5 глава. Как разозлить Перси

      Утро лениво вползало в комнату, окрашивая дубовые панели в цвет разбавленного золота.       Одри сидела в тени глубокого кресла, подтянув колени к подбородку, и наблюдала за Перси.       Перси был занят. Невыносимо, восхитительно занят чем-то совершенно бесполезным.       Он сидел у секретера, освещенный сбоку, в одной тонкой белой сорочке, расстегнутой на груди, и что-то писал, уверенно сжимая перо. Одри завороженно следила за тем, как напрягаются сухожилия на его тыльной стороне ладони. У него были длинные тонкие пальцы, и кончики указательного и среднего были перепачканы в чернилах.       Вдруг Перси замер, подбирая слово — брови сошлись у переносицы, на лбу появилась складка, и Одри отчаянно захотелось разгладить эту складку губами. А потом он сделал это — то, чего она ждала последние десять минут. Он закусил нижнюю губу.       Внутри Одри где-то глубоко под ребрами разлилось тягучее тепло. Она смотрела на его пальцы — на то, как он деликатно придерживает край пергамента, как уверенно и в то же время осторожно пишет… и если он так нежен с какой-то бумагой — на что еще способны эти пальцы? Мог бы он так же уверенно и методично изучать ее? Оставил бы он такие же чернильные следы на ее ключицах?       Перси снова макнул перо в чернильницу. Лишняя капля сорвалась и упала на его запястье. Он не заметил, продолжая строчить, а Одри подалась вперед, едва не выдав себя шорохом свитера — хотелось подойти и слизать эту каплю. Устроиться у него на коленях и сломать систему координат, или как он там говорил.       На самом деле Одри понимала, что это не совсем правильно; ее человеческая часть говорила, что нельзя вот так запросто поселиться у кого-то в доме и беззастенчиво пользоваться чужим гостеприимством — но вторая часть, та, что была фейри, заглушала голос разума. Фейри не думали, можно или нельзя. Фейри делали то, что хотели, повинуясь единственному закону собственного желания.       Ей повезло, что до сих пор Перси играл по ее правилам.       Одри нахмурилась, перебирая в памяти последние пару дней. Она съела всю его еду и вышла за него замуж. Явилась к нему домой. Он оставил ее дома, накупил ей кучу вещей, снова накормил, потом снова, потом попытался учить ее магии — даже не особенно возражал — и… что-то в этом было странное.       Он не кричал.       В мире фейри крик был естественным продолжением любой сильной эмоции. Если ты разгневан — ты вопишь так, что гаснут огни. Если ты оскорблен — ты проклинаешь до седьмого колена. В озере тишина была признаком либо смерти, либо затаившегося хищника.       После кофейного погрома на кухне любой нормальный человек (или фейри) должен был как минимум всплеснуть руками и потребовать объяснений. Перси же просто вошел, оценил масштаб катастрофы и… починил все. Он даже не повысил тон, когда объяснял ей про диффузию. Он просто терпел, как терпят стихийное бедствие или капризную погоду… но погоду нельзя выгнать из дома. А Одри — можно.       Но Перси ее не выгонял и даже не попытался спорить с законами брака. В целом, брак правда был заключен, но это были не нерасторжимые узы, а так… нечто вроде игры. Примерно до следующего Лугнасада.       Перси об этом знать было необязательно. Как и о том, что если бы он выставил ее до срока, ничего бы не случилось.       Хотя как это ничего? Она бы его утопила. Фейри были крайне мстительны, и человеческая часть Одри здесь была целиком солидарна с нечеловеческой.       Может, он это понимал и потому не пытался ее выгонять. Может, просто ждал, что ей надоест — он же волшебник и должен знать, что у фейри переменчивая природа. Может, он уверен, что через неделю или максимум месяц она уйдет сама.       Может, она правда уйдет, Одри тоже пока не была уверена. Ей могло захотеться назад в озеро или дальше в мир людей, и Перси даже не услышал бы, что она ушла, пока он спит — но пока ей хотелось другого.       