7 глава. Плановое погашение задолженности

      Шум в доме не утихал: Перси носился из комнаты в комнату с такой энергией, будто от этого зависело выживание всей магической Британии. Слышались резкие щелчки заклинаний, глухой стук исчезающей кочерги и его бормотание о «недопустимой халатности».       Одри сидела на столе, обхватив колени руками и мысленно перебирая все невидимые нити, которыми он уже привязал себя к ней. До сих пор она этого не продумывала, но раз уж он так заинтересовался, что начал даже записывать…       О, он себе и не представлял, на что подписался. Ему повезло, что Одри не хотела зла. Будь иначе, она бы его уничтожила или сделала вечным рабом, потому что он подставил шею под ярмо в первые минуты их встречи.       Может, рассказать ему?       Одри прислушалась к шуму.       В холле что-то тяжело грохнуло — видимо, тот самый кованый сейф из кабинета, который Перси решил передвинуть силой левитации.       — Одри! Ты на столе? — как-то отчаянно вскрикнул он сразу же. — Не спускайся! Я еще не проверил гвозди в паркете под ковром!       — Не спускаюсь! — крикнула она в ответ, улыбаясь шире.       Сидеть просто так было скучно, и Одри продолжила вспоминать весь список обязательств и договоров.       Обет Созерцания. Перси увидел ее обнаженной в полнолуние и не отвел глаз, не ослеп, не убежал в ужасе и не закрылся руками. Значит, он был готов принять ее облик целиком, и теперь не имел права требовать, чтобы она пряталась или стыдилась своего тела. Она ходила по его дому голой, так как он сам подтвердил ее право на это в первую встречу.       Признание Имени. Перси попытался классифицировать ее как вид, но она дважды (!) поправила его, заставив признать ее личность. Когда он наконец согласился на имя «Одри», он признал ее равной. Назвав ее по имени, которое она сама выбрала для этого мира, он дал ей власть над своим восприятием.       Ритуал Прикосновения. Ее прикосновение обожгло его холодом до боли, но Перси не отдернул руку. Добровольное принятие боли — это высшая форма признания связи. Он прошел испытание стихией, он принял ее холод, значит, он принадлежал ей.       Ритуал Поклонения. Перси упал к ее ногам. Он поскользнулся, но на самом деле это было символическое признание ее власти над берегом и над ним самим. Даже если он потом встал — неважно.       Договор вместо нападения. Он вынул волшебную палочку, то есть, предстал перед ней в полной боевой готовности. Значит, он пришел к озеру для сделки или битвы. Поскольку он не напал, это могло расцениваться как предложение союза.       Признание вины. Перси сказал «извините» дважды. Это стало фундаментом всей его дебиторской задолженности. Он извинился за то, что нарушил ее покой, и она могла в любой момент заявить, что все, что он делает сейчас (бекон, одежда, защита от железа) — это лишь частичная выплата за то самое первое вторжение в ее личное пространство.       — Одри! — донесся его взволнованный голос из глубины коридора. — Я убрал все крючки в прихожей! Сейчас займусь засовом на чердаке! Ты как, ничего не чувствуешь?       — Все нормально! — подтвердила Одри, довольно щурясь и продолжая мысленный список. Дальше было самое интересное.       Истинное Имя. Это был верх безрассудства. Он назвал ей свое полное имя. Не просто «Перси», а «Перси Игнатиус Уизли». Он выложил перед ней свою родословную, свое происхождение и свою суть. Это было все равно что отдать ей связку ключей от всех дверей собственного разума.       Принятие Даров. Перси отдал ей всю свою корзинку еды, смотрел, как она ест, и не протестовал. Другими словами, он взял на себя обязательство по ее содержанию. Теперь забота о ее насыщении была его священной обязанностью.       Обет Покровительства. Он предложил «наколдовать мантию». То есть, он стал ее опекуном. Теперь он отвечал за то, во что она одета и как ее видят другие. Его последующая беготня с одеждой от Луны была лишь продолжением того первого жеста.       Контракт Защитника. Одри рассказала ему, что люди «хотели ее схватить». Перси на это отреагировал смущением, и своим поведением противопоставил себя «плохим людям». Он дал ей обещание не быть как те, другие. Потом подтвердил это вслух. Теперь любой его резкий жест или попытка командовать она могла расценить как нарушение этого договора.       