8 глава. Информация высшего уровня секретности

      Солнце уже ушло за горизонт, но небо на севере оставалось нежно-лимонным, в зените перетекая в индиго. Свет догорающего дня забирал тени, делая все вокруг плоским и призрачным. Белые цветы калины в саду светились в полумраке, как маленькие привидения. Мир казался оглохшим — в тишине оглушительно звучал даже далекий всплеск рыбы у берега. Было слышно, как шуршит прибрежная галька. Где-то в вышине тоскливо закричал одинокий кроншнеп.       Вечер пах жимолостью, дикой розой, озерной свежестью и совсем немного озоном.       — Если мы все-таки дойдем до того поваленного бука, я обещаю изложить тебе краткую суть параграфа о лицензировании трансграничных поставок драконьей печени, — Перси поправил очки, которые упрямо сползали на кончик носа. — Поверь, это захватывающее чтиво. На шестнадцатой странице там есть сноска мелким шрифтом, от которой у половины юридического отдела Министерства случилась мигрень.       — Я же просила говорить по-человечески, — укоризненно сказала Одри.       Договор исполнялся с дотошностью, которая пугала даже самого Перси. Он всю жизнь считал себя чемпионом по следованию букве закона, но ашраи оказалась куда хуже: для нее не существовало никаких сносок, поправок на плохое самочувствие или форс-мажорных обстоятельств. Если было сказано «гулять по вечерам», значит, они будут идти сквозь шотландскую морось, колючий вереск или наползающий с гор туман, даже если Министерство Магии взлетит на воздух, а на пороге дома вырастет армия дементоров. При всей эфемерности, веселье и легкости, в вопросах обязательств Одри была неумолима.       — Это и есть по-человечески, — серьезно возразил он. — Видишь ли, мир людей держится не на магии, а на доверии, а доверие — это когда ты точно знаешь, что печень дракона, которую ты купил для лечебного зелья, не была вырезана из больного зверя где-нибудь в горах Албании. Эти сноски — это… это гарантия того, что никто не умрет от некачественного лекарства. По-человечески это значит: я слежу за тем, чтобы хаос не победил порядок.       — Ого, — восхищенно сказала Одри. — Ты побеждаешь хаос?       На ней был самый обычный человеческий наряд — простое платье из хлопка цвета неспелой оливы, едва доходящее до щиколоток, и мягкий шерстяной кардиган крупной вязки, который был ей явно велик — рукава приходилось постоянно подворачивать. Волосы она перехватила простой лентой, и несколько прядей постоянно выбивались, щекоча щеки.       В мягком свете шотландских сумерек она выглядела как обычная девчонка. Такая могла бы учиться в Хогвартсе, курсом или двумя младше него, сидеть в библиотеке над учебником по Травологии или смеяться в Большом зале, посыпая овсянку сахаром. Глядя на ее тонкую шею и то, как она смешно подпрыгивает, стараясь не наступить на особо крупные колючки чертополоха, Перси чувствовал, как внутри него что-то болезненно переворачивается.       Если она полукровка — а она была точно полукровкой — она могла бы на самом деле учиться в волшебной школе.       Сколько ей может быть лет?       Для человеческой девчонки — восемнадцать, может, девятнадцать. Самый возраст для выпускницы или стажера в Министерстве. Но для фейри…       По спине Перси пробежал холодок. Одри могла видеть, как строили Хогвартс. Она могла плескаться в этом озере, когда по его берегам еще бродили пикты. Она могла учиться в школе магии веками назад, когда Основатели еще спорили о цвете знамен, а вместо пергамента использовали выделанную кожу.       Как вообще об этом спрашивают?       «Одри, напомни, пожалуйста, в каком году ты родилась? До или после восстания гоблинов восемнадцатого века?» Или: «Скажи, ты помнишь, как выглядел этот берег до того, как здесь появились люди?»       Любой вопрос казался либо бесконечно глупым, либо смертельно опасным. Узнать ее истинный возраст — значит признать, что его пять дней рядом с ней — это даже не секунда в ее вечности. Это значило признать, что он, со всеми своими амбициями и победами над хаосом, для нее может быть просто мимолетным сезоном. Одним из многих, кто кормил ее беконом.       Наконец, это просто неприлично — спрашивать девушку о ее возрасте.       — Одри… — начал Перси издалека. — Скажи, ты… ты когда-нибудь видела Хогвартс? Замок на скале, далеко к северу отсюда? Там много башен и… и очень много людей.       Внутренне Перси замер: если она скажет «да, я помню, как Ровена Рейвенкло забыла там свою диадему», он окончательно потеряет почву под ногами.       — Хогвартс? — Одри склонила голову набок. — Я… что-то слышала. Старшие сестры из глубоких течений говорили, что на севере есть место, где земля постоянно дрожит от топота. И что там много искр.       Перси нервно поправил очки. Сказанное могло относиться к вчерашнему вечеру, а могло — к факелам на стенах во времена Вильгельма Завоевателя. Нужно было спросить так, чтобы не выдать страха перед ее возможным бессмертием, но и не показаться идиотом.       — Искры… Да, там их много, — осторожно подтвердил он. — Но скажи, Одри… эти искры. О них говорили совсем недавно? Или… — он замялся, подбирая слова, как будто шел по минному полю, — или тогда, когда люди еще не умели строить такие дома, как этот? Когда в этих горах жили только те, кто рисовал синие узоры на коже? Я просто пытаюсь понять… сколько зим ты видела. Для людей это… важно. Мы любим считать годы, чтобы знать, сколько нам осталось.       Его аналитический ум уже строил таблицу вероятностей. Если она помнит пиктов — значит, она видела падение Рима. Если она помнит только шум и топот последних лет — значит, она почти его ровесница… было бы так хорошо, если бы она правда была его ровесницей. Перси почти молился, чтобы она не ответила что-то вроде: «Я помню, как эти горы были еще холмами».       — Семнадцать, — сказала Одри. — Семнадцать зим, и это мое семнадцатое лето. А что?       Мир, который только что грозил обрушиться на него всей тяжестью веков, вдруг заложил крутой вираж и выровнялся.       Семнадцать.       Ему было двадцать три. Он был старше. По-человечески, по-настоящему старше. Таблицы вероятностей в его голове рассыпались, уступая место почти болезненному облегчению — она не видела пиктов. Она не помнила Основателей Хогвартса. Она была юной даже по меркам людей, едва переступившей порог совершеннолетия.       Внутри Перси поднялась волна почти рыцарского защитнического инстинкта. Если ей всего семнадцать, значит, он действительно должен вести ее за руку, потому, что он мужчина, который прожил на шесть зим больше.       — Ничего, — ответил он. — Просто… это хорошее число. В нашем мире в семнадцать лет человек считается взрослым. Он получает право… — Перси замялся, — право решать свою судьбу. Колдовать без присмотра. Выбирать, где его дом.       — Вот я и выбрала, — совершенно серьезно сказала Одри. — Потому что стала взрослой. А тебе сколько лет?       — Двадцать три, — Перси невольно выпрямил спину. — Почти двадцать четыре.       Кроме бешеного облегчения от того, что она не древнее божество, видевшее рождение гор, внутри вдруг вспыхнула острая тревога. Она была младше, чем Джинни сейчас. Она была младше, чем был Фред, когда его не стало.       Перси судорожно сглотнул, отгоняя непрошеную мысль.       — Я же о тебе ничего не знаю, — вдруг Одри остановилась. — Кроме того, как тебя зовут. Это, конечно, самое важное, но, может, вместо этих… драконьих печенок расскажешь что-то… да хоть про тот Хогвартс? Я вспомнила, один гриндилоу говорил, что там учатся дети.       Предложение застало его врасплох: Перси так привык прятаться за должностными инструкциями, что искреннее любопытство к его прошлому выбило почву у него из-под ног.       — Да, — он слабо улыбнулся, и перед глазами поплыли живые картины: рыжие макушки братьев, шум Большого зала и бесконечные лестницы, которые вечно меняли направление. — Сотни детей. Мы приезжаем туда в одиннадцать лет и остаемся до семнадцати.       — И ты туда приехал? Ты там учился? — в глазах Одри вспыхнул такой живой интерес, что Перси на мгновение лишился дара речи.       Он привык, что его рассказы вызывают у окружающих в лучшем случае вежливую скуку, а в худшем — желание поскорее сменить тему. В Министерстве его считали занудой, в семье — сухарем, погрязшим в отчетах. Даже Пенелопа когда-то мягко прерывала его, если он слишком долго рассуждал о школьных старостах, а Одри смотрела так, словно он рассказывал ей о путешествии на Луну.       — Да, я… я провел там семь лет, — ответил Перси, чувствуя, как внутри разливается непривычное тепло. — Каждое первое сентября мы садились в алый поезд и уезжали от родителей. Нас делили на группы — факультеты. Я был на Гриффиндоре.       — Гриф-фин-дор, — повторила Одри. — А зачем вас делили? Вы чем-то отличались?       Перси открыл рот, чтобы выдать заученную цитату из «Истории Хогвартса», сказать о благородстве гриффиндорцев, о хитроумии слизеринцев, об уме рейвенкловцев и трудолюбии хаффлпаффцев, но вдруг в памяти всплыл Большой зал в последний год войны. Разорванные знамена, пыль, кровь на каменных плитах… Гриффиндорцы плакали так же горько, как и хаффлпаффцы. Слизеринцы так же отчаянно цеплялись за жизнь, а те, кого считали самыми умными, совершали самые глупые ошибки.       — В общем-то… ничем, — тихо произнес Перси. — Нам надевали на голову старую волшебную шляпу, и она… она просто решала, с кем мы будем спать в одной спальне и за каким столом завтракать. Мы думали, что это важно. Что цвет галстука определяет, герой ты или подлец.       — То есть, — Одри нахмурилась, — вам было одиннадцать, и какая-то шляпа решала, кто из вас подлец?       Перси снова лишился дара речи — она задавала очень точные вопросы.       — Именно так это и выглядело, — медленно произнес он, чувствуя, как внутри рассыпается очередная аккуратная министерская настройка. — В одиннадцать лет. Дети, которые еще боятся темноты и пишут письма мамам каждую неделю. Шляпа заглядывала нам в головы и выносила вердикт.       Они верили, что Гриффиндор — это обитель благородства, но Питер Петтигрю, который предал друзей и обрек их на смерть, тоже носил наш алый галстук. Был ли он благородным? Нет.       Регулус Блэк — слизеринец, из того факультета, который привыкли считать рассадником подлецов, пошел на верную смерть, чтобы попытаться остановить величайшее зло. Совсем один. Тихо. Без фанфар. И Снейп… оказалось, что за сальными волосами и ядовитыми речами скрывалась храбрость, перед которой меркли подвиги самых ярых гриффиндорцев.       Хаффлпафф славился добротой и верностью, но Захария Смит сбежал при первой же угрозе. Тонкс была хаффлпаффкой, но сражалась как одержимая, и убивала Пожирателей Смерти с такой холодной решимостью, которую не приписывали мирному факультету Хельги.       Пожалуй, только те, кого Перси знал из Рейвенкло — Луна Лавгуд, Чоу Чанг, Падма Патил — действительно соответствовали ярлыку. Они были умными… или, скорее, любознательными, и видели мир шире прочих. Особенно Луна, но не одна она. Чоу стала колдомедиком, эффективно применяя в Мунго магию своей исторической родины — там, где обычный британский целитель просто махал палочкой, японская ведьма видела тончайшие нити жизни, и была гением в своем деле. Падма тоже вернулась к своим корням — уехала в Индию, и теперь занималась глобальными исследованиями магических потоков Земли.       А потом Перси вспомнил себя.       Он был гриффиндорцем. В одиннадцать лет Шляпа едва коснулась его макушки и выкрикнула это название, словно не сомневалась ни секунды. И он верил ей, он был старостой, он был примером, он был тем самым львом, который должен был вести за собой…       И что в итоге?       В самый важный момент своей жизни он проявил не гриффиндорскую отвагу, а чистейшее рафинированное упрямство, замешанное на трусости. Он выбрал министерские циркуляры вместо семьи. Он выбрал сторону силы, потому что так было безопаснее для его карьеры, прикрываясь словами о порядке и законе. Где было его благородство, когда он захлопнул дверь перед носом матери? Где была его храбрость, когда он писал то позорное письмо Рону, советуя отречься от Гарри Поттера?       Он вернулся, да. В последний момент, когда камни замка уже начали рушиться, он прибежал, чтобы успеть пошутить с Фредом перед тем, как…       — Разве эта шляпа видит будущее? — услышал он голос Одри, как через толщу воды. — Это же просто шляпа. Как она может решать что-то за вас?       — Она не видит будущее, — Перси дерганым движением поправил очки. — Она видит… потенциал. Или то, что мы сами считаем в себе самым ценным. Но ты права, она не решает. Решаем мы. Каждый день. И иногда мы выбираем… неправильно.       Разговор уходил в ту степь, где под его ногами разверзалась пропасть. Перси ускорил шаг, почти споткнувшись о выступающий корень — нужно было срочно сменить тему, пока Одри не заглянула еще глубже в его растерзанную гриффиндорскую совесть. Был жизненно необходим какой-нибудь скучный факт, за который можно было бы уцепиться, как за спасательный круг.       — Знаешь, — быстро заговорил он, указывая вперед, — мы почти дошли до того бука. Так вот, лицензирование трансграничных поставок драконьей печени — это отличный пример того, как люди пытаются не дать друг другу совершить непоправимое.       Одри шла рядом, ее оливковое платье задевало высокую траву, и она выглядела такой безмятежной, что Перси почувствовал укол зависти.       — На шестнадцатой странице того параграфа, о котором я говорил, — продолжил он, стараясь вложить в голос как можно больше профессиональной уверенности, — есть сноска об обязательной проверке условий хранения в порту прибытия. Без этой маленькой строчки… ну, скажем так, зелье для восстановления костей могло бы превратиться в яд.       Почти не слушая, Одри остановилась у поваленного великана-бука и присела на ствол, подвернув рукава кардигана.       — Жаль, что я там не училась, — искренне сказала она. — Даже речи об этом не шло. Но… как мы уже поняли, я бы и не смогла колдовать с палочкой, так что мама учила меня сама.       Перси осторожно присел на край ствола рядом с ней.       — И… как это было? Чему учила тебя мама?       — Магии, — Одри как-то невесело усмехнулась, пошевелив пальцами. — Разной. Что-то я и так знала с самого рождения. Но это еще скучнее, чем твои параграфы.       В голове Перси снова начал работать холодный аналитический механизм. Факты складывались в безрадостную картину.       Если она полукровка, значит, для чистокровных обитателей глубин она была браком. Ошибкой. Существом, которое не может слиться с течением так же полно, как остальные… и ей было одиноко. Ее могли сторониться сестры. Мать могла учить ее магии не из любви к искусству, а из суровой необходимости выжить там, где ты не свой. Сейчас она казалась веселой, нахальной и невыносимой, но что, если она была шумной, потому что слишком долго находилась в тишине?..       — Вряд ли это скучно, — тихо произнес он. — Учиться тому, что в тебе заложено природой, всегда сложнее, чем махать палочкой по учебнику. Тебе… тебе приходилось учиться одной? Без других… таких, как ты?       Одри дернула плечом.       — Да ну их. Они ничего не понимали. Я и не хотела иметь с ними ничего общего. И не хочу.       Глядя на ее рыжие волосы, Перси вдруг вспомнил Джинни, которая в первые годы в Хогвартсе тоже пыталась казаться независимой и колючей, пряча за этим свою растерянность… но потом он всмотрелся в Одри внимательнее.       Нет, это была не Джинни.       Это был он сам.       Перси почти физически ощутил знакомый вкус этой горечи. Это было то самое чувство, которое заставляло его в тринадцать лет запираться в спальне с учебниками, пока близнецы взрывали в гостиной навозные бомбы. Это был тот же тон, которым он говорил отцу: «Мне не интересны эти магловские железки». Это был тот же защитный механизм — возвести стену из пренебрежения прежде, чем тебя успеют отвергнуть. Сказать «я сам не хочу быть с вами», чтобы не признаваться, что тебя туда и не звали.       — Значит, ты просто решила уйти первой, — тихо сказал он. — Чтобы не ждать, пока они укажут тебе на дверь.       Одри резко вскинула голову.       — Мне? На дверь? Да пошли они все в чертоги Сида! Пусть замуруют себя в полых холмах и целуются там с илом, если им так нравится быть прозрачными!       По коре бука под ее ладонями пополз тонкий узор инея. Имя шотландского потустороннего мира прозвучало как вполне конкретный адрес, по которому она только что отправила всю свою родню.       — Значит, Сид, — повторил Перси, осторожно положив руку рядом с ее ладонью. — Надеюсь, там хотя бы кормят лучше, чем илом.       — Там ничем не кормят, — проворчала Одри. — Но они же питаются исключительно лунным светом! Вот пусть этим светом и подавятся.       Перси хотел сказать что-то еще — возможно, даже пошутить о том, что драконья печень определенно питательнее лунных бликов — но осекся.       На ветку старой ольхи села сорока.       В синем сумраке ее белое оперение на боках казалось неестественно ярким. Длинный хвост отливал металлической зеленью. Она сидела абсолютно неподвижно, склонив голову набок, и ее немигающий черный глаз взглянул на Перси так пристально, что у него заныл старый шрам на руке.       «Одна сорока — к печали», — пронеслось в голове старое магловское суеверие, которое любила повторять их соседка в Оттери-Сент-Кэчпоул.       Это был Патронус Фреда — серебристый призрак, который когда-то весело скакал по столам, воруя перья у первокурсников.       — Одри… — тихо позвал он. — Ты видишь ее?       Птица издала не то клекот, не то насмешливое «кьяк», и это резануло по натянутым нервам Перси, как крик банши. Вдруг ему показалось, что сорока сейчас заговорит, скажет что-то едкое, точным ударом разбив его нынешнюю взрослость.       Мир вокруг Перси внезапно потерял объем, став плоским и серым, как старая фотография. Звуки озера отодвинулись на задний план, поглощенные стрекотом птицы. Зрение сфокусировалось на сороке так остро, что он видел каждую зазубрину на клюве, и эта черно-белая геометрия резала глаза — сорока застыла живым упреком того мая, когда камни Хогвартса стали надгробиями.       Кончики пальцев онемели. Холод потянулся глубже, превращая мышцы в неподвижный гранит — Перси казалось, что если он пошевелится, то рассыплется на тысячи мелких черепков. Очки стали невыносимо тяжелыми. Пространство между ним и Одри растянулось, превращаясь в бесконечную пустошь, где не было ничего, кроме этого немигающего черного глаза на ветке ольхи. Перед глазами поплыли белые пятна, смешиваясь с сорочьим оперением.       «…ты и правда шутишь, Перси… По-моему, я не слышал от тебя шуток с тех пор, как…»       Он не мог повернуть голову — весь мир сузился до этой ветки. Если птица взлетит — все исчезнет. Если она останется — он никогда не сможет сделать шаг назад. Он был заперт в этом мгновении, как муха в янтаре, абсолютно неподвижный, с широко открытыми глазами, в которых отражалась лишь черно-белая пустота.       — Что-то не так?..       Одри повернулась к нему; еще минуту назад она злилась на сестер-выскочек, но, увидев его, выбросила их из головы.       Перси будто превратился в камень, уставившись в пустоту с таким видом, как смотрят на лезвие ножа, которое уже коснулось горла.       Не в пустоту, тут же поняла Одри. На сороку. Он боится сорок?..       Может, сороки опасны для людей?       Как он может защищать ее, если боится птиц? Это было почти смешно… было бы, если бы не этот ледяной ужас, исходящий от него волнами. Одри стало не по себе, и больше она не задумывалась.       — Кыш отсюда! — махнув на сороку, русалка обхватила ладонями лицо Перси. — Она улетела! Ее нету!       Оскорбленная сорока издала последний стрекот и, тяжело взмахнув крыльями, сорвалась с ветки. Черно-белая тень скользнула над водой, растворяясь в прибрежных зарослях.       Мир начал возвращаться рывками. Сначала Перси почувствовал гладкие горячие ладони на лице, потом запах чего-то цветочного, а потом, моргнув, сместил взгляд с пустого места на ветке на расширенные зрачки Одри.       — Она… — голос прозвучал хрипло. — Она улетела?       — Улетела! Испарилась! В Аннуин ее! — Одри почти встряхнула его за щеки. — Это же просто птица! Она маленькая! Ты можешь сам свернуть ей шею! Ты что, правда боишься сорок?!       Перси прикрыл глаза, позволяя теплу ее ладоней окончательно вытеснить ледяной сквозняк из коридоров Хогвартса. Желания отстраниться даже не возникло, он принял, что будет ее мужем и защитником… но защитник, который впадает в ступор при виде сороки — это был профессиональный крах.       Мозг заработал на предельных оборотах. Рассказать ей о Патронусе Фреда? О том, что эта птица — живое воплощение его вины, его самого большого провала и его самой глубокой скорби? Нет. Одри бы не поняла. Она бы увидела в этом слабость, которую он не мог себе позволить.       Ему нужно было что-то веское. Что-то опасное. Что-то, что вернуло бы ему статус крутого мага в ее глазах.       — Это… это была не обычная сорока, — медленно произнес он, открывая глаза и стараясь придать взгляду ту стальную твердость, которой учился у Кингсли. — Обычных сорок я не боюсь. Но эта… В Министерстве есть особый протокол по поводу сорок-шпионов, — вдохновенно начал он врать; азарт выдумки вытеснял остатки паники. — Существуют темные проклятия. Очень древние. Маг может поместить часть своей воли в птицу, чтобы следить за теми, кто… кто обладает важными государственными секретами.       Одри изумленно распахнула глаза.       — Я почувствовал магический след. Очень темный и холодный. Когда она застрекотала, это был зашифрованный сигнал. Я пытался перехватить его ментально и заблокировать передачу данных в Лондон. Это требует колоссального напряжения сил, поэтому я… застыл. Это была битва воль, — Перси устало улыбнулся с видом героя, который только что предотвратил международный скандал, не сходя с места. — Хорошо, что ты ее прогнала. Ты прервала контакт. Если бы она осталась еще на минуту, она могла бы считать мои мысли о… о наших запасах драконьей печени. А это, как ты понимаешь, информация высшего уровня секретности.       Одри смотрела на него, приоткрыв рот.       — Невероятно… Значит, ты сражался с ней внутри головы? А я ее прогнала…       — Да, ты… ее прогнала.       Мерлин, что он наделал?       В голове развернулся гигантский долговой свиток, который и без того уже волочился за ним по земле на добрую милю. Аналитический ум, подстегнутый недавним выбросом адреналина, холодно констатировал: он только что совершил финансовое самоубийство. Он сам, своими руками (и своим длинным языком), только что увеличил процентную ставку по своему пожизненному кредиту.       — Если я тебя спасла, — Одри задумчиво тронула губы указательным пальчиком. — Если я оказала тебе такую огромную услугу… высшего уровня!..       Перси лихорадочно начал прокручивать в голове возможные сценарии погашения долга. Если он и так уже продался ей с потрохами, пенсионным фондом и правом собственности на свои выходные, то чего она может потребовать теперь, когда статус Спасительницы Государственной Тайны официально закреплен?       Первое: она может потребовать полного доступа к его мыслям, чтобы проверять, не затесался ли там очередной шпион. Прощай, личное пространство.       Второе: она может потребовать, чтобы он уничтожил все железные предметы в радиусе десяти миль.       Третье: она может потребовать… еще имен. Настоящих имен. Тех, которые он хранил в самом глубоком ящике своего внутреннего стола. Имен тех, кто не вернулся. Имен тех, кому он не успел сказать «прости»… В мире фейри знание чужой боли — это еще один рычаг управления.       Перси сглотнул, чувствуя себя банкротом, который пытается угадать, заберут ли у него сейчас последнюю рубашку или просто заставят танцевать под луной до рассвета.       — Я подумаю, чего хочу взамен, — решила Одри. — Запишешь это дома в свой список.       — Запишу, — почти покорно отозвался Перси.       Облегчение было мгновенным и обманчивым, как штиль перед бурей. Она не потребовала его голову на блюде прямо сейчас, но «я подумаю» в устах ашраи-полукровки звучало куда более зловеще, чем четко сформулированное требование. Фейри умели ждать.       Впрочем… тут же внутри разлилось странное мазохистское удовлетворение. Вчера он буквально вывел пером акт о собственной безоговорочной капитуляции, признав ее право на свою жизнь, внимание и даже на отсутствие очков на носу, и думал, что дно достигнуто, что большего долга существовать не может, но… могло.       Каждый новый пункт в долге делал его все менее принадлежащим Министерству, семье и самому себе. Ложь о сороке стала вишенкой на торте его падения. Если она скажет, что он герой — он будет героем. Если она скажет, что он ее раб — он затянет узел на галстуке потуже.       Это вызывало зависимость. Он превращался в проект Одри, и… это приводило его в восторг.