Ей хотелось проверить, насколько его хватит. У него не могло быть безграничное терпение. В конце концов, у него были огненно-рыжие волосы — цвета пламени, которое пожирает сухой хворост. Если бы ей удалось пробить эту броню вежливости…       Одри представила: его спокойный голубой взгляд потемнеет, станет стальным или вспыхнет ледяным электричеством. Он снимет очки, и прямой взгляд пригвоздит ее к месту. Вместо размеренного и монотонного тона, от которого иногда хотелось зевнуть, она услышит низкий вибрирующий рык… он схватит ее за плечи, станет резким, хищным и совершенно настоящим.       Это будет чертовски красиво.       Теперь надо было придумать, как его разозлить.       Одри задумчиво прикусила ноготь, не сводя глаз с мерно двигающегося плеча Перси. Логика буксовала.       Магия делала его неуязвимым для бытового хаоса. Он был как идеально отлаженный механизм с бесконечным запасом ремонтных заклинаний. Разбитая ваза? Секунда — и она цела. Пятно на ковре? Взмах — и чистота. Даже когда она превратила его в мокрую курицу посреди сада, он просто высушился. Конечно, он не кричал тогда, какой смысл тратить силы на крик, если проблема решается одним движением и словом?       Если она будет его смущать — он… будет смущаться. Или сорвется. Перспектива была неплохой, но прямо сейчас Одри было интереснее разозлить его, а не соблазнить.       Спрятать что-то? Он найдет магией. Обругать его? Это скучно, да и за что его ругать? Укусить?.. Этот вариант больше подходил к соблазнению. Спровоцировать? Забрать перо, заставить отнимать… или вылить чернила на голову…       Это было уже слишком грубо и не в ее стиле. Она же ашраи, а не какой-то невоспитанный брауни.       Одри затосковала.       Как он вообще мог просто сидеть и писать что-то, когда на улице был такой прекрасный день?       Одри поднялась с кресла. Перси даже не шелохнулся. Перо продолжало мерный скрип по пергаменту.       Свитер она надевать не стала — на улице уже теплело. Человеческая часть Одри пискнула, что выходить на улицу в одной футболке (причем чужой!) и босиком — это скандал, но часть фейри только рассмеялась: она же собиралась идти в лес, а мнение тех, кто там жил, ее интересовало меньше всего.       Одри выскользнула из гостиной так тихо, что даже половицы не успели скрипнуть. Была — и нет. Как и не было.

***

      Солнце коснулось вершин гор, окрашивая гостиную в багрянец. Тени удлинились, превращая мебель в причудливых чудовищ, затаившихся по углам.       Перси вывел последнюю точку, аккуратно отложил перо и потянулся. Позвоночник отозвался сухим хрустом. Он засиделся — отчет для Департамента международного магического сотрудничества занял на три часа больше, чем планировалось, но порядок был восстановлен.       Сняв очки, он сжал переносицу пальцами.       — Одри, я закончил. Если ты еще хочешь послушать про параграф о ввозе самозаводящихся котлов, то сейчас самое…       Не услышав ничего в ответ, Перси замер и медленно надел очки.       Кресло в тени было пустым. Плед, который он заботливо набросил на подлокотник, лежал нетронутым. На подоконнике, где она сидела утром, остался почти исчезающий след влаги от ее босых ног.       — Одри? — позвал он. Голос, хриплый от долгого молчания, показался чужим.       Никто не ответил.       Внутри зашевелилось странное холодное беспокойство. Встав из-за стола, Перси пошел ее искать.       На кухне ее не было — ни ее, ни следов ее присутствия. Чисто. Никаких взрывов, никакого запаха горелого бекона. Кофеварка осталась целой и нетронутой. В ванной было сухо — никаких разлитых озер или мокрых следов на стенах. Кровать в спальне была идеально заправлена. Все ее вещи, которые он купил, лежали на своих местах.       Перси вернулся в прихожую. Дверь на террасу была приоткрыта — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы проскользнуть кому-то невесомому.       