11 глава. Основы трансфигурации и ясеневые вилки

      Перси сидел в глубоком кожаном кресле, уставившись на пустой лист пергамента. Чернила на пересохшем пере уже давно превратились в липкую корку.       Аналитический отдел в его голове, наконец, сменил гнев на холодную ясность, и выводы были неутешительными.       Во-первых, он дурак.       Ему двадцать три, он взрослый мужчина, прошедший через войну и государственные перевороты. Ей — семнадцать. По меркам магического мира она едва успела бы сдать Т.Р.И.Т.О.Н. У нее в голове ветер, озерные брызги и полное отсутствие понимания того, как работают налоги на недвижимость. Он должен был быть умнее и направить этот хаос, а вместо этого сам прыгнул в него с головой, затянул узлы на своих запястьях и протянул ей конец веревки.       Во-вторых, он совершил стратегическую ошибку в оценке природы фейри.       Он готовился к урагану и ожидал, что его жизнь превратится в захватывающий, опасный, изматывающий калейдоскоп. Он был уверен, что она будет играть с его клятвами, как кошка с полуживой мышью. Если бы она была настоящей фейри из легенд, он бы уже полчаса кукарекал вместо ответов на воображаемые запросы Министра. Она бы лишила его возможности застегнуть хоть одну пуговицу, и он бы бегал по дому, придерживая брюки руками. Это было бы логично.       Перси откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В голове всплыла картина: его первый день жизни с Одри и типичное воскресенье в Норе. Сравнение было не в пользу семьи Уизли.       Кофеварка взорвалась не потому, что Одри хотела превратить утро Перси в ад. Напротив — она не хотела его будить. Она, стихийное существо, пыталась сама, по-человечески, сварить себе кофе, и просто не рассчитала силу своего внутреннего резонанса с механизмом.       Когда она облила его водой, это не было издевкой. Если бы это был Фред или Джордж, они бы катались по траве от хохота, глядя на его промокший твидовый пиджак, а Одри… Одри им любовалась. Это не было похоже на шутку. Она просто показала ему свою магию, и… и все?       Хуже всего был ее уход в лес. Он чуть не поседел, метался по берегу и выл от ужаса, а она… она просто гуляла. Она не планировала его пытать. Она не знала, что для него тишина — это синоним смерти. Как только она поняла, что он в ярости, она не стала превращать его в жабу, она просто слушала, как он кричит.       Она была спокойнее, чем Джордж и Фред в их лучшие годы. Она была деликатнее, чем Джинни. Она была даже менее требовательна, чем мама. Если бы в его доме поселился Билл или Чарли, шума, беспорядка и споров было бы в десять раз больше, а Одри занимала пространство так, будто была частью интерьера — естественная, как свет из окна. Она не требовала внимания, не капризничала и не пыталась переделать его под себя — она просто жила рядом.       Жила…       Аналитический отдел в его голове зафиксировал критический системный сбой.       По закону магии, войдя в дом как жена, она имела полное право — нет, обязанность! — потребовать перестроить этот дом под себя. Она могла бы щелчком пальцев превратить его сейф в кучу песка, а кинжалы — в озерные лилии. Но она ждала, пока он догадается. Она пять дней молчала о том, что живет в минном поле. Она прикасалась к дверным ручкам, рискуя получить ожоги, которые не заживают.       Он осознал и быстро убрал из дома все опасное, трансмутировав все железо в другие металлы, но…       Он обещал ей вилки.       Он торжественно поклялся вырезать ей столовые приборы из ясеня «прямо сейчас» — и он этого не сделал. Прошло три дня, а он… забыл? Нет, он был слишком занят тем, что паниковал, кричал у озера, составлял списки «спасибо и прости» и придумывал законы о раздельных спальнях… а Одри ему не напомнила и не устроила скандал. Она просто… ела руками или пользовалась серебряными ложками, которые он оставил, надеясь, что в них нет примеси железа.       