9 глава. Пять минут и вечность грозы

      В воздухе плавали три сковородки.       На одной с математической точностью выстраивались ломтики бекона, переворачиваясь одновременно по щелчку и приобретая одинаковый золотистый оттенок. На другой томились томаты, выпускающие крошечные гейзеры сока ровно в тот момент, когда Перси взмахивал палочкой влево.       Одри завороженно следила за тем, как кофейник, аккуратно приподнявшись, наливает темную струю в чашку, не пролив ни единой капли мимо.       Перси вызывал у нее все больше восхищения. То, как он легко управлял кухней… как вкусно у него получалось создавать разные блюда из непривлекательных ингредиентов… как он превращал одно в другое, убирая железо… как устроил целый поединок воль с черным магом в облике сороки… И этот человек правда принадлежал ей. Всецело. По документам. Одри хотелось смеяться и хлопать в ладоши.       Ее сестры утопились бы от зависти. Они хоть и делали вид ханжей, закатывая глаза и утверждая, что ни за что не связались бы с людьми — а все же про этих самых людей болтали постоянно. И на человеческих мужчин из камышей тоже заглядывались. И, конечно, не преминули бы заключить настолько выгодный договор, но добыча досталась Одри и прямо сейчас готовила ей завтрак.       Человеческая часть Одри робко напомнила, что Перси не добыча, а личность, но часть фейри тут же фыркнула, что одно другому не мешает. Если бы он хотел ее выставить — он бы ее выставил. Или побежал бы в свое Министерство, чтобы расторгнуть контракт. Или просто не искал бы ее, когда она ушла — а он искал и кричал на нее, что она не имеет права уходить.       Это было очень приятно. Это было, наконец… сексуально — именно то, насколько она была ему нужна. Причем очарование Одри даже не пускала в ход — это было бы слишком просто и поэтому скучно, так что все, что он к ней чувствовал сейчас, было именно его чувствами, не вызванными никакой магией.       Он был сексуальным прямо сейчас, на кухне, залитой ароматами жареного бекона и кофе. Расстегнутый воротник рубашки открывал бледную шею. Рукава были небрежно закатаны до локтей и Одри завороженно следила за тем, как перекатываются мышцы на его предплечьях, когда он делал очередной пассаж палочкой. Лицо у него было сосредоточенным и почти суровым, губы сжаты в узкую линию, за стеклами очков поблескивал напряженный взгляд, одна рыжая прядь выбилась из идеальной прически и упала на лоб, придавая капельку дикости… и он готовил ей завтрак.       — Ты как будто рисуешь музыку, — прошептала Одри.       Кончики его ушей предательски покраснели.       — Это бытовые чары, — проворчал Перси. — Пятый курс.       Наконец он повернулся к ней, левитируя тарелку с завтраком к ее рукам. Одри уже по привычке облачилась в его рубашку, и, увидев, как воротник открывает острые ключицы, Перси невольно вздрогнул, и тарелка на долю секунды просела в воздухе.       Одри взяла тарелку и отправила в рот полоску бекона, как обычно, держа в двух пальцах. Ясеневые вилки ей пока что никто не предоставил, а она не была самоубийцей, чтобы трогать железо.       Перси поспешно отвернулся к раковине, заставляя губку с остервенением драить совершенно чистую кастрюлю.       Его аналитический отдел, обычно работающий как безупречный хронометр, выдавал системную ошибку.       Он ожидал… чего угодно. Что она проскользнет в его спальню на рассвете, принеся с собой запах озерного тумана. Что заберется к нему под одеяло, обжигая холодом и требуя внимания. Что она будет виснуть на нем в кухне, мешая взмахам палочки и заставляя бекон подгорать. В конце концов, он официально признал себя ее имуществом, а имущество полагается проверять на сохранность.       Но Одри просто ела бекон.       Она сидела на табурете, болтая ногами, и выглядела вызывающе спокойной. Никакого флирта. Никаких лукавых взглядов из-под ресниц. Никаких попыток напомнить о вчерашнем шпионском триумфе. Она просто жевала, сосредоточенно и даже как-то деловито.       Может быть, она разочарована? Может, его отчет о драконьей печени вчера был слишком занудным? Или он недостаточно героически выглядел в той битве воль с сорокой?       Перси чувствовал себя так, как будто приготовился к шторму, выстроил дамбы, заколотил окна — а на улице установился идеальный звенящий штиль.       Одри допивала кофе, глядя куда-то в окно, где утренний туман лениво полз над вереском.       Уязвленное эго потребовало немедленной фиксации статуса. Если она не собирается его проверять, он сам укажет ей на то, что она теряет.       — Я ухожу в кабинет, — проговорил Перси, чеканя слова, как на министерском докладе. — Напоминаю: согласно нашему уговору о сопричастности, меня нельзя беспокоить. Никаких вопросов, никаких просьб показать фокусы с искрами и никакой помощи с кофемашиной.       Одри повернулась к нему. На ее верхней губе остался крошечный след от кофейной пенки, что выглядело до боли мило и совершенно не вписывалось в серьезность момента.       — Я помню, — спокойно ответила она. — Иди.       Даже губы не надула. Как будто ей было все равно.       — Вот и отлично, — Перси резко развернулся на каблуках, едва не взметнув полы невидимой мантии. — У меня… колоссальный объем данных. Румынские контракты, логистические сбои, проверка подлинности чешуи шведских тупорылых драконов… Это затянется до самого заката. Я буду крайне занят. Невероятно занят.       — Хорошо, — сказала Одри. — Не переживай, я не буду мешать.       Перси почти выбежал из кухни. Захлопнул дверь кабинета, щелкнул замком, сел за стол, решительно расправил плечи и… уставился на чистый пергамент.       В голове звенела гулкая пустота.       Так, ладно. Драконья печень. Параграф первый: гигиенические нормы транспортировки.       Прошло пять минут. В доме стояла такая тишина, что Перси слышал, как в углу тикают старые карманные часы. Ни шагов в коридоре. Ни скрипа половиц. Одри не подошла к двери, чтобы прислушаться, как он там сражается с хаосом.       Перси почувствовал укол самого настоящего негодования.       Она что, правда просто сидит там и… и ничего не делает? Без него? Как она может быть такой дисциплинированной?       Схватив перо, он начал писать. Слова ложились на бумагу с бешеной скоростью.       «Срок годности экстракта при температуре 4°C…» — строчка.       «Риски заражения при нарушении герметичности…» — еще одна.       Перси работал как одержимый. Обычно он смаковал каждый пункт, выверяя запятые, но сегодня хотел лишь одного: выбежать из этой комнаты и заявить, что он — великий мастер, справившийся с невозможным.       Отчет, на который обычно уходило три дня, был готов к полудню.       Перси откинулся на спинку кресла и посмотрел на часы. До заката была еще вечность.       Ну уж нет.       Поднявшись, он сорвал с себя галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и решительно шагнул к двери, внутренне дрожа от адреналина и какого-то странного азарта.       Одри сидела на ковре в центре солнечного пятна. Перед ней высилась гора сокровищ из недр комода тетушки Мюриэль — шкатулка с пуговицами. Сотни пуговиц: перламутровые, костяные, обтянутые пожелтевшим шелком, тяжелые латунные с гербами и крошечные стеклянные, похожие на застывшие капли росы. Одри выстраивала из них сложные узоры, классифицируя по только ей понятной логике, и была возмутительно поглощена процессом.       Он ожидал увидеть… ну, хотя бы тень скуки на ее лице. Или что она будет мерить шагами комнату, томясь в разлуке… а она разбирала пуговицы и совершенно не скучала.       — Одри, — голос Перси прозвучал суше, чем он планировал. — Я закончил. Весь объем данных обработан. Досрочно.       Одри аккуратно положила янтарную пуговицу в центр круга и только потом обернулась в его сторону.       — Хорошо, — сказала она. — И что теперь?       «Как — что теперь?» — возопил его внутренний голос, сорвавшись на фальцет.       Он ожидал бури. Он ожидал, что она бросится к нему, требуя компенсации за часы разлуки. Он подготовил целую речь о пересмотре временных лимитов и внеочередном погашении задолженности… а она просто сидела в кругу пуговиц, как маленькое божество домашнего хаоса.       — Как — что теперь? — вслух переспросил Перси, чувствуя, как по шее ползет жар. — Теперь… согласно нашему уговору, мое время принадлежит тебе. Я выполнил норму. Я закрыл план.       — Ты сказал, что заканчиваешь работать вечером, — напомнила Одри. — Вечер — это время после заката. Сейчас еще светло.       Аналитический ум Перси, еще секунду назад праздновавший победу над румынской логистикой, выдал катастрофическое «Critical Error».       Он сам загнал себя в это бюрократическое гетто. Он сам, с тем самым занудством, которое всегда было его гордостью, прочертил временную границу: работа — день, Одри — вечер. Он надеялся, что досрочное выполнение плана даст ему право на амнистию, но фейри восприняла его слова как незыблемый закон природы.       — Но… — Перси запнулся. — Но план выполнен. Объемы закрыты. С точки зрения эффективности…       — Мы договорились, — русалка покачала головой. — Ты предлагаешь мне нарушить слово?       Ловушка захлопнулась.       Перси почувствовал себя невероятно глупо со своим расстегнутым воротником. Он пришел сдаваться, он принес себя на блюде, а ему указали на часы. Это было почти садистское соблюдение регламента, и главное, он сам же это соблюдение и навязал.       — Значит, — он сглотнул, — прямо сейчас я тебе не принадлежу? С точки зрения договора… я в свободном плавании?       — Нет, ты принадлежишь мне, — Одри склонила голову немного набок. — Но в то же время ты работаешь. Для тебя это важно так же, как для меня вода, то есть — это условие твоего выживания. Я дала слово не беспокоить тебя до того часа, как солнце коснется холмов, и ровно до того часа, соответственно, не буду тебе мешать. Ты произнес свои условия. Я сказала «договорились». Или ты считаешь, что мое слово ничего не значит?       В голосе фейри зазвенели опасные нотки.       У Перси пересохло во рту.       Он сам выстроил этот график. Он сам определил вечер как единственную легитимную зону их сопричастности. Он хотел казаться взрослым, надежным, предсказуемым магом, который держит свою жизнь и свои инстинкты в железном кулаке регламента, и сам же загнал себя в капкан.       Для фейри нарушить договор — значит перестать быть собой. Она не наказывала его и не дразнила, она просто не могла быть другой. Если он сказал «вечером, когда я закончу», то любое его появление до заката было для нее либо ошибкой, либо проверкой, либо случайным шумом.       — Значит, — Перси сглотнул, — пока солнце не коснется холмов, ты не… ты не можешь меня коснуться? Даже если я сам этого прошу?       — Ты просил не беспокоить тебя, чтобы ты мог создавать для нас безопасность. Ты просил гулять вечером. Сейчас — день. Если я нарушу слово сейчас, потому что тебе скучно или ты закончил раньше, какая цена будет моим следующим обещаниям? — Одри приподняла бровь.       Она была права. Садистски, бюрократически, безупречно права. Она была лучшим чиновником, которого он когда-либо встречал.       — Вечер, — прошептал Перси, глядя в окно, где солнце, казалось, издевательски замедлило свой бег, зависнув над верхушками сосен. — Когда я закончу.       — Тогда мы пойдем гулять, — подытожила Одри.       Перси перевел взгляд на барометр, висевший у двери. Стрелка неумолимо ползла вниз. Воздух в комнате стал наэлектризованным; горизонт на западе начал наливаться нехорошим чернильно-фиолетовым цветом. Шотландия готовилась разразиться классической горной грозой.       Любой нормальный человек в такую минуту начал бы укреплять ставни и разжигать камин, но Перси Уизли уже не был нормальным человеком.       — Да, — хрипло отозвался он, поправляя очки. — Мы пойдем гулять.       В голове мгновенно развернулась карта местности и список необходимых заклинаний. Если он пообещал прогулку, значит, они будут идти сквозь молнии, даже если небо решит обрушиться на Лох-Ломонд. Бюрократическая честь не позволяла ему искать лазейки вроде плохой погоды или форс-мажора. Форс-мажор — это когда ты умер, а все остальное — лишь досадные помехи.

***

      Гроза не заставила себя ждать.       Сначала мир погрузился в зловещее молчание. Умолкли прибрежные птицы, не шуршал камыш, даже вода в Лох-Ломонд, казалось, перестала плескаться, превратившись в зеркало, отражающее надвигающуюся тьму. Чернильно-фиолетовая стена туч, еще час назад висевшая над западными вершинами, вдруг стремительно двинулась вперед, поглощая остатки лимонного света над горизонтом.       Первая пока беззвучная молния, похожая на ветвистый серебряный корень, распорола небо от зенита до земли где-то над дальним берегом. Барометр на стене звякнул, и стрелка упала в сектор «Шторм».       Ветер налетел внезапно, как удар огромной ладони. Старый дуб за окном застонал, сбрасывая сухие ветки, и по стеклам хлестнула первая очередь холодных капель, летящих почти горизонтально. Мир за окном мгновенно смазался, превратившись в серую ревущую пелену.       Гром взорвался прямо над крышей дома — такой силы, что Перси почувствовал удар подошвами ботинок, а стекла в рамах жалобно зазвенели. Воздух в кабинете мгновенно наэлектризовался; кончики его рыжих волос встали дыбом, и по коже пробежал мороз.       В гостиной резко прекратился звон пуговиц.       Перси вышел из кабинета с такой прямой спиной, словно направлялся на аудиенцию к Министру. Шаги по старым половицам звучали удивительно синхронно с раскатами грома.       Полумрак озаряли всполохи молний. Одри замерла у окна, но когда Перси вошел, обернулась, и в ее огромных глазах отразились электрические разряды. В его белой рубашке и с распущенными волосами она выглядела как часть этой бури.       Перси остановился у края ковра.       — Солнце зашло, — произнес он. — Формально оно скрылось за тучами и горизонтом пять минут назад. Моя работа окончена.       — То есть, ты опоздал на пять минут? — невинно переспросила Одри.       Перси замер.       Опоздал? Он строил свою жизнь на пунктуальности, его часы в кармане жилета были синхронизированы с главными часами Министерства Магии, и обычно для него это слово было сродни смертному приговору, но в устах Одри оно прозвучало не как обвинение, а как… открытие новой статьи расходов.       — Я проверял барометр. И накладывал защитные чары на обувь. Это было продиктовано заботой о безопасности.       — Пять минут, — перебила Одри, шагнув к нему. — Мы договорились, что я не беспокою тебя до вечера, но в этом договоре не было ни слова о том, что ты имеешь право задерживаться после. После заката все твое время принадлежит мне, и ты только что сказал, что забрал у меня целых пять минут.       Его аналитический отдел внутри головы возликовал. Ловушка захлопнулась, но в этот раз Перси сам подставил под нее шею и теперь наслаждался ощущением металла. Она снова заявила свои права и зафиксировала факт его принадлежности с дотошностью лучшего министерского аудитора.       — Ты абсолютно права, — довольно произнес он. — Пять минут несанкционированного использования ресурсов владельца. Грубое нарушение графика выплат.       Гроза за окном ревела, сотрясая стекла.       — Я признаю задолженность, — Перси шагнул к Одри ближе. — Более того, я настаиваю на начислении пени. Пять минут долга в мире фейри — это серьезный актив. Как ты намерена взыскать проценты?       — Я… подумаю, — грациозно уклонилась Одри. — Сейчас мы идем гулять.       Перси уже приготовился к немедленному суду, к суровым санкциям, к тому, что она прижмет его к стене и потребует немедленной сатисфакции… но Одри оставалась верна себе и не стала размениваться на мелочи, занеся этот долг в свою невидимую книгу и оставив его томиться в неопределенности.       — Как скажешь. Регламент прогулки вступает в силу немедленно.       Он рванул на себя дверь, ведущую на террасу. В дом ворвался поток ледяного воздуха, мгновенно разметав по полу остатки пуговиц. Шторы забились, как крылья раненой птицы.       Первая же волна ливня ударила Перси в лицо. Через секунду его рубашка превратилась в прозрачную вторую кожу, облепив плечи и спину. Очки залило водой, и он, раздраженно сорвав их, запихнул в карман — сейчас они были бесполезны. Мир все равно превратился в череду вспышек и ревущую темноту.       Они дошли до края склона, откуда открывался вид на Лох-Ломонд. Озеро бесновалось. Молния ударила в воду где-то на середине, и на мгновение мир стал ослепительно белым.       Перси резко остановился и развернул Одри к себе. Вода стекала по его лицу и затекала за воротник. Одри же под дождем казалась до странного органичной и словно расцветала. Рыжие волосы потемнели и хлестали ее по спине, рубашка прилипла к телу, не оставляя места для воображения, и она восхищенно любовалась бушующей стихией, запрокинув голову и подставляя лицо под струи.       Его захлестнула ревность — к этому небу, к этому озеру, к этим молниям, которые привлекали ее так сильно, что он перестал для нее существовать.       Шагнув вперед, он обхватил ее лицо ладонями. Горячие пальцы вонзились в мокрые волосы.       — Смотри на меня, — приказал Перси.       Небо над ними снова раскололось, залив берег мертвенно-белым светом.       — Гроза закончится через час, — хрипло произнес он, перекрывая гул ветра. — Озеро успокоится к утру. Но я здесь. Пять минут, Одри. Пять минут, которые я украл у тебя в сухом доме. Я требую, чтобы ты забрала их сейчас. Здесь. Пока на нас падает небо.       — Откуда ты знаешь, что я могу попросить взамен? — фейри хищно улыбнулась. — Это может быть что угодно.       — Любая цена, — прошептал Перси ей в губы. — Проси мою память. Проси мой голос. Проси, чтобы я стоял здесь, пока ноги не превратятся в корни, а кровь — в озерную воду…       Память, голос и движения. Одри не собиралась это использовать, но мысленно все равно отметила: только что он официально отдал ей свои воспоминания и право ими управлять, свой голос (который она могла теперь отключить или изменить в любой момент) и возможность двигаться. Точнее, приказывать замереть до состояния каменной статуи. То, что он сказал «проси» не значило «можешь попросить», это буквально было «я тебе это отдал».       — За эти украденные пять минут, — она точно так же заговорила шепотом в его приоткрытый рот, — ты… до конца этой грозы позволишь мне делать с тобой все, что я захочу, и не посмеешь пошевелиться без моего слова.       Грохот грома над головой показался ему далеким эхом по сравнению с тем оглушительным «да», которое проревело в крови.       — Согласен, — голос был едва слышен за стеной дождя, но фейри услышала.       Перси выпрямился, расправил плечи и опустил руки вдоль тела. Вода заливала глаза, рубашка ледяным саваном облепила грудь, но он не поднял руки, чтобы смахнуть капли, и даже не моргнул, когда очередная вспышка молнии на мгновение его ослепила.       — Пять минут, которые растянутся в вечность грозы, — прошептала Одри, подходя к нему со спины и проводя ледяными ладонями по мокрым лопаткам. Перси ударило дрожью, но он не позволил себе даже повести плечом.       Одри прижалась грудью к его спине. Ветер хлестал его по лицу мокрыми прядями волос, но весь мир сузился до ощущения ловких пальцев у горла. Очень медленно она вытолкнула первую пуговицу из петли, и холодная дождевая вода мгновенно скользнула в ложбинку между ключицами. Перси непроизвольно вздрогнул, но тут же заставил свои мышцы окаменеть снова.       — Вторая, — констатировала Одри, и еще одна пуговица сдалась.       Теперь его грудь была открыта стихии. Фейри вела ладонью вслед за расходящейся тканью, оглаживая ребра. Шагнула из-за спины, заходя слева и встав перед ним — в сиянии молний ее волосы казались чистым огнем.       Расстегнув последнюю пуговицу, Одри мягко толкнула края рубашки в стороны, обнажая его плечи. Тяжелая от воды ткань сползла вниз и повисла на локтях.       Перси стоял перед ней — полуобнаженный, лишенный своей брони, под прицелом тысяч водяных стрел и ее немигающего взгляда, и чувствовал себя абсолютно голым.       Одри провела кончиком языка по его губам, собирая капли дождя, и ладонь скользнула ниже, к поясу брюк, но она не стала расстегивать ремень. В голову пришла другая идея.       — Ты слишком высокий, — промурлыкала она, проведя носом по его груди. — Это хорошо, но прямо сейчас… я хочу видеть твое лицо сверху.       Перси медленно опустился на оба колена и замер, глядя ей в живот — туда, где мокрая ткань платья обрисовывала острые бедра. Одри торжествующе запустила пальцы в его намокшие волосы и резко потянула назад, заставляя запрокинуть голову, подставляя лицо под прямые удары дождя и немигающий взгляд голубых глаз.       Рыжие пряди фейри обрушились на его плечи холодным занавесом, заслоняя весь остальной мир — гром, вспышки и далекие очертания дома. Перси замер, все еще держа руки безвольно опущенными, скованный ее приказом.       Вдруг ставшие обжигающе горячими губы заскользили по его ключицам, по дождю, стекающему в ложбинку на груди, по каждому шраму и каждой родинке. Внутри Перси все натянулось до предела.       Одри резко прикусила его нижнюю губу — до металлического привкуса крови, смешавшейся с дождевой водой, поцеловала и потянула на себя, заставляя потерять равновесие. Они упали в высокую траву, она оказалась сверху, и ее колено уперлось ему в бедро.       — Покажи мне теперь, — лукаво улыбнулась Одри. — Покажи, что ты этого ждал.       И Перси сорвался.       Терпение выгорело дотла. Руки, до этого послушно лежавшие в грязи, метнулись вверх с быстротой атакующей змеи, и одним рывком он перевернулся, прижимая Одри спиной к траве и нависая над ней. Вода с его волос капала ей на губы.       — Ты хотела видеть?.. Смотри.       Перси перехватил ее запястья, прижимая к земле по обе стороны от головы. Одри смотрела снизу вверх — его взгляд потемнел, стал диким, совсем как тогда в ручье.       — Я ждал этого каждую секунду, пока ты звенела своими проклятыми пуговицами, — прорычал он ей в шею.       Мельком Одри отметила, что только что он отдал ей и все пуговицы. Хотя формально ей и так принадлежало все в его доме, включая хозяина этого самого дома, но пуговицы теперь перетекли в собственность практически официально. Причем не только те, которыми она звенела, а вообще все, включая пуговицы на каждом предмете его одежды.       Но это пока было неважно. Пока он был должен ей другое.       — Медленнее, — прошептала она, отстраняя его от себя. — Не спеши.       В его глазах вспыхнуло непонимание. Потом — почти физическая мука от необходимости снова сдерживаться.       — Ты забыл? — Одри скользнула пальцами по его губам. — Ты должен мне время. Я не хочу, чтобы ты отдавал этот долг в спешке.       Перси замер над ней. От разгоряченного тела поднимался пар, сталкиваясь с ледяными каплями.       — Пять минут… — хрипло повторил он. — Ты хочешь, чтобы я…       Одри запустила пальцы в его волосы и потянула к своей груди.       — Если ты ускоришься хоть на миг без моего позволения… я добавлю к твоему долгу еще час.       Из его груди вырвался тихий рык. Это было высшее испытание: его тело требовало немедленной разрядки, а ее приказ превращал все в изощренную пытку — но он подчинился, начиная с шеи и выцеловывая каждую каплю дождя. Ниже, к ключицам, к груди, раздвинуть ткань — да просто разорвать!.. нет, надо медленно… — пришлось расстегивать, еще ниже…       Одри мелко задрожала, дергаясь бедрами в пустоту, выгнулась в его руках — он был как взведенный арбалет, готовый выстрелить, но удерживаемый лишь тонкой нитью ее приказа. Перси едва касался, дразнил соски кончиком языка, обводя контуры — так медленно, что это было почти… оскорбительно.       — Ты… издеваешься надо мной, — охнула Одри, когда он спустился губами по животу, оставляя дорожку обжигающих поцелуев.       — Я соблюдаю регламент, — усмехнулся Перси, не поднимая головы. — Пять минут. Секунда за секундой. Ты сама установила темп, хозяйка.       Зацепив зубами край ее белья, он по сантиметру потянул вниз. Одри закинула голову назад, подставляя горло ливню. Гроза наверху словно взбесилась — молнии били одна за другой.       Наконец Одри не выдержала.       Ногти впились в его обнаженную спину, оставляя красные борозды, тут же омытые дождем. Одри дернула его на себя, обхватила ногами бедра; Перси издал какой-то рык и вошел в нее одним толчком.       Мир окончательно перестал существовать — остался только обжигающий жар, холодный дождь и эти движения, вбивающие ее в траву. И грохот грома, заглушающий стоны. И руки Перси — везде, где только можно. И губы — на шее, на груди, на плечах, на ключицах… и тяжелое горячее тело, накрывающее сверху.       Молния взорвалась прямо над ними, освещая сплетенные тела серебряной вспышкой.