Внутри что-то болезненно екнуло.       Это глупо, сказал себе Перси. Она просто ушла погулять. Она ашраи. Она не обязана докладывать о каждом шаге. Она свободный человек… то есть, фейри. Она вернется.       Все равно он вышел на террасу проверить сад.       Сад молчал. Прохладный вечер пах вереском и надвигающейся сыростью. Было тихо — даже сова на крыше не ухала.       Перси выхватил палочку.       — Гоменум Ревелио!       Заклинание пронеслось по участку, но не принесло того самого теплого отклика, который сигнализирует о присутствии человека или иного разумного существа. Никого. В радиусе пятисот ярдов не было ни одной живой души, кроме него самого и пары садовых гномов под кустом крыжовника.       Она ушла.       Мир вдруг начал стремительно крениться. Перси представил ее — босую, в одной его футболке, где-то там, в сумерках шотландских лесов. Там, где полно капканов, установленных магглами на лис, где есть глубокие расщелины и дикие звери…       — Акцио… — он запнулся. — Акцио Одри!       Ничего не произошло. Заклинание призыва не работало на людях, и уж тем более на фейри.       Внезапно он осознал, что не знает о ней ничего. Ни фамилии, ни возраста, ни того, что заставляет ее смеяться, кроме его собственного смущения. Он позволил стихии войти в свой дом, а теперь стихия ушла, забрав свое странное живое тепло…       — Одри! — закричал он, сбежав с террасы. — Одри, это не смешно! Вернись сейчас же!       Голос сорвался, эхом отразившись от темных стволов деревьев.       Внутри Перси всколыхнулось нечто горячее и темное. Конечно. Конечно, она ушла. Дивный Народ не терпит клеток. Он был для нее всего лишь коротким эпизодом. Интересным экспонатом. Рыжим человеком, который забавно краснел, когда она снимала одежду. Теперь она его изучила, игра закончилась, и она вернулась в свое озеро, к своим холодным танцам и вечному безвременью, оставив его здесь — в пыльном особняке Пруэттов, среди недописанных отчетов и тикающих часов.       Всем известно, что им нельзя доверять. У них нет души, только отражение луны в воде.       Перси ясно представил, как рыжие волосы расплываются в озерной глубине, как синяя футболка — его футболка — медленно опускается на илистое дно… Она даже не вспомнит его имени к следующему полнолунию.       Получается, его использовали и выбросили, даже не потрудившись сказать «прощай»?       Он три дня ходил на цыпочках. Он терпел разрушенную кухню. Он позволял ей нарушать свой покой, свою работу, свои мысли, он почти поверил, что в этой игре есть смысл…       Перси рванул ворот сорочки, и пуговица с треском отлетела куда-то в траву. Ему было плевать. Плевать на отчеты, на Министерство, на правила приличия.       — Одри! Одри, если ты здесь, лучше покажись!       Вечер остался немым, и Перси решительно пошел вперед, в лесную чащу, напролом через кусты шиповника. Колючки впивались в ладони и разрывали сорочку, оставляя на бледной коже кровавые полосы.       Он не искал ее, чтобы умолять вернуться. Он искал ее, чтобы… чтобы что?       Чтобы увидеть этот ее невыносимо невинный взгляд и высказать ей все. Все, что он думает о непостоянстве и о том, что нельзя просто так входить в чужую жизнь, заставлять человека чувствовать себя живым, а потом растворяться в тумане.       Перси почти бежал, спотыкаясь о корни, и в голове рефреном крутилась одна и та же горькая и нелепая мысль: он привык.       Это было математически невозможно. Он выстраивал графики доверия годами, он хранил дистанцию даже с собственной семьей, и вдруг привязался к существу, чьего имени не знал еще неделю назад.       Четыре дня. Всего четыре дня — но в эти четыре дня уместилось столько жизни, сколько у него не было, казалось, за все годы. Он привык к звуку шагов ее босых ног по паркету. Привык к тому, что на кухне всегда пахнет поджаренным беконом и пролитым кофе. Привык к ее невозможным вопросам и к тому, как она смотрела на него — не как на третьего сына или предателя, а как на кого-то удивительного.       