Одобрение Мастерства. Она назвала его «мастером», и он смутился, но не отверг похвалу. То есть, он подтвердил, что его магия теперь на службе у их союза. Теперь она могла требовать от него магических чудес как само собой разумеющегося.       Из коридора донесся очередной вскрик Перси:       — Мерлин, еще и каминная решетка! Она же чугунная!       А потом… Одри зажмурилась от удовольствия.       Окончательное Связывание. Тот, кто вкусил пищу фейри из рук фейри, перестает быть полностью свободным. Приняв землянику, Перси впустил ее суть в свою кровь. Более того — он сам взял ягоду губами с ее руки. Он нарушил границы личного пространства по собственной инициативе. Он сам сократил дистанцию. Теперь, когда Одри внезапно оказывалась слишком близко к нему, она могла сослаться на то, что он сам признал, что между ними нет преград.       Отказ от Превосходства. Перси успокоился, узнав, что она может постоять за себя физически. Он признал ее силу, и раз знал, что она опасна, то больше не мог оправдывать свою опеку ее слабостью. Теперь, когда он носился по дому, спасая ее от железа, он делал это не потому, что она беспомощна, а потому, что он хочет служить ее комфорту.       Обет Доброй Воли. Он сказал, что был рад ее накормить. Искренне, без принуждения. Это сняло с нее тяжесть ответной благодарности, но дает им право на взаимность. Одри дала ему землянику в ответ на его радость. Теперь между ними установился не рыночный обмен, а Цикл Даров. Этот цикл бесконечен. Каждый раз, когда он делал что-то для нее, она имела право отблагодарить взамен чем-то своим. Чем угодно.       До нее донесся звонкий «дзынь» и глухое «ух» — Перси добрался до парадной двери, превращая железные засовы в древесину черного дуба.       Одри провела ладонью по столешнице.       Легализация Места. Увидев ее сидящей на столе, Перси не выгнал ее, не потребовал пересесть на стул и — самое важное — обслужил. Раз муж подавал ей кофе на кухонном столе, значит, стол теперь — ее законное место, а кухня — ее заводь, где она могла делать что угодно. Неважно, что он сказал, что можно трогать только белый шкаф. Еще до того все его действия и слова подтверждали: можно трогать все.       Признание Статуса. Он сказал, что рад на ней жениться. Это была клятва. Перси официально подтвердил Договор Узнавания и Свадебный Обет, а значит, любые его возможные будущие попытки оспорить их брак будут считаться ложью.       Выбор Суши. Он согласился, что не смог бы жить в озере. Это было признание его физической уязвимости и выбор места жительства. Раз муж не мог уйти в мир жены (в воду), значит, он был обязан сделать мир суши пригодным для нее. Вся его беготня с железом теперь — следствие этого договора.       Контракт Наставника. Перси сказал: «Я тебя научу». Он добровольно взял на себя роль ее проводника, а значит, и ответственность за все ее будущие ошибки.       Обет Понятного Языка. Перси официально признал, что его научная терминология — это препятствие. Сложные и непонятные речи — это способ запутать, скрыть истину или наложить заклятие. Согласившись «ограничить терминологию», Перси обязался быть с ней искренним. Теперь он должен выражать свои чувства прямо.       Обет Принадлежности по Слову. Когда он сказал ей «Я твой!» — это значило, что теперь он должен ей свою жизнь без остатка. То, что он был в ярости, не отменяло слов, более того, придавало этому силу нерушимой клятвы. Он официально объявил себя ее частью. Дальнейшее было лишь закреплением и подтверждением.       Итого: он должен ей все по факту своего существования. Он добровольно надел на себя этот ошейник. Он сам подтвердил, что ему в радость ее кормить, так что это бесконечный Цикл Даров, где его дар — это служение, а ее — само присутствие в его склепе, как он назвал этот дом. Любое его действие — бекон, ремонт, защита от железа — это лишь выплата процентов по тому огромному долгу, который он накопил в первые пять минут встречи, и этот долг невозможно закрыть. Он официально стал ее собственностью и сам это озвучил.       Перси ввалился на кухню спустя сорок минут. Он выглядел так, будто только что в одиночку сдерживал натиск целого отряда дементоров или, что для него было эквивалентно, прошел через годовой аудит всех департаментов Министерства сразу. Некогда безупречная белая сорочка была заляпана древесным соком и серой пылью от трансмутированного металла. Галстук съехал набок, очки запотели, на щеке красовалась копоть от камина, и он сжимал палочку так крепко, что костяшки пальцев побелели.       — Не спускайся! — сиплым голосом скомандовал он, лихорадочно сканируя взглядом пол, хотя Одри и так сидела на столе, с интересом наблюдая за его преображением. — Подожди. Я… я запечатал гвозди в плинтусах слоем затвердевшей смолы. И ковер… я наложил на ковер чары плотности, чтобы ты даже случайно не коснулась того, что под ним.       Одри склонила голову набок.       Перси сделал несколько тяжелых шагов к ней, споткнулся о собственную ногу, но устоял.       — Рябина… — он вытер лоб тыльной стороной ладони, отчего на лице появилось новое грязное пятно. — Рябины больше нет. То есть, она есть, но я пересадил ее на задний двор, за живую изгородь, и установил там сигнальные чары. Если ты случайно забредешь туда… небо над домом станет ярко-красным. Это… это для подстраховки. Еще я… я проверил кабинет. Сейф теперь из камня. Ручки на окнах — костяные. Кинжалы я убрал в банковскую ячейку Гринготтса… то есть, отправил их совой в банк пять минут назад. Думаю, теперь этот этаж безопасен. Я могу… — он замялся, глядя на нее снизу вверх, — я могу помочь тебе спуститься?       Одри плавно соскользнула с края стола в его руки, и Перси вцепился в нее так, будто она могла испариться, едва коснувшись пола, а потом замер, во все глаза глядя на ее ноги. Одри пошевелила пальцами, зарываясь в мягкий ворс, и подняла на него взгляд.       — Тепло, — коротко бросила она. — И пахнет лесом.       Перси прижался лбом к ее плечу.       — Это смола, — пробормотал он. — Я использовал герметизирующие чары на основе хвойного экстракта. Это… это было в приложении к учебнику по защите от темных сил, раздел «Изоляция проклятых артефактов». Оказывается, это работает и с дверными петлями.       Человеческой части Одри стало его жалко. Часть фейри ликовала — каждым движением и словом он подтверждал контракт. Он был ее. Он делал все для нее. Он перестраивал свой дом для нее, заботился о ней и защищал.       Перси отстранился, поправляя сползшие на кончик носа очки грязным пальцем, отчего на переносице появилось новое пятно.       — Теперь ты можешь ходить везде. На этом этаже точно. Я… я завтра же займусь вторым. И лестницей. Лестница — это кошмар, там кованые перила, я превращу их в резной бук. Или в лозу. Что тебе больше нравится?       Одри протянула руку и осторожно стерла копоть с его щеки.       — Лоза, — сказала она. — А еще мне нравишься ты.       Его лицо мгновенно приобрело цвет спелого граната. Румянец расползся от воротника до самых кончиков ушей, которые, казалось, начали светиться в полумраке кухни. Перси открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь вескую и юридически выверенную фразу об «уместности комплиментов в рабочее время» или «статистической вероятности взаимной симпатии», но вместо этого лишь издал нечто, похожее невнятный писк совы.       — Я… — он поправил очки дрожащей рукой, размазывая остатки сажи по лбу. — Я принимаю это к сведению. Это… это очень ценное уточнение. С точки зрения… общей динамики наших… обязательств.       Одри хихикнула и ткнула пальцем в его грудь.       — Ты обещал говорить по-человечески. Так, чтобы я тебя понимала.       Перси замер, глядя на ее палец и вспоминая, что для фейри обещание было не просто фигурой речи — это была магическая скрепа, часть того самого «процесса», который он сам так радостно канонизировал пять минут назад.       — По-человечески это значит… — он задумался, подбирая слова. — Это значит, что когда ты это сказала, у меня в голове стало пусто. Совсем. Как будто кто-то стер все инструкции и законы. И ты — причина, по которой я сегодня проснулся не чиновником, а… кем-то живым. И мне страшно, и мне… удивительно. И я очень хочу, чтобы ты это знала. Без всяких протоколов… — Перси горько и коротко усмехнулся. — Видишь? Я даже не могу выразить это красиво, не помянув «протокол». Но я стараюсь.       — Да, — признала Одри. — Ты стараешься. Это редкий дар — уметь так искренне ломать себя.       Мозг Перси, натренированный искать подвох в каждой формулировке, на мгновение пробуксовал.       Обычно люди говорят «ты меняешься ради меня» или «ты становишься лучше». Но «ломать себя»? В человеческом понимании это звучало как описание пытки или тяжелого психологического кризиса. Перси на секунду представил, как бы на эту фразу отреагировала Гермиона (она бы начала лекцию о сохранении целостности личности) или его мать (она бы немедленно начала его жалеть).       