10 глава. Ловушка захлопнулась

      Золотистый луч солнца медленно полз по одеялу, озаряя танцующие в воздухе пылинки.       Перси лежал неподвижно, глядя в балдахин кровати, и его аналитический отдел, включившийся раньше, чем тело успело осознать тепло постели, начал беспощадный утренний аудит.       Первое ощущение — пустота рядом.       Память услужливо, с точностью до секунды, воспроизвела финал ночи. Он донес Одри до порога своей спальни, но эта дикая стихия внезапно стала воплощением дисциплины и мягко уперлась ладонями в его грудь.       Закон запрещает супругам спать в одной комнате год после брака.       Перси испытал дежавю и тогда, и сейчас.       В этом не было человеческого кокетства. Она не пыталась его наказать, не играла в недотрогу и не выторговывала себе лучшие условия. Она была фейри. Раз он, хозяин этого дома и ее муж по магическому праву, провозгласил этот «закон одного года», значит, мир теперь функционирует именно так. Гравитация тянет предметы вниз, солнце встает на востоке, а супруги Уизли спят в разных спальнях.       Перси глухо застонал в подушку.       Потом вспомнил, что еще ей наговорил, и резко сел, свесив ноги на пол.       «Любая цена… Проси мою память. Проси мой голос…»       Боги, он же буквально выставил себя на аукцион. Бюрократ внутри него зарыдал от ужаса: он передал Одри все активы, не оставив себе даже права вето. Он предложил ей свои воспоминания, предложил ей свой голос и даже свою жизнь, вплоть до биологического превращения в дерево.       И…       Осторожно Перси произнес в пустоту комнаты:       — Инструкция по хранению безоаров…       Голос прозвучал. Сухо, четко, с той самой министерской хрипотцой. Значит, голос на месте.       А память?       Перси напряг память, вызывая образ Фреда, лицо матери, чертежи порталов. Все было там. Она не стерла ни единой строчки из его прошлого.       А движения?       Он пошевелил пальцами ног и размял плечи. Никаких корней. Никакой озерной воды в венах. Ничего.       Это было странно. Почти… обидно?       Аналитический отдел выдавал системную ошибку. Он ведь не просто предложил — он настаивал. Он принес ей все это на блюде под ударами молний. В мире фейри такие слова не бывают просто словами. Это была оферта, принятая в момент их физического слияния… а Одри ничего не взяла. Она стонала, выгибалась, кусала его плечо, принимала его страсть, но проигнорировала его дары. Словно все те сокровища, которые Перси считал своей личностью, были для нее не ценнее пуговиц, что она рассыпала по ковру.       Кстати, о пуговицах.       Память, натренированная на вычитку мельчайших поправок в законопроектах, услужливо подсветила фразу: «Пока ты звенела своими проклятыми пуговицами».       Своими.       В юрисдикции Дивного Народа это не было фигурой речи — это был акт передачи движимого имущества. Произнеся это, Перси фактически переписал право собственности на каждый диск из кости, перламутра или латуни в этом доме, и не только те, что Одри нашла в комоде Мюриэль. Все пуговицы на его жилетах, манжетах, брюках и парадных мантиях теперь принадлежали ей.       Перси осторожно потянулся к прикроватной тумбочке, где аккуратной стопкой лежала его одежда, и взял рубашку, ожидая, что пуговицы откажутся ему повиноваться, станут скользкими, как прибрежная галька, или вовсе исчезнут, но костяные диски послушно легли в подушечки пальцев. Перси медленно продел первую пуговицу в петлю. Затем вторую.       Ничего. Ткань сошлась на его груди так же буднично, как и сотни раз до этого.       Аналитический отдел внутри головы окончательно зашел в тупик, выдавая критическую ошибку.       Она не забрала его голос. Она не стерла его память. Она не превратила его в дерево. Она даже не потрудилась изъять пуговицы, хотя он сам, добровольно, признал их ее собственностью.       Это было почти унизительно. Перси Игнатиус Уизли выложил на алтарь все: свою личность, свою волю, свои воспоминания и даже чертову фурнитуру со своих жилетов. Он ожидал, что проснется абсолютно голым и бесправным существом, принадлежащим ей всецело.       А вместо этого он проснулся… свободным?       Она просто… проигнорировала оферту?       Перси почувствовал жгучую бюрократическую обиду.       В мире фейри такие сделки необратимы. Если она не забирает дары, значит, они ей не нужны. Значит, его память, голос и даже пуговицы не представляют для нее ценности.       В мире фейри…       О Мерлин, точно.       В голове всплыла сцена их первой встречи. Берег озера, серебристый свет луны и она — тонкая, невозможная, выходящая из воды… Он тогда был так оглушен ее наготой, что выложил все, вплоть до своего имени. Полного истинного имени. И она повторила его. Один раз.       Аналитический отдел внутри головы услужливо подкинул теорию из пыльных томов по «Сравнительной мифологии и праву малых народов»: скрепление контракта требует двукратного подтверждения. Первый раз — узнавание. Второй раз — присвоение.       Одри узнала его, но ни разу не произнесла его имя во второй раз.       Перси прислонился лбом к прохладному дереву двери.       Он буквально заставил ее принять его капитуляцию. Он навязал ей себя как собственность и как мужа, и тогда, в ручье, когда он рвал пуговицы на своих брюках (которые теперь тоже принадлежат ей), он совершил тот же маневр, что и вчера в грозу: он отдал ей все до последней нитки.       А что Одри?       Одри ела его бекон, пила его кофе, спала в его доме и позволяла ему любить себя на траве и камнях. И… и все.       Аналитический отдел в его голове ыдал финальное заключение, и оно было неутешительным: он — идиот высшей категории.       Он боялся хаоса. Он ожидал, что она превратит его жизнь в руины, что она будет врываться в его кабинет с липкими пальцами, путать важные депеши и требовать внимания каждые пять минут. Он выстроил вокруг себя фортификационные сооружения из графиков, лимитов и законов одного года, ожидая осады, а Одри оказалась более дисциплинированной, чем весь секретариат Министра Магии. Он сам прочертил черту «до заката» — и она не переступила ее ни на дюйм. Он сам выдумал целомудрие на год — и она уходила в свою спальню, даже когда он едва не скулил от желания ее остановить.       Она не пользовалась чарами фейри. Ей не нужно было колдовать, чтобы превратить его в раба. Он сделал это сам, добровольно, с помощью параграфов и подпунктов.       Самое обидное было в том, что она вела себя прилично. Она не пачкала документы джемом. Она не шумела. Она просто сидела, играла с пуговицами и ждала, и единственное, что она требовала — это чтобы он говорил по-человечески, а не как ходячий справочник Министерства.       Она была идеальным партнером по договору, и именно это сводило его с ума.       Перси решительно зашагал к лестнице и толкнул дверь кухни.       Как и ожидалось, Одри была там — пила воду из графина и смотрела на утренний туман за окном. Его рубашка сидела на ней вызывающе неправильно — слишком широкая в плечах и слишком длинная в рукавах, которые она небрежно закатала. Одна пуговица была застегнута криво, отчего воротник съехал набок, обнажая ключицу. Рыжие волосы рассыпались по плечам.       — О, — заулыбалась фейри. — Привет. Сделаешь мне черный эль?       Перси сглотнул. В этом «сделаешь мне» не было магии подчинения и властности королевы Дивного Народа, которая повелевает своим рабом. Это звучало буднично и слишком по-человечески. Так просят близких людей, не сомневаясь в ответе.       Он был готов к цепям, он подготовил себя к тому, что его голос будет принадлежать ей, что его память будет стерта по ее прихоти, а она… она просто хотела кофе. Она использовала его, как… повара? Как соседа по дому?       — Кофе, Одри. Это называется «кофе», — сухо поправил он, проходя к плите.       — Мне больше нравится черный эль, — она повертела в пальцах дольку лимона, вынутую из пустого стакана. — Так лучше звучит.       Значит, даже напитку она дала имя.       В этом была высшая несправедливость. Внутри все задрожало от нелепой детской обиды.       Он — безымянный поставщик черного эля. Функция. Предмет мебели, который умеет жарить бекон и цитировать параграфы. Она не называет его по имени, потому что предмету это не нужно.       — Твой эль, — Перси поставил чашку на стол, стараясь выдерживать дистанцию.       Одри потянулась к чашке, и широкие рукава его вчерашней сорочки соскользнули к локтям, обнажая тонкие предплечья.       — И завтрак, — сказала она, отпивая глоток. — Бекон… и что там еще? Я голодная.       — Бекон, — эхом отозвался он. — И тосты. И, полагаю, яйца.       Короткий взмах палочкой, и пачка бекона на столе сама собой вскрылась. Тонкие розовые ломтики послушной стайкой взмыли в воздух и опустились на сковороду, которая уже начала разогреваться над конфоркой под действием бесшумного заклинания. Еще один взмах — и два яйца из корзинки на подоконнике подлетели к краю сковороды, аккуратно треснули и выплеснули золотистое содержимое в самый центр, не проронив ни капли мимо.       — Это восхитительно, — как всегда, протянула Одри. — Ты так легко это делаешь.       «Легко?» — мысленно взвыл Перси.       Аналитический отдел в голове бился в истерике, подсовывая ему кадры вчерашней ночи: вкус дождя и привкус крови на ее губах, ледяную траву под спиной и обжигающий жар их тел, то, как он стоял перед ней на коленях в грязи, добровольно отдавая право распоряжаться собой. Он буквально выпотрошил себя перед ней под грохот грома.       И вот она сидит в его сорочке, ест его бекон и молчит о главном.       — Ты… — не выдержал Перси. — Ты помнишь, что было вчера? На траве. Под дождем.       Одри подняла на него свои огромные лазурные глаза. На мгновение в ее зрачках промелькнул отблеск вчерашних молний.       — Помню. Было очень хорошо.       Она издевается?       Может, она, как истинная фейри, ведет с ним тонкую психологическую игру, доводя до безумия своей будничностью, а потом провозгласит свои права и скажет: «Теперь ты мой раб, Перси Уизли, иди и служи мне»?       Одри прожевала кусочек тоста с маслом и слизнула с уголка губ каплю желтка. На фейри, которая собиралась провозгласить кого-либо своим рабом, она совершенно не походила. Она просто ела завтрак.       Перси был готов к кандалам, но не был готов к тому, что его кандалы будут игнорировать.       — Одри, — голос прозвучал хрипло. Он положил ладони на край стола, нависая над ней. — Ты… ты хоть понимаешь юридическую силу того, что произошло?       Фейри посмотрела на него с вежливым любопытством.       — Ты слушаешь? — он подался вперед. — Вчера. У озера. Я отдал тебе свою память. Это значит, что ты можешь вычеркнуть из моей головы все, что сочтешь лишним. Мою работу, мою семью… меня самого.       Одри кивнула, слизнув крошку с нижней губы.       — Я отдал тебе свой голос! — почти выкрикнул он. — Одри, я буквально сказал, что ты можешь забрать его. Ты понимаешь, что я не смогу произнести ни звука, если ты мне запретишь? И мои движения… — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я сказал, что буду стоять, пока ноги не превратятся в корни. Я твой. Физически. Абсолютно. Я не имею права пошевелиться без твоего слова, если ты так решишь.       Может, сейчас кухню озарит вспышка магии, или она скажет «Замри», и он превратится в статую, подтверждая незыблемость договора… Но Одри лишь задумчиво прикусила край тоста.       — И пуговицы, — добавил Перси тише, почти с отчаянием. — Каждая пуговица на мне… она твоя. Я — твоя вещь по законам твоего мира.       Одри наконец доела тост и медленно вытерла пальцы о белоснежную салфетку, которую он всегда складывал идеальным треугольником.       — Ну да, — проговорила она. — Ты все это сказал. Я все это услышала. По законам ты правда принадлежишь мне, причем еще до того, что было вчера. Мы еще раньше это поняли, разве нет? Когда договорились о законах сосуществования.       Услышала?..       Он подставил шею под нож. Он выложил на стол козыри, которые нормальный человек хранит до гроба, и он ждал, о как он ждал, что она поймает его на слове и воспользуется этим азартом! Он ждал столкновения, ждал, что его жертва станет фундаментом, на котором они построят что-то общее…       А Одри… Одри просто услышала.       Она не стала дергать за поводок, который он сам ей вложил в руки. Она приняла его капитуляцию как подарок, который можно поставить на полку и забыть. Как будто он подарил ей вазу, в которую она даже не собирается наливать воду.       Это было ужасно обидно.       — То есть, — начал Перси, — ты просто… приняла это к сведению? Как поправку к бюджету?       Одри кивнула.       Он подошел к столу, упираясь руками в столешницу. Очки чуть сползли на кончик носа.       — Одри, я стоял в грязи. Я рвал одежду. Я отдавал тебе свой голос не для того, чтобы ты просто «услышала»! Я… — Перси запнулся, понимая, как глупо это звучит. — Я хотел, чтобы ты поняла, что я готов ради тебя на это.       — Я поняла, — спокойно сказала Одри. — Я же сказала: я услышала. Это значит, что я приняла, и в любой момент могу это использовать. Потому что так работает закон. Ты добровольно произнес все это, без капли принуждения и даже магического очарования с моей стороны.       Без очарования…       Фейри не могут лгать. Если она настолько прямо говорит, что магии не было — значит, ее действительно не было.       Перси снова захлестнула жгучая обида.       Все это время в глубине сознания он оставлял себе лазейку. Ему было легче верить, что он — жертва обстоятельств и считать себя околдованным, потому что если ты околдован, ты не несешь ответственности за свое безумие.       Но не было никакого очарования. Он сам, по собственной воле, в порыве чистой незамутненной страсти, выложил перед ней все, что у него было. Он хотел ее так сильно, что границы его личности размылись сами собой, без всякого магического вмешательства.       — Одри, — не выдержал Перси, — я отдал тебе право буквально забирать мою жизнь, а ты… ты даже не просишь меня принести еще кофе! Почему ты ведешь себя так, будто я все еще… свободен?       — Ты не свободен, — она покачала головой. — Ты мой муж и ты должен мне за все «спасибо» и «прости». И за то, что я прогнала сороку.       Кстати, о сороках.       Перси ожидал, что долг за сороку будет чем-то сокрушительным. Что она потребует от него признания в истинной причине его страха или заставит вслух произнести имя Фреда, чтобы использовать эту боль как поводок… а она даже не сказала до сих пор, что именно он за это ей должен.       — Ты ведь понимаешь, что за ту сороку… я должен тебе не просто «спасибо», — он нервно поправил очки. — Ты буквально вытащила меня из… из очень темного места. Ты могла бы потребовать все. Мою память об этом дне. Мое право вообще когда-либо видеть птиц. Ты могла бы заставить меня рассказать, почему я так застыл на самом деле!       Взгляд Одри опасно потемнел.       — То есть… ты мне соврал?       Мир зашатался. Аналитический ум Перси в ужасе забился под стол, закрыв голову руками. Как он мог забыть? Это же первое правило выживания: фейри не могут лгать сами и ненавидят, когда лгут им.       — Одри, я… Я не…       — Скажи мне правду, — отчеканила она. — Прямо сейчас. Почему ты застыл на самом деле?       Врать дальше было невозможно.       Перси посмотрел на свои руки, упертые в стол и медленно сел. Аналитический отдел в голове окончательно капитулировал, оставив его один на один с черно-белой пустотой того мая.       — Это был Патронус моего брата, — выговорил он наконец. — У Фреда была сорока.       Одри хотела спросить, что такое Патронус, но Перси говорил таким тоном, что она не решилась.       — Фред погиб, — бесцветно продолжил он. — Почти два года назад. На моих глазах. Последнее, что он сказал… было про меня.       Что?..       Одри застыла, мгновенно перестав обижаться. Часть фейри в ней все еще ворчала на ложь, но человеческая часть перекричала вторую.       — Когда я увидел ту сороку у озера, я на мгновение… я перестал быть здесь, — продолжил Перси. — Я снова был в Хогвартсе. Я видел его лицо… И я… я испугался, что если пошевелюсь, то осознаю, что его нет. Что он не вернется. Что это просто птица. И я соврал тебе про битву воль, потому что это звучало… по-мужски. Сражаться с темным магом внутри головы — это то, что должен делать защитник, а цепенеть из-за птицы, потому что ты скучаешь по брату, которого не смог спасти… это слабость. Я думал, что если ты увидишь меня таким, ты уйдешь. Что я стану для тебя бесполезным.       — О Бригитта… — растерянно прошептала Одри. — Я же… не знала. Я подумала, что ты боишься сорок… а ты… о Бригитта…       Перси медленно поднял взгляд, опасаясь увидеть в ее глазах разочарование, но в лазурных зрачках Одри плескалось нечто, чего он никак не ожидал встретить в существе, живущем вне человеческой морали — сочувствие. Настоящее, острое, почти осязаемое. Она смотрела на него так, будто он был раненым зверем, который зачем-то пытался забинтовать открытую рану гербовой бумагой Министерства.       — Ты не знала, — повторил он. — Конечно, ты не знала. Я сделал все, чтобы ты не догадалась.       Одри протянула руку и коснулась его ладони.       — Если бы я знала, я бы не спросила, — почти испуганно сказала она. — Я даже не знала, что… что можно вот так… если просто увидеть сороку.       Она же почти извинялась, осознал Перси. Фейри, которая по своей природе не знает чувства вины перед людьми, которая воспринимает мир как череду обменов и сделок…       — Это не твоя вина, — он перевернул ладонь и осторожно сжал ее тонкие пальцы. — Ты не могла знать, что в моем мире птицы могут быть призраками. Ты просто хотела мне помочь. Ты увидела, что я замер, и прогнала то, что, как тебе казалось, меня пугает. Ты сделала все правильно.       — Я отменяю долг за сороку, — решила Одри. — Вычеркни из списка.       Перси замер, все еще сжимая ее ладонь. В голове воцарилась оглушительная тишина.       Он шел к ней, как на плаху, требуя, чтобы она наконец затянула петлю, он хотел быть ее Собственностью с большой буквы… а Одри, услышав правду, просто… проявила великодушие. Она не только не забрала его жизнь, она уменьшила его задолженность.       — Вычеркнуть? — тупо переспросил Перси. — Из списка?       Это было окончательное тактическое поражение его бюрократической души. Он предлагал ей Вселенную, а она сделала ему скидку на услуги по охране периметра. Она списала сороку, оставив его в дурацком положении человека, который пришел отдавать миллионный долг, а ему простили сикль за плохое поведение птиц.       — Если я так сказала, сороки там уже нет, — подытожила Одри. — Но если будет удобнее, вычеркни, чтобы не путаться.       В голове Перси завыла сирена административной тревоги.       