Ему было уютно… а теперь этот уют растворился в сумерках вместе с ней, и внутри открылась огромная зияющая дыра.       — Ты не уйдешь просто так! — прорычал он, продираясь к ручью. — Ты не имеешь права! Слышишь? У нас был договор! Ты не имеешь права просто… забирать это!       На самом деле не было гарантий, что русалка именно там, и Перси искал ее просто интуитивно — она была водной фейри, значит, должна была быть у воды. С тем же успехом она могла уйти в другую сторону, озер и ручьев здесь хватало, но ему повезло — в темноте вспышкой мелькнули рыжие волосы.       Перси выскочил на берег.       Одри сидела на валуне, окутанная серебристым светом засыпающего неба. В огромных лазурных глазах отражались первые звезды. Она выглядела такой спокойной, она настолько казалась частью этого леса, что Перси на секунду захлебнулся собственной яростью, шагая в ручей и не чувствуя, как ледяная вода заливается в ботинки и как тяжелеют брюки.       Завороженно она смотрела, как он идет к ней — рубашка была разорвана на плече, на щеке темнела царапина от шиповника, волосы пылали в сумерках диким неприкаянным огнем. Очки съехали. В глазах полыхала чистая боль, перемешанная с яростью.       Невероятно…       — Где ты была? — от низкого вибрирующего рыка по воде пошла мелкая рябь.       — Гуляла, — просто ответила она, склонив голову набок.       Перси схватил ее за плечи и встряхнул.       — Гуляла?! Ты ушла, не сказав ни слова. Ты оставила дом пустым. Ты… ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты фейри, тебе плевать на правила, я знаю! Но ты не можешь просто войти в мой дом, съесть мою еду, спать в моей постели, заставить меня… — голос сорвался на хрип, — заставить меня ждать твоего голоса на кухне, а потом исчезнуть!       Одри чувствовала жар, исходящий от его тела — он буквально горел в ледяной воде. Сорочка, промокшая от пота и брызг ручья, липла к телу, очерчивая плечи.       — Ого… — протянула она. — Так вот от чего ты разозлился. Потому что я ушла?       — Я не разозлился, я чуть с ума не сошел! Ты не понимаешь, да? Для тебя мир — это игровая площадка, где можно бросать вещи, когда они наскучат. Но я не вещь! Мой дом — не временная стоянка! — он встряхнул ее еще раз, резче, почти отчаянно. — Ты ворвалась в мою голову, и после этого ты просто… уходишь в лес? А если бы ты не вернулась? Ты хоть представляешь, каково это — стоять в пустой комнате и понимать, что тишина теперь будет всегда? Что я снова один в этом проклятом склепе, только теперь знаю, как звучит твой смех?       Одри не отводила глаз. Он выглядел по-настоящему хищно, магия клубилась вокруг него маревом, пальцы дрожали на ее плечах.       — Ты не имеешь права так со мной поступать, — прошипел Перси ей в губы. — Никто не имеет права делать человека живым, а потом выключать свет. Даже ты. Даже если ты чертова королева Дивного Народа!       — Ты правда разозлился, потому что я ушла, — весело повторила Одри. — Ты испугался, что меня нет?       Перси подался еще ближе, так что их носы почти соприкоснулись. Очки окончательно съехали, и теперь он смотрел на нее поверх линз — яростно, тяжело, по-настоящему.       — Ты… ты моя жена! Даже если для тебя это была игра с земляникой. Даже если ты думала, что это просто забавный ритуал на берегу озера. Ты дала мне дар, и я его принял. Ты поцеловала меня и назвала нас мужем и женой. Ты пришла в мой дом! — он снова встряхнул ее. — Если ты входишь в чью-то жизнь как жена, ты берешь на себя ответственность за то, что этот человек будет чувствовать, когда обернется и увидит пустое кресло! Ты не имеешь права делать меня своим, а потом вести себя так, будто я — случайный прохожий!       — А ты мой? — лукаво поинтересовалась Одри. Это было даже лучше, чем она представляла. Он разозлился, он крепко ее держал, он искал ее, он действительно испугался… она не думала, что он так умеет.       Глаза Перси потемнели, став почти черными в сгущающихся сумерках. Пальцы, запутавшиеся в ее волосах, сжались сильнее, притягивая ее лицо так близко, что Одри видела каждое мимолетное движение его ресниц.       — Да! — прошипел он. — Я твой. К моему огромному сожалению и вопреки всякому здравому смыслу. Я твой с того самого момента, как позволил тебе остаться. Ты запечатала это поцелуем, ты назвала это браком — и я, идиот, поверил тебе! Но если я твой, то и ты — моя. В мире людей это работает именно так. Ты не гуляешь сама по себе, когда тебе вздумается, заставляя меня выть от страха в пустом доме! Если ты моя жена — ты будешь рядом. Ты поняла меня?       Человеческая часть Одри смущенно сжалась и пискнула, что она поступила нехорошо. Часть фейри, наоборот, вспыхнула триумфом — наконец-то, получилось, он настоящий! Он кричит, он хочет ее, он не терпит, ему нужно ее присутствие!       Та же часть фейри тут же всколыхнулась и от протеста против любых ограничений свободы, но человеческая сторона прикрикнула, что на данный момент Перси прав.       — Поняла, — сказала Одри, глядя на Перси с тем же изумленным восторгом. — Я… скажу в следующий раз. Если пойду в лес. Или на озеро. Или еще куда-то. Или… оставлю записку.       Возможно, следовало извиниться, но в лексиконе фейри слово «извини» отсутствовало за ненадобностью.       — Записку? Ты думаешь, дело в чернилах на бумаге?! — его ладонь скользнула с ее затылка ниже, властно обхватывая шею. Большой палец коснулся подбородка, заставляя смотреть только на него.       Он смотрел на нее — растерзанный, с разбитыми костяшками, в мокрой сорочке, липнущей к торсу. Взгляд из стального стал темным и тяжелым, как грозовое небо.       — Ты не понимаешь. Ты ни черта не понимаешь.       Одри чувствовала жесткую пряжку его ремня и жар, исходящий от него волнами, и внутри нее кипел бешеный дикий восторг.       — Тебе весело? Тебе нравится видеть меня таким? — Перси прижал ее к валуну сильнее.       — Да, — честно сказала Одри. — Я и не думала…       У Перси перед глазами поплыли кровавые круги.       Она не раскаивалась. Она любовалась. Она поставила на нем эксперимент, как на лабораторном образце, и теперь с восторгом первооткрывателя заносила результаты в свою невидимую память.       Последняя нить, связывавшая его с образом приличного человека, с треском лопнула.       Перси рванул ее на себя с такой силой, что Одри охнула, прижимаясь к его груди всем телом. Жесткая горячая ладонь накрыла ее затылок, пальцы до боли вплелись в рыжие волосы, заставляя запрокинуть голову, и он впился в ее губы поцелуем — присвоить, заклеймить, подчинить себе эту неуловимую стихию. Зубы коснулись ее нижней губы, требуя доступа, рука соскользнула с талии ниже, потянув вверх подол синей футболки, ладонь легла на обнаженное бедро, обжигая жаром.       Очки слетели в ручей, с тихим всплеском исчезнув в темноте, но Перси этого даже не заметил, прижимая ее спиной к холодному валуну.       Мельком в голове Одри промелькнуло, что он говорил — в мире людей есть закон, который запрещает супругам спать в одной комнате год после брака… но сейчас они не были в одной комнате. Они вообще не были в комнате. На озеро договор не распространялся.       Она смотрела, как дрожат его ноздри, как растрепались волосы, как расширились зрачки — она выманила зверя из клетки, и зверь оказался прекрасен.       Перси припал губами к ее шее, осыпая жгучими поцелуями. Горячо; вода была холодной, а он — горячим, это упрямое ясеневое пламя горело внутри и передавалось ей, и Одри подалась навстречу, обхватывая его шею руками и впиваясь пальцами в рыжие вихры на затылке. Царапнула кончиками ногтей, притянула его голову к себе, впиваясь поцелуем — пробовала на вкус его гнев, его горечь и внезапную острую страсть, пахнущую грозой.       