Но Одри не была человеком, и в ее устах это не было сочувствием.       — Это… Это была похвала?       — Если я тебя похвалю, ты утонешь в долгах, — усмехнулась русалка. — Ты и так едва стоишь под весом того, что уже мне должен.       Внутренний чиновник, только что собиравшийся подшить слово «похвала» в папку достижений, испуганно пискнул и забился под воображаемый стол. Это была не шутка. Это было предупреждение опытного кредитора, который видит, что заемщик берет на себя непосильную ношу.       Очки Перси сползли на кончик носа.       — Значит, десять «спасибо», пятнадцать «прости», ягода, ночь, имя, разрушенный дом… Одри, я действительно банкрот. По всем законам твоего мира я должен принадлежать тебе целиком, с потрохами и министерским пенсионным фондом.       — Вообще-то… — Одри снова погладила его по щеке, — так и есть. Ты сам это подтвердил. Ты сказал, что рад.       Мир вокруг схлопнулся до размеров этой маленькой ладони. Аналитический ум, до этого работавший со скоростью счетной магической машины, выдал финальный результат и… затих. Перси медленно закрыл глаза, и почти неосознанно приник щекой к ее ладони, как прирученный зверь, который внезапно узнал имя своего хозяина. Его бюрократическая натура, его гордость, его стремление все контролировать — все рассыпалось в прах перед простой и беспощадной логикой фейри. Он признал, что его долг, его зависимость и его плен приносят ему удовлетворение, а значит, он добровольно отдал право собственности на свою судьбу.       — Значит, я… Я больше не принадлежу Министерству. Я больше не принадлежу себе. По всем правилам… я должен сейчас паниковать, — его губы тронула почти блаженная улыбка сумасшедшего. — Я должен бежать в Министерство за консультацией по дератификации магических контрактов. Но я… я действительно рад.       Человеческая часть Одри ужаснулась и сказала, что это неправильно и она ведет себя ужасно. Нечеловеческая удовлетворенно хмыкнула и заявила, что так все и должно быть. Он все подтвердил. Чей он еще, если прямо сказал, что принадлежит ей?       Одри потянулась к нему и коснулась губами уголка губ.       — Не надо никуда бежать. Ты еще не переделал перила и не достал мне торты… и ты очень теплый.       Последнее сопротивление внутри него окончательно превратилось в лужицу расплавленного воска. Аналитический ум, еще секунду назад пытавшийся классифицировать «ужас» и «радость», просто отключился. Медленно, словно во сне, Перси обхватил ладонями ее лицо.       — Перила… — эхом отозвался он. — Да. Перила. Лоза. Бук. Или… или что угодно, что ты захочешь. Торты… я достану их все. Я завалю ими эту кухню. Я выпишу лучшие кондитерские наборы из Парижа и Вены… если ты позволишь мне считать это плановым погашением задолженности.       Это было бесконечно трогательно — его перепачканное лицо, съехавшие очки и фанатичная преданность плановым погашениям. Для ашраи трогательность обычно была признаком слабости, чем-то, что вызывает мимолетное любопытство, как бабочка с подбитым крылом, но в Перси эта уязвимость смешивалась с яростной готовностью перекроить под нее весь мир — от дверных ручек до собственной души.       Одри подалась вперед, задевая кончиком носа его подбородок, и скользнула ладонями по груди, сминая пыльную сорочку.       — Прямо сейчас можешь просто меня греть. Иди в свой кабинет… сядь в свое кресло… Я хочу посмотреть, как ты будешь составлять этот список… пока я буду сидеть у тебя на коленях. Это тоже будет частью погашения долга.       Слово «хочу» из уст звучало как прямое исполнительное предписание, заверенное высшей магической канцелярией. Это было эквивалентно закону тяготения: ты не можешь с ним спорить, ты можешь только ему подчиниться. Перси сглотнул, чувствуя, как по телу проходит электрический разряд.       — Да… Кабинет. Кресло. Список.       Осторожно приобняв ее за талию, он двинулся в сторону двери.       Тишина казалась наэлектризованной. Глубокое кожаное кресло жалобно скрипнуло под его весом.       — Вот, — голос Перси прозвучал как-то низко и хрипло. — Кресло. Я на месте. И я… я готов к любому способу погашения долга, который ты выберешь.       Все внутри Одри запело — это звучало как приглашение. Это было как «делай со мной все, что хочешь».       Медленно она обошла стол, ведя кончиками пальцев по гладкой поверхности, и остановилась позади кресла. Перси сидел прямо, словно проглотил линейку.       — Пиши, — прошептала она ему на ухо, и он невольно вздрогнул. — Начни с первого пункта. «Шоколадный торт».       Перси потянулся к перу. Пальцы подрагивали, но многолетняя выучка взяла верх: он обмакнул кончик в чернильницу и коснулся пергамента.       «1. Шоколадный тор…» — буква «т» вышла подозрительно кривой.       Одри положила ладони ему на плечи. Один тонкий палец скользнул по воротнику, задевая чувствительную кожу за ухом. Другой начал вычерчивать медленные круги на его затылке, где волосы были подстрижены особенно коротко.       — Почему ты остановился? — притворно удивилась она. — Пиши дальше. Ты ведь обещал… плановое погашение.       Перси сглотнул. В горле пересохло. Профессионализм сражался с первобытным желанием бросить перо и развернуться к ней.       «…т из «Фортескью» (или эквивалент)», — дописал он, прикладывая титанические усилия, чтобы строчка не уползла вниз.       Одри склонилась ниже. Пахнущие речной свежестью и дождем волосы рассыпались по его плечам, щекоча щеки. Губы мимолетно коснулись шеи. Ногти мимоходом царапнули кожу, спускаясь к ключицам.       — Второй пункт, — промурлыкала она, скользнув рукой под его расстегнутый воротник. — Что ты должен мне за то, что заставил вчера мерзнуть в ручье?       Перо Перси замерло, оставив на пергаменте жирную чернильную кляксу. Прямо на слове «эквивалент».       — Одри… — голос сорвался на хрип. — Это… это нарушение всех регламентов ведения документации. Я не могу… сосредоточиться на цифрах, когда ты…       — Но это и есть твоя работа, — она прижалась щекой к его виску и продолжила медленно поглаживать шею, заставляя его голову невольно откинуться на спинку кресла. — Твоя работа — принадлежать мне. Пиши. Я хочу видеть, как ты фиксируешь свой долг, пока я… забираю часть долга прямо сейчас. И говори по-человечески. Ты обещал.       Чернила с пера капали ему на пальцы. Весь мир сузился до прохладных ладоней на шее и невыносимо-сладкого давления тела за спинкой кресла.       — Хорошо… По-человечески… Одри, по-человечески это значит, что у меня внутри пожар. И ты… ты не даешь мне его потушить. Ты просто подбрасываешь сухие ветки.       Кончик пера коснулся пергамента чуть ниже огромной чернильной кляксы.       «2. Возмещение ущерба за инцидент в ручье…»       Губы Одри коснулись впадинки под его челюстью.       Перси медленно вывел на бумаге: «Полное и безоговорочное подчинение воле Одри в вопросах моего присутствия рядом». Одри скользнула ладонью ниже по его горлу, и рука с пером дернулась, прочертив длинную неровную линию через весь лист.       — Видишь? — Перси почти простонал это, глядя на испорченный пергамент. — Ты забираешь у меня право быть профессионалом. И мне… мне это нравится гораздо больше, чем я готов признать. Что написать дальше?       Внутри Одри разливалось темное торжество — этот человек превращался в ее руках в податливый раскаленный металл. Видеть, как Перси плавится и как сам перечеркивает свою жизнь ради того, чтобы соответствовать ее желаниям, было высшей формой эстетического наслаждения. Она ломала саму структуру его мира.       — Пиши… — губы скользнули по его мочке, — пиши пункт номер три. «Бессрочное право владения моим вниманием», — накрыв своей ладонью длинные испачканные чернилами пальцы, Одри повела его рукой, заставляя перо царапать пергамент поверх неровной линии. — Напиши, что ты мой, и что за это ты готов благодарить меня вечно.       Его рука, ведомая ее пальцами, двигалась по пергаменту почти конвульсивно, оставляя глубокие борозды чернил. Буквы выходили крупными и корявыми.       — Я… — голос Перси прервался, превратившись в хриплый шепот, пока перо со скрипом выводило: «…готов благодарить вечно за право быть твоим».       Кончик пера с силой вонзился в бумагу, поставив точку. Точка начала медленно расплываться, как черная звезда. Одри прижалась грудью к его спине, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь.       — Видишь? Я написал. Это… это документ. Самый честный документ, который я когда-либо составлял. В нем нет лазеек. В нем нет права на расторжение.       Он выронил перо, накрыл ее руку своей и прижал ее ладонь к лицу, закрывая глаза. Одри зарылась носом в его волосы, думая, что этот человек легко сдается (она даже не пыталась особенно настаивать!), и это могло казаться скучным, но Перси сдавался с каким-то торжественным и осознанным упоением, словно приносил в жертву божеству и свою волю, и всю свою упорядоченную вселенную.       А если…       — Смотри на меня, — приказала Одри, отстраняясь, и это «хочу» снова ударило его, заставляя вскинуть голову.       Она медленно протянула руку и одним движением сняла с его носа очки — без стеклянной преграды его взгляд стал беззащитным и открытым. Обычно бледное лицо горело лихорадочным румянцем.       — Ты так легко отдаешь мне все, — прошептала Одри, склоняясь к нему так близко, что их ресницы почти соприкоснулись. — Весь твой порядок, все твои «регламенты»… Ты бросаешь их к моим ногам, как сухие листья. Тебе не страшно? Что, если я просто однажды уйду обратно в воду?       Его зрачки расширились, заполняя радужку. Одри скользнула ладонью от его шеи к груди. Перси накрыл ее руку своей, и горько усмехнулся, глядя в глаза-омуты.       — Если ты решишь уйти… я не стану тебя останавливать. Я просто… я буду стоять на берегу, пока не превращусь в соляной столп. Но пока ты здесь… я не отдам тебе ни секунды долга. Я буду жадным.       — Вчера ты был меньше всего похож на соляной столп, — Одри провела носом по его шее. — Ты был похож на лесного духа. Если бы я не знала, приняла бы тебя за падшего короля сидов, изгнанного из подгорного царства.       Перси повернул голову, насколько позволяла спинка кресла, пытаясь поймать ее взгляд.       — Ты так красиво сердился, — продолжила Одри, медленно переместив пальцы с его шеи на грудь и прослеживая пуговицы сорочки. — Скажи мне, а если бы я сейчас встала и ушла? Ты бы преградил мне путь?       Специально она сделала движение, будто собирается отстраниться, внутренне замирая от любопытства.       Перси не дал ей отстраниться даже на дюйм — рука метнулась назад, перехватывая за затылок, пальцы запутались в волосах и с почти грубой силой притянули ее обратно к его лицу.       — Ты никуда не уйдешь, — проговорил он ей в губы. — По-человечески это называется «я тебя не пущу». А по-твоему… считай, что это захват имущества.       Одри не успела охнуть, как он резко развернулся в кресле, и она оказалась в кольце его рук, прижатая к груди. Перси смотрел на нее сверху вниз диким взглядом.       — Ты сама сказала, что я твой, а значит, ты не можешь просто уйти, не забрав меня с собой. Но пока я здесь, на этой земле… ты останешься со мной.       — Конечно, — Одри прижалась кончиком носа к его носу. — Пока мне здесь хорошо. Ты сексуальный, теплый и вкусно готовишь. И владеешь магией. И в твоем доме стало меньше железа. Это самое безопасное и уютное место в округе, и мне нет смысла уходить… пока что.       Перси смотрел на нее, и в его аналитическом уме, который наконец-то перестал паниковать, выстроилась четкая и кристально ясная структура.       Во-первых, они знакомы пять дней. Требовать от существа, которое живет веками, клятв в вечной верности спустя неделю — это бюрократическое безумие даже по меркам Перси Уизли.       Во-вторых, она — фейри. Она не мыслит категориями «золотой свадьбы» и «пока смерть не разлучит нас». Она мыслит категорией «сейчас». И то, что ей «сейчас» хорошо с ним — это уже победа, сравнимая с принятием сложнейшего законопроекта в первом чтении.       Но было и в-третьих.       — Пока что… — повторил он удивительно спокойным голосом. — Ты права. Пять дней — это слишком мало для протокола… но вполне достаточно для приговора.       Обратной дороги для него не было. Он уже хлебнул этой воды. Он коснулся изнанки мира, почувствовал ее холод и увидел огонь в собственных глазах. Если Одри уйдет завтра или через сто лет, он больше никогда не сможет смотреть на обычных человеческих девушек. Они будут казаться ему пресными. Слишком предсказуемыми. Слишком… безопасными. Ему будет смертельно скучно в мире, где никто не называет его падшим королем и не требует тортов как плату за жизнь.       — Мне достаточно того, что прямо сейчас ты сидишь на моих коленях и тебе уютно. Я буду бороться за это каждый день.       Перси подался вперед, целуя ее с полным и осознанным принятием своей участи. Он подписывал этот контракт кровью, зная, что был единственным, кто в этой сделке поставил на кон все.