав ноги, и взяла ту самую книгу по металлургии. Но вместо того чтобы читать, она просто держала её на коленях, глядя в пространство. — Знаешь, о чём я думаю? — нарушила она тишину. — О неравномерном распределении напряжения в кристаллической решётке при термообработке стали? — предположил я, откладывая папку. Почти-почти улыбка тронула её губы. —Нет. Я думаю... он боится. Я поднял бровь. —Достоевский? Боится? Его действия демонстрируют обратное — наглость, уверенность, почти маниакальное стремление к контролю. — Именно поэтому и боится, — она повернула ко мне голову, и в её глазах загорелся знакомый аналитический огонёк. — Он создаёт эти сложные, театральные схемы, чтобы скрыть свою уязвимость. Чтобы никто не догадался, что под всей этой философией и холодной логикой скрывается тот самый мальчик, который потерял Анну. Он строит лабиринты, чтобы спрятать свою собственную боль. Я замер, позволив её словам отложиться в сознании. Это была простая, элегантная гипотеза. И, как все гениальные гипотезы, она имела право на существование. — Ты предлагает искать не слабость в его системе, — медленно проговорил я, — а рану в его личности. — Он считает себя пауком в центре паутины, — кивнула она. — Но у каждого паука есть брюшко. Мягкое и уязвимое. Мы смотрели друг на друга, и в воздухе снова повисло то самое взаимопонимание, что было у нас в особняке. Два ума, работающих как один. Не сёги. Не шахматы. Не логика против интуиции. А нечто большее. — Тогда нам нужно копнуть в его прошлое глубже, — заключил я. — Не в его преступления, а в его жизнь. Найти ту самую Анну. Или то, что от неё осталось. — Именно, — она откинулась на спинку дивана, и на её лице появилось выражение странного облегчения. — Не бороться с его игрой. Понять её правила. А потом... изменить их. Она потянулась к журнальному столику, взяла банку с травами и поставила её на книжную полку, в самый дальний угол.—Думаю, это больше не понадобится. Я наблюдал за ней, и что-то тёплое и уверенное разливалось у меня внутри. Она возвращалась. Не к той Акасуки, что была до вторжения Достоевского, а к новой, более сильной версии себя. К той, что могла быть уязвимой, не становясь слабой. Которая могла принимать поддержку, не теряя самостоятельности. — Значит, — сказал я, поднимаясь с кресла, — план на день всё-таки меняется. Безделье и мармелад откладываются. — Я подошёл к своему рабочему столу и включил ноутбук. — Начинаем охоту на призраков. Настоящих. — Погоди, — тихо сказала она. — Не сейчас. Её голос прозвучал так нежно, что я замер. Когда я обернулся, она уже стояла рядом. В её глазах — тех самых, что обычно видели только детали и закономерности — теперь плавала какая-то новая, глубокая глубина. Без слов она взяла мою руку и повела к дивану. Её пальцы были прохладными, но в их прикосновении чувствовалась такая уверенность, что все мои логические доводы рассыпались в прах. Тактильный контакт инициирован. Логические протоколы требуют анализа ситуации, но... — Сядь, — мягко приказала она. Я сел. Она устроилась рядом, развернувшись ко мне. Сначала просто смотрела, изучая моё лицо, как будто читала в нём что-то важное. Потом её пальцы коснулись моих висков — лёгкие, почти невесомые. — Ты весь как струна, — прошептала она. — Смотри... Её пальцы начали медленно двигаться по моему лицу, описывая плавные линии. Они скользили по лбу, разглаживая морщины напряжения, спускались к вискам, задерживались у уголков глаз. Каждое прикосновение было таким точным, таким выверенным — будто она работала с драгоценным камнем, а не с живым человеком. — Закрой глаза, — сказала она, и я повиновался. В темноте ощущения обострились. Я чувствовал, как её пальцы спускаются к шее, разминают зажатые мышцы. Как её дыхание смешивается с моим. Как от её прикосновений по телу разливается тепло, смывая остатки ночных кошмаров. Сенсорная перегрузка. Логические цепочки разрываются. Невозможно анализировать... — Ложись, — снова сказала она, и в её голосе появились новые нотки — тёплые, глубокие. Я медленно лёг на спину. Она переместилась, устроившись сверху, оседлав мои бёдра. Теперь её руки двигались по моей груди, но это уже не был массаж. Это было изучение. Её ладони скользили по коже, запоминая каждый изгиб, каждую линию. Пальцы задерживались на рёбрах, ощущая под ними биение сердца. Наши взгляды встретились, и в её глазах я увидел то же смятение, что чувствовал сам. Мы оба понимали — это вышло за рамки простого утешения, но остановиться уже не могли. — Акасуки... — начал я, но она снова положила палец мне на губы. — Тише, — прошептала она. — Просто чувствуй. Её губы коснулись моей шеи — сначала лёгкие, как дуновение ветра, потом увереннее. Я почувствовал, как её дыхание становится горячее, как учащается пульс в том месте, где её губы касаются кожи. Мои руки сами нашли её талию, притягивая ближе. Она была такой хрупкой под моими ладонями, и в то же время — невероятно сильной. Когда наши губы наконец встретились, это было не страстное нападение, а медленное, взаимное открытие. Её пальцы запутались в моих волосах, мои руки скользнули под её футболку, ощущая тёплую кожу спины. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Мы раздевались медленно, словно боялись спугнуть хрупкость момента. Сначала я снял с неё футболку, обнажив плечи, покрытые веснушками. Потом она расстегнула мою рубашку, и её пальцы задержались на груди, чувствуя бешеный ритм сердца. Когда между нами не осталось преград, она заглянула мне в глаза, ища подтверждения. — Ты уверен? — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. В ответ я притянул её к себе, и наш поцелуй стал всем ответом. Мы двигались медленно, осторожно, словно отдавая дань уважения хрупкости того, что происходило между нами. Я чувствовал каждое движение её тела, каждый вздох, каждый стон, застрявший в горле. С каждым мгновением исчезали последние барьеры — не только физические, но и те, что мы годами выстраивали вокруг себя. В её глазах я видел ту же уязвимость, что прятал сам. В её прикосновениях — ту же потребность в близости, что таил в глубине души. Когда волна накрыла нас, это было не буйство страсти, а тихое, совершенное слияние. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и в тишине комнаты было слышно только наше выравнивающееся дыхание. — Кажется, — прошептала она, прижимаясь щекой к моей груди, — мы немного отклонились от плана. Я обнял её крепче, чувствуя, как тревога окончательно отпускает меня. —Статистически незначительное отклонение, — пробормотал я в её волосы. — В пределах допустимой погрешности. Но мы оба знали — это была не погрешность. Тишина, наступившая после, была иного качества. Она не была пустой или неловкой. Она была насыщенной, плотной, как застывший мёд. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь окно, казался гуще, золотее. Пылинки танцевали в его лучах медленнее, словно и они подчинились новому, замедлившемуся ритму вселенной. Я лежал на спине, чувствуя, как её голова покоится у меня на груди. Её дыхание было ровным, тёплым, оно слегка обжигало кожу. Моя рука лежала на её спине, на той самой хрупкой лопатке, что я ощущал под пальцами раньше. Её кожа была прохладной и шёлковой. Биологические показатели: сердечный ритм стабилизировался, дыхание глубокое и ритмичное. Мышечное напряжение снижено на 87%. Гормональный фон... не поддаётся точному анализу, но субъективно оценивается как... положительный. Очень. Она пошевелилась, и её волосы щекотали мне подбородок. —Твой внутренний компьютер всё ещё работает?— её голос был глухим, приглушённым моим телом. — Он перезагружается, — ответил я честно. — Часть процессов переведена в автономный режим. Другая — зависла. Она издала тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье небольшого хищника. —Хорошо. Мы снова замолчали. Я водил пальцами по её позвоночнику, ощущая подушечками каждый позвонок. Она вздохнула, и её тело полностью обмякло, растворившись в моём. Это была та самая уязвимость, которую она так тщательно скрывала, — доверчивая, полная, безоговорочная. И та самая ответственность, что ложилась на меня, была не тяжким грузом, а тёплым, живым одеялом. — Рампо? — снова прошептала она. — Мм? — Ничего. Просто... хотела убедиться, что ты ещё здесь. Я повернул голову и коснулся губами её макушки. Запах её волос был теперь знакомым — полынь, металл и что-то неуловимо своё, тёплое. —Геолокация подтверждена.Координаты не меняются. Она рассмеялась — тихо, счастливо. Этот звук был приятнее любой логической конструкции. — Знаешь, что сейчас будет? — спросил я через некоторое время. — Что? — Фукудзава позвонит. Спросит, почему мы ещё не в Агентстве. Или Дадзай начнёт присылать дурацкие стикеры. Или на пороге появится Кёка с отчётом, который «не может ждать». Она подняла голову, упёрлась подбородком мне в грудь и посмотрела на меня своими пронзительными голубыми глазами. В них играли озорные искорки. —Так вышвырни их всех. Скажи, что мы заняты... перекалибровкой сенсорных протоколов. — Звучит убедительно, — согласился я. — И даже отчасти правдиво. Она опустила голову обратно, и мы снова погрузились в тишину. Но это спокойствие было обманчивым. Я чувствовал, как в ней что-то зреет. Вопрос. Тот самый, что висел в воздухе с того момента, как мы покинули особняк Достоевского. — Рампо, — наконец произнесла она, и её голос снова стал серьёзным. — Тот случай в коридоре... когда ты... когда мы... — Когда я чуть не совершил тактическую ошибку, поддавшись эмоциям? — закончил я за нее. Она кивнула, не поднимая головы. —Ты сказал тогда...что не хочешь быть следующим в списке тех, кто меня использует. Я закрыл глаза, снова ощущая на языке привкус той ночи — страха, ярости и всепоглощающего желания защитить её. —Память у тебя,как всегда, отменная. — Так вот... — она сделала паузу, подбирая слова. — Ты не использовал. Ты... поделился. И я... я тоже. Это было так просто. И так сложно. Во всех её системах и протоколах не было алгоритма для такого. Как и в моих. — Я не собираюсь становиться твоим новым «Сиянием», Акасуки, — тихо сказал я. — Или новой клеткой. — Я знаю, — она поднялась на локоть, чтобы видеть моё лицо. Её взгляд был прямым и ясным. — Потому что если бы ты был клеткой... мне бы не захотелось в неё возвращаться. Добровольно. Она наклонилась и поцеловала меня. Медленно, глубоко, без прежней осторожности. Это был поцелуй не беглеца, ищущего убежища, а человека, пришедшего домой. Когда мы наконец разошлись, чтобы перевести дух, доносившийся снизу звук моего телефона показался нелепым и очень далёким. — Предсказание сбывается, — пробормотал я. — Проигнорируй, — она снова устроилась на моей груди, как будто собиралась провести так остаток дня. — Пусть подождут. Наш алгоритм ещё не завершён. Я посмотрел на потолок, на танец пылинок в солнечном свете, на тень от ветки за окном. Логика подсказывала, что мир за стенами этого дома никуда не делся. Враги не исчезли. Задачи не решились сами собой. Но впервые за долгое время я позволил логике проиграть. — Согласен, — сказал я, обнимая её крепче. — У нас запланирована незапланированная операция по стабилизации системы. Всё остальное может подождать. И в этот момент, с её весом на груди и её дыханием на своей коже, я знал — это было самым разумным решением за всю мою жизнь.