Ладно голос. Если она заберет его голос, кто будет петь ей дифирамбы или объяснять, почему нельзя трогать сырую мандрагору? Ладно память. Если она сотрет его прошлое, он станет пустым сосудом и неинтересным манекеном Ладно пуговицы и сама жизнь — убивать курицу, несущую золотые яйца в виде свежего бекона и безопасности от железа, было бы просто нерационально даже для лесного духа. Ей выгодно, чтобы он был целым, функциональным и говорящим.       Но имя?       Имя было ключом. Имя было печатью на обратной стороне контракта. В мире магии, а особенно в мире Дивного Народа, произнести истинное имя субъекта во второй раз в контексте договора означало захлопнуть капкан. Это было окончательное «Принято в эксплуатацию». Навсегда. До скончания веков или пока сама ашраи не развеется пеной.       И Одри этого не делала.       — Черт с ней, с сорокой, — отмахнулся Перси. — Ты назвала меня по имени всего один раз. Там, у озера. Второй раз, чтобы закрепить связь, ты это не повторила. Почему?       Одри моргнула.       — Это же истинное имя. Его так просто не произносят.       Перси стало обидно до того самого специфического чувства несправедливости регламента, которое обычно заставляло его писать гневные жалобы в вышестоящие инстанции — только на этот раз инстанция сидела прямо перед ним и допивала его кофе.       Он встал так резко, что стул с коротким визгом отъехал назад.       — Одри, я признал тебя своей хозяйкой, а ты… ты ведешь себя как добрая гостья! Ты ничем не пользуешься! Ты прощаешь сорок! Ты не забрала даже пуговицы!              — Мы же договорились…       — Вот именно! — взорвался Перси, перебивая ее. — Мы договорились! Это… это процессуальный хаос! Если ты не пользуешься тем, что я тебе отдал, значит, мой дар не имеет ценности! Если ты не закрепляешь связь именем, значит, ты оставляешь за собой право… расторгнуть сделку без уведомления!       — Я же пообещала предупредить, если решу пойти гулять, — невинно моргнула Одри. — Ладонью по плечу.       Из открытого рта Перси вместо отточенной министерской тирады вырвалось нечто похожее на шум выходящего из котла пара.       Она издевалась. Она возвела издевательство в ранг высшего дипломатического искусства.       — Ладонью по плечу? — его лицо начало приобретать пунцовый оттенок. — Мы обсуждали уведомление о кратковременном отсутствии! Регламент посещения сада! А я говорю о расторжении фундаментального договора бытия! Ты… ты делаешь это специально! — он ударил ладонью по столу так, что чашка с остывшим кофе жалобно дзынькнула. — Ты сводишь великое к мелкому! Ты подменяешь акт владения актом вежливости!       — Истинными именами не разбрасываются, — отрезала Одри. — Это чрезвычайно личное. Это даже хуже, чем память, голос и жизнь. За кого ты меня принимаешь, за Бенни-прачку? За кельпи? Ашраи всегда принадлежали к Благому Двору!       Перси застыл.       Благой Двор?       В его голове, услужливо подсунувшей выдержки из «Классификации магических сообществ Европы», мгновенно перестроились все приоритеты. Аналитический ум, до этого буксовавший на эмоциях, наконец-то получил вводные данные нужного уровня секретности.       — Ты… — Перси сглотнул. — Ты аристократка.       Человеческая часть Одри укоризненно напомнила ей, что хотя ашраи технически и считаются принадлежащими к Благому Двору, так как не стремятся пожирать или похищать людей, выглядят красиво и ведут себя возвышенно, на деле они — одиночные фейри. У них нет королей, дворцов или графских титулов, и они не заседают в палате лордов Дивного Народа. Часть фейри фыркнула, что это мелочи и детали, так как ашраи аристократичны по своей природе — в своей чистоте, древности и холодном изяществе. Остальное — лирика.       — Формально, — все же сказала Одри вместо того, чтобы гордо задрать нос. — И использовать такие вещи… вроде как… нехорошо. Я спросила, как тебя зовут, но я не думала, что ты возьмешь и скажешь. Ну и… я и так… теперь здесь. Потому что ты это сказал и съел мою ягоду. И все это было без магического принуждения и очарования.       Перси медленно опустился на стул, глядя на свои руки.       Значит, он вывернул себя наизнанку, добровольно надел ошейник и вложил поводок ей в руки, требуя взамен лишь одного: не оставлять его в тишине… но все те слова про «жену», про «ответственность», про «ты моя» — для нее остались лишь шумом ветра в камышах.       — Ты не связываешь меня именем, потому что не хочешь брать грех на душу, — каждое слово давалось ему с трудом. — Ты не ставишь печать, потому что знаешь: однажды тебе захочется вернуться в воду… и ты хочешь уйти чистой. Не уводя за собой человека, который по глупости — без очарования, просто по своей дурацкой человеческой воле — выложил перед тобой все.       Одри стало ужасно неловко. На самом деле она не знала, захочется ли ей вернуться, и с каждым днем все больше убеждалась — не хочется, но в остальном Перси был прав. Она понятия не имела, что он выложит ей столько всего. Она вообще сначала не особенно думала, поддавшись порыву и желанию… и он не был против, а потом Одри начала понимать, что вроде как злоупотребляет властью. Часть фейри в ней была всецело удовлетворена. Человеческая же часть регулярно ее грызла, напоминая, что она просто пользуется чужой добротой, и, несмотря на все незыблемые законы магии, Перси не обязан терпеть у себя дома семнадцатилетнюю социально неадаптированную ашраи.       — Я не хочу возвращаться в воду, — тихо сказала она.       Перси немного воспрянул духом.       Фейри не могут лгать.       Если она говорит, что не хочет возвращаться — значит, в эту самую секунду дно озера для нее не милее его сухой и пропахшей старыми свитками кухни. Это звучало как капитуляция, но капитуляция странная, не вписывающаяся в его юридические рамки.       — Ты не хочешь возвращаться, — медленно повторил Перси, словно пробуя слова на вкус. — Хорошо. Допустим. Но тогда это делает все еще хуже, потому что это значит, что ты мне не доверяешь. Ты боишься, что я однажды проснусь и пойму, что совершил самую большую ошибку в жизни… и ты не берешь мое имя, потому что хочешь, чтобы у меня была возможность тебя выгнать.       — Выгнать? — Одри вскинула брови. — Серьезно? Ты взял мой дар и отдал мне все. Просто так ты меня не выгонишь.       Перси горько усмехнулся и медленно снял очки, принявшись протирать их краем сорочки.       — По законам магии — да, — тихо подтвердил он, не глядя на нее. — По законам магии я прикован к тебе крепче, чем узник в Азкабане. Я съел твою ягоду, принял дар, и обратного пути нет, но ты… ты ведешь себя так, будто этот закон — досадная ошибка. Ты сбежала из дома, верно? — это было предположение, которое давно зрело в его министерском уме, привыкшем искать скрытые мотивы. — Ты аристократка Благого Двора, наполовину человек, зажатая между двумя мирами. Тебе семнадцать, ты не знаешь наших правил, ты боишься быть обузой… и ты не берешь мое имя, потому что боишься, что если я стану твоим навсегда, я стану твоей ответственностью, от которой ты не сможешь просто уйти.       Одри порозовела. Когда Перси на нее кричал, все было понятно, она не обижалась и не чувствовала стыда, а сейчас он говорил спокойно и каждым словом методично загонял ее в угол.       Но загнать в угол фейри было не так легко.       — А что насчет тебя? — быстро перевела она стрелки. — Ты вроде как взрослый. Ты увидел девчонку из реки, выложил ей имя и ключи от дома, и… и что? Я понимаю, что безумно прекрасна даже без применения магического очарования, но… что дальше?       В кухне повисла звенящая тишина.       Он думал, что она вспыхнет, расплачется или — в худшем случае — превратит его в садового гнома за такую дерзость, но Одри, верная своей переменчивой натуре, просто перевернула доску, и Перси, который до этого момента жил в лихорадочном бреду самопожертвования, вдруг осознал: у него действительно должен быть план. Потому что в мире Перси Уизли ничто не существует без структуры.       — Во-первых, — подумав, он загнул один палец, — легализация. Я намерен зарегистрировать наш брак в Министерстве. Магический контракт у нас уже есть, но нам нужны бумаги. Печати. Гражданский статус. Чтобы ни один законник не смог задать вопрос, кто ты и на каком основании здесь находишься.       Брак? Брови Одри взлетели вверх.       — Во-вторых, — Перси загнул второй палец, — твое место в этом мире. Тебе семнадцать. Ты полукровка. Ты не должна прятаться в этом склепе из-за страха перед железом или людьми. Я найду способ адаптировать тебя. Книги, обучение, этикет нашего общества… Я сделаю так, чтобы ты чувствовала себя хозяйкой не только в этом доме, но и в Косом переулке.       Книги. Обучение. Этикет. Часть фейри в Одри принялась лихорадочно записывать все данные обещания.       — И в-третьих… — лицо Перси исказилось от внутренней борьбы. — Семья. Я познакомлю тебя с Уизли. Со всеми ними. С матерью, которая закормит тебя пирогами до беспамятства, с отцом, который замучает тебя вопросами о том, как устроены подводные течения… Это будет… катастрофа. Они шумные, их слишком много, и они будут смотреть на тебя так, будто я притащил домой экзотическое сокровище, но это необходимо. Потому что если ты — моя жена, ты должна стать частью того, что осталось от моего мира.       Документы. Книги. Этикет. Адаптация. Семья. Пироги. Вопросы.       Одри медленно моргнула.       — Еще недели не прошло, — все же напомнила она. — Я думала, у людей это происходит… долго. Я же даже целый год не могу спать с тобой в одной комнате. Даже после брака.       Ловушка захлопнулась.       В ушах у Перси зашумело.       — Год… — эхом отозвался он. — Да. Триста шестьдесят пять дней. Я… я помню, что я сказал.       Ему хотелось взвыть. Если он сейчас признается, что солгал — что никакого закона о раздельных спальнях не существует, что это была лишь его попытка контролировать неконтролируемое — она сочтет его предателем. Она пришла в настоящую ярость, услышав, что он соврал про сороку, но ложь про сороку хотя бы была ложью во благо, а это… и если он признается, что врал дважды — она вообще больше никогда ему не поверит.       — Так что не будем торопить события, — подытожила Одри. — Я и так, наверное, жутко тебя задерживаю? Уже одиннадцать. Ты говорил, что просыпаешься в одиннадцать, значит, твоя работа начинается примерно тогда же?       Перси открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что сегодня — исключительный случай, что ради нее он может переписать любой график, что министерские совы подождут… и захлопнул рот обратно.       Следом за ртом в голове с оглушительным звоном захлопнулась очередная стальная дверь его собственного производства.       Одри дала слово не беспокоить его до заката, а слово фейри — это магическая константа. Она не подойдет к нему, не заговорит с ним и, возможно, даже не посмотрит в его сторону, пока солнце не коснется горизонта, потому что он сам определил это время как «неприкосновенное». Теперь он стоял посреди собственной кухни, полный нерастраченной страсти, невысказанных признаний и жгучего желания просто обнять ее и не отпускать до вечера и после — но вместо этого был вынужден играть роль чиновника, у которого дела.       — Ты права. Порядок требует соблюдения. Работа… она не ждет. Увидимся на закате? — с надеждой, граничащей с отчаянием, спросил он, уже взявшись за дверную ручку.       — Конечно, — улыбнулась Одри. — Не вздумай опаздывать ни на минуту.