Он что-то замычал в поцелуй, крепче сжимая ее волосы. Одри скользнула ладонью вниз по напряженной спине, нырнула под пояс брюк — и он замер, все тело натянулось, будто струна, готовая лопнуть.       И струна оборвалась.       Перси рванул пояс своих брюк, и пуговицы с треском разлетелись в стороны. Рывком задрал синюю футболку ей до подбородка, обнажая грудь, прижался всем телом, скользнул между бедер ладонью, сжимая грубо и требовательно — Одри вскрикнула, запрокидывая голову. Пальцы, все еще пахнущие чернилами, вошли внутрь, дразня и срывая с губ стоны.       — Твоя очередь… слушаться, — Перси снова припал к ее шее, оставляя на бледной коже темный след. Горячий, твердый, почти каменный член уперся в бедро.       О да, о да, о да…       Одри подалась навстречу; Перси подхватил ее под ягодицы, приподнимая, и она обхватила его талию ногами.       — Смотри на меня, — приказал он.       Она открыла глаза. Взгляд у него был дикий, потемневший от страсти и остатков ярости. Тело била дрожь. Одри видела свое отражение в его зрачках.       Перси вошел резко и глубоко, она выгнулась, захлебываясь стоном, и он накрыл ее рот своим, забирая этот стон. Ногтями — по спине, по плечам, пальцы впились в ее бедра до красных отметин, внутри нее все натянулось до звона, он кусал ее плечи между короткими толчками, рычал что-то, говорил что-то — она не слышала толком, что, целиком охваченная той же страстью. Фейри брали свое, и она брала, отдавалась, царапалась, подставлялась, смыкала зубы на шее, полыхала жаром — дико, по-живому, еще быстрее и глубже…       Ритм стал неистовым. Перси почти ослеп — видел только ее рыжие волосы, рассыпавшиеся по мокрому камню. Чувствовал только ее ногти, ее тело, ее запах, как она сжимает его, вытягивая все силы.       Она как-то по-птичьи закричала, заглушая шум воды. Из груди Перси вырвался протяжный хриплый стон, он последний раз толкнулся внутрь, изливаясь в нее, и уткнулся лбом в ее плечо.       Вода продолжала течь, омывая их сцепленные тела. Ярость ушла — осталось опустошающее благословенное изнеможение.       Медленно отстранившись, Перси посмотрел на Одри — растерзанную, со спутанными волосами и припухшими губами — и почти нежно коснулся ее щеки дрожащими пальцами. Она выглядела так расслабленно, как может только озерный дух, который только что выпил человеческую душу и остался очень доволен вкусом.       — Пошли домой, — тихо сказал он. — Ты замерзнешь.       Одри хотела сказать, что она вообще-то фейри и с рождения жила на дне озера, где было гораздо холоднее, особенно зимой, но решила, что прямо сейчас лучше не напоминать, и просто кивнула.       Перси наклонился, подхватил ее под спину и колени и рывком поднял на руки. Одри невольно охнула, обхватывая его шею, и ткнулась носом в мокрую ключицу. От него пахло дождем, ручьем и чем-то мужским, и он держал ее так крепко, словно боялся, что если ослабит хватку хоть на миллиметр, она превратится в туман и ускользнет в сумерки.       — Ты сумасшедшая, — проворчал Перси, продираясь через те же заросли шиповника — теперь он шел осторожно, прикрывая ее своим телом от колючих веток. — Сидеть в ледяном ручье… В одной футболке… Если ты заболеешь, я не знаю, как лечить фейри. В справочниках Мунго нет раздела «Простуда у ашраи». Придется поить тебя перечным зельем на свой страх и риск. Будешь пускать пар из ушей.       Одри тихо хихикнула, представив себе этот пар и это зелье, и как Перси поит ее этим зельем, и, хотя простудиться она не могла, напоминать об этом тоже не стала. Такой Перси — ворчащий о зельях, но прижимающий ее к себе так, будто она — самое ценное сокровище Министерства — нравился ей даже больше, чем тот, яростный.