Перси стало страшно от того, насколько он был слеп. Он оставил свою жену, существо из Благого Двора, без элементарной возможности поесть по-человечески, не опасаясь за свою жизнь, и она снова промолчала. Она дала слово не беспокоить его до заката, и она держит это слово, даже если ей приходится страдать от элементарного дискомфорта.       Резко поднявшись, он подошел к шкафу, достал небольшой заготовочный брусок светлого ясеня для подставки под архивные свитки особого хранения — Перси планировал вырезать ее сам, чтобы она идеально вписывалась в угол его стола и имела правильный наклон для чтения без вреда для осанки.       Стружка ясеня ложилась на дорогой ворсистый ковер светлыми завитками. Перси работал палочкой с одержимостью ювелира — каждый зубец вилки должен был быть безупречен, а скругление ложки — идеально гладким.       В такт движениям резца в голове выстраивалась новая структура.       Он знал ее всего неделю.       Семь дней назад его мир состоял из пыльных папок, чувства вины и попыток доказать Министерству, что он все еще полезен, а потом появилась она — и за эту неделю Перси Уизли совершил больше безумств, чем за всю свою жизнь.       Она была идеальна.       Он действительно хотел на ней жениться. По-настоящему. Со свидетелями, кольцами (конечно, не из железа, может, из белого золота или платины?) и записью в книгах регистрации актов гражданского состояния. Он хотел, чтобы Одри Уизли существовала не только в его голове и в этом доме, но и во всем мире. Чтобы она имела право на его наследство, на его имя, на защиту его палочки и на то, чтобы войти в Нору и официально заявить: «Я его жена, и уберите ваши грязные руки от его расписания». Он хотел, чтобы она спорила с ним, чтобы она врывалась сюда, когда он работает, и требовала, чтобы он посмотрел на какую-нибудь дурацкую улитку в саду, а не сидела и ждала заката только потому, что он ляпнул это в первый день.       До заката оставалось три часа сорок две минуты.       Если он сейчас просто распахнет дверь и скажет: «Сюрприз, я все наврал, законов нет!», она разочаруется в нем как в источнике истины.       Но Перси был чиновником высшего ранга, и если кто-то в этом мире и умел читать между строк и находить лазейки в абсолютно герметичных актах, то это был он.       Перси начал думать, как адвокат Дивного Народа. Довольно быстро в голове щелкнули осознания.       Первое: он сказал ей: «Моя работа — часть моей природы», но не уточнял, в чем она заключается. Если сейчас его природа требует вырезать вилки или, скажем, провести инспекцию кухни на предмет наличия жены — это технически является продолжением рабочего процесса. Работа не закончилась, она просто сменила локацию.       Второе: в любом контракте Министерства есть пункт о чрезвычайных обстоятельствах. Нарушение обязательств по обеспечению безопасности (отсутствие столовых приборов из ясеня) является критической угрозой жизнедеятельности субъекта договора. Это отменяет действие временных ограничений.       Третье: его нельзя было беспокоить, как он сказал, до вечера. Одри приняла это как «до заката». Но никто не уточнял, какой именно это закат. Астрономический? Или момент, когда свет в комнате падает ниже определенного уровня люменов?       Перси бросил взгляд в окно. Небо было затянуто плотными серыми тучами. Аналитический отдел довольно заурчал — в такой пасмурный день сумерки в углах дома могли наступить гораздо раньше.       Самая же элегантная лазейка была в самом слове «беспокоить».       Одри дала слово «не беспокоить его», но она не давала слова «не отвечать, если он сам выйдет и начнет говорить». Инициатива со стороны Перси не являлась нарушением ее клятвы. Тогда он беспокоит ее, а на это запрета не было.       Перси выпрямился, поправил галстук и пригладил волосы и решительно толкнул дверь кабинета.       Одри сидела на подоконнике, и на ее коленях лежал его старый учебник по «Основам трансфигурации», который он неосмотрительно оставил на кухонном столе.       Перси замер. Он почему-то — из-за ее босых ног, из-за ее манеры есть бекон руками и из-за того, что она называла кофе черным элем — подсознательно приравнял ее к дикой стихии. Красивой, мудрой древней мудростью, но… неграмотной в человеческом смысле.       — Одри, — начал он, стараясь, чтобы голос не выдал ошеломления. — Ты… ты читаешь Эмертуса Свитча?       Одри медленно подняла на него взгляд.       — Тут написано, что вещи можно превращать друг в друга, если знать их внутренний ритм, — тихо и серьезно сказала она. — Ты называешь это формулами, но это же просто музыка, которую заставили замолчать и записали словами.       — Я не знал, что ты умеешь читать на нашем языке, — признался Перси, подходя ближе и кладя сверток с ясенем на стол.       Она хмыкнула.       — Интересно, как же ты себе представляешь место, где я жила?       Перси на мгновение завис. В голове, вышколенной атласами «Магических обитателей британских водоемов», возникла четкая, снабженная сносками иллюстрация: илистое дно, переплетенные стебли кувшинок, холодные течения и, возможно, пара обточенных водой камней в качестве мебели.       — Ну… — он кашлянул, поправляя очки и чувствуя себя невероятно глупо. — Дно? Озерное… Я полагал, там что-то вроде… грота? Или подводных каверн с биолюминесцентным мхом. Вряд ли там предусмотрены читальные залы с защитой от намокания страниц.       Одри вскинула брови.       — Не предусмотрены читальные залы? Ты серьезно?.. Я, конечно, не жила во дворце, как Владычица Озера, но у нас был примерно такой же дом.       В мозгу Перси произошел тихий, но сокрушительный обвал. Карточка с пометкой «Дикое стихийное существо (водное)» в ментальной картотеке вспыхнула и обратилась в пепел. На ее месте медленно проступал образ… цивилизации.       — Такой же… дом? — севшим голосом переспросил он. — Ты хочешь сказать, что под толщей воды, в озерном иле и темноте, у вас были… фундаменты? Стены? Крыши, защищающие от течений?       — Естественно, — Одри смотрела на него так, как будто он спросил, умеет ли она говорить. — У нас все было и есть. Ты никогда не слышал легенд о королевстве фейри? Или думаешь, что это распространяется только на тех, кто живет в холмах?       Аналитический отдел, до этого оперировавший категориями «биологии магических существ», с треском закрылся на переучет. В голове Перси всплыли обрывки лекций по Истории магии, которые он раньше считал поэтическими преувеличениями. «Скрытые земли», «Завеса», «Изнанка мира»…       — То есть… — голос прозвучал непривычно тонко. — Когда ты вошла в озеро неделю назад… ты прошла сквозь… границу?       Одри кивнула, рассеянно проводя пальцем по корешку учебника.       — Вода — это просто дверь. Самая удобная дверь, потому что люди ее боятся и редко заглядывают глубоко. Но там, за дверью… там нет ила. Там есть небо, и там есть дома. С библиотеками, — она выразительно посмотрела на него, — которые побольше твоей.       Перси прислонился к косяку, чувствуя, как его охватывает головокружение.       Весь его пафос цивилизатора рассыпался в прах. Он-то думал, что вытащил русалочку из мокрой канавы и облагодетельствовал крышей над головой, а на самом деле привел в свой пыльный склеп принцессу из параллельного измерения. Она не просто умела читать — она, скорее всего, знала о мироустройстве вещи, которые его Министерству и не снились.       — Значит, — медленно произнес он, — ты не преувеличивала. Ты… ты действительно из знатного рода? И ты променяла то королевство на… на мой бекон и эти стены?       — Я же сказала, — медленно повторила Одри. — Я не жила во дворце. Я жила примерно в таком же доме. Двухэтажном. С садом. Там росли яблони и боярышник. И у нас была еда. И многое другое. Но мне там смертельно надоело, поэтому, да — сейчас я здесь.       Аналитический отдел в его голове окончательно выбросил белый флаг и самоликвидировался.       Все это время он подпитывал свое эго мыслью о том, что этот пыльный дом Пруэттов для нее — вершина цивилизации после сырого ила, и представлял, как она рассматривает фарфоровые чашки и удивляется чуду горячей воды из крана… а на самом деле Одри просто переехала из одного благоустроенного коттеджа в другой. Причем второй — его — оказался гораздо хуже укомплектован по части техники безопасности и столового этикета. Она променяла вечные сады и магическую гармонию на… на парня, который кормит ее пережаренным беконом и заставляет спать в другой комнате ради закона, который сам же и выдумал.       — У тебя были… яблони, — бесцветно повторил Перси, глядя на свои бледные руки. — И двухэтажный дом. И еда. И, полагаю, там были вилки, которые не обжигали тебе пальцы.       Одри пожала плечами.       — Ну… да. Были.       — Почему ты не напомнила? — он резко поднял глаза. — Ты привыкла к комфорту. Ты знала, что я обещал. По законам твоего мира, если я не выполняю обещание, ты имела право… не знаю… превратить мои чернила в болотную жижу?       — Имела, — кивнула она.       — Но ты не сделала этого, — Перси заговорил почти обвиняюще. — Я нарушил слово, данное фейри. Я сказал «прямо сейчас»! В твоем мире за такое… за такое обрушивают крыши или проклинают род до седьмого колена, а ты молчала три дня!       — Через неделю я бы точно напомнила, — серьезно сказала Одри. — А так… зачем лишний раз тебя дергать?       Она издевается?       Внутри Перси что-то окончательно и с треском лопнуло.       — Одри, ты… ты серьезно? По всем законам магии, по клятве, которую я сам тебе навязал, по праву имени… Я принадлежу тебе! Мой голос, моя память, мои руки, которые должны были вырезать эти проклятые вилки в ту же секунду! Ты имела полное священное право ворваться в мой кабинет, перевернуть стол и потребовать то, что тебе причитается! Ты могла заставить меня стоять на коленях и строгать этот ясень, пока не отсохнут руки, и это было бы правильно!       — Могла, — кивнула Одри. — Через неделю, возможно, так бы и было. Конечно, после заката.       Перси застыл, словно его ударили Петрификусом. Слово «закат» повисло в воздухе золотистым маятником. Аналитический отдел, до этого работавший на пределе мощностей, выдал короткое замыкание.       Да, через неделю она бы ворвалась. Она бы перевернула стол. Она бы, возможно, действительно заставила его стоять на коленях, пока щепа не засыпала бы ковер… но она сделала бы это только тогда, когда его закон позволил бы ей это сделать. Потому что она дала слово.       — До заката еще три часа, — Одри кивнула на часы. — Ты сам тратишь свое время. Иди работай, не бойся, я в порядке. Это очень интересная книга.       С самым невозмутимым видом ашраи потянулась к учебнику, готовая снова погрузиться в чтение. Она не выглядела несчастной или брошенной. Она даже не казалась скучающей. Она нашла себе занятие, пока он работает, и ей было искренне интересно читать эти учебники, потому что если она настолько прямо сказала — то это было правдой. Она была в порядке и ей нравилась книга. Она действительно могла просидеть так еще три часа, погруженная в теорию трансфигурации, пока солнце не скроется за горизонтом.       Но Перси не был в порядке. Его аналитический отдел, подстегиваемый осознанием того, что он едва не лишил аристократку параллельного мира вилок, работал в режиме экстренного поиска путей к сближению.       — Одри, — начал он, — я боюсь, ты недостаточно внимательно изучила преамбулу нашего… взаимодействия.       Она подняла на него взгляд.       — Видишь ли, — Перси сложил руки на груди, стараясь выглядеть максимально официально. — В юридической практике Министерства, которой я придерживаюсь, понятие «закат» имеет двойственную трактовку. Существует закат астрономический, высчитываемый по Гринвичу, и закат фактический.       Одри приподняла бровь.       Он выразительно указал на окно, где за серыми тучами не было и намека на солнце. В кухне сгущались уютные тени.       — Учитывая плотность облачного покрова, уровень инсоляции в данном помещении упал ниже критической отметки в пятьдесят люменов. С точки зрения охраны труда и безопасности зрения — а я, как твой муж, несу за это ответственность — чтение в таких условиях приравнивается к работе в ночное время. Следовательно, в юрисдикции этого дома вечер наступил… примерно пять минут назад.       Одри прищурилась.       — К тому же, — продолжал Перси, делая шаг к столу, — существует пункт о «профессиональной консультации». Ты читаешь учебник Свитча. Это сложный текст, изобилующий архаизмами. Моя природа мага требует, чтобы я выступал в роли куратора. Я не могу позволить тебе интерпретировать главу о «внутреннем ритме» в одиночестве — это может привести к несанкционированным выбросам магии в жилом секторе.       Одри покосилась на учебник. Перси аккуратно отодвинул учебник от ее пальцев, заменяя ясеневой вилкой.       — Поэтому, согласно моей новой интерпретации текущего графика: работа в кабинете закрыта по техническим причинам (недостаток освещения), а инспекция кухни на предмет твоего комфорта — открыта. Ты не нарушишь свое слово не беспокоить меня, потому что я официально перевел тебя из категории «отвлекающий фактор» в категорию «приоритетный объект исследования».       — А теперь повтори все по-человечески, — попросила Одри.       Перси сглотнул, осознавая, что заигрался в формулировки, и подбирая слова, которые не были бы ложью, но и не выдали бы его тотальный провал как серьезного чиновника.       — По-человечески это значит, что в моем сегодняшнем расписании образовалось… пустое окно. Видишь ли, бюрократическая машина иногда работает рывками. Сегодня дел нет. Совсем. Входящей корреспонденции — ноль. Распоряжений от Министра — ноль… — подойдя к столу, он сел на стул напротив нее. — Иногда моя работа заключается в том, чтобы просто быть на связи. Но сегодня даже камин молчит. Поэтому сидеть там, наверху, в одиночестве, глядя на пустой пергамент, когда в пяти метрах моя жена читает про молекулярные сетки без моих пояснений… это не рационально. Это глупо. И это… и это мне не нравится. Мне не нравится быть там, когда я хочу быть здесь. Это не значит, что я врал тебе про занятость в другие дни. Просто сегодня — исключительный случай, и я решил, что мой приоритет — это ты, а не ожидание письма, которое, скорее всего, придет только в понедельник.       Одри внимательно слушала.       Перси поправил очки и, набравшись смелости, добавил:       — А еще по-человечески это звучит так: мне скучно и одиноко в моем кабинете, и я пришел, потому что здесь светлее, пахнет кофе и сидишь ты. А поскольку на улице тучи и в доме сумерки, я решил, что имею полное право объявить вечер начавшимся прямо сейчас.       Одри посмотрела на него. Потом на часы. Потом на окно. На книгу. Снова на него.       — Допустим, — медленно сказала она. — И, формально… я тебя не беспокоила.       — Именно! — радостно воскликнул Перси. — Ты абсолютно права! С точки зрения магического контрактоведения, инициатором взаимодействия выступил я. Я совершил активное действие: покинул рабочее место, спустился по лестнице и инициировал вербальный контакт. Твое слово «не беспокоить» остается девственно чистым. Ты — пострадавшая сторона, на покой которой вероломно посягнул скучающий муж.       Одри будто прислушалась к чему-то неслышимому и, наконец, кивнула.       — Хорошо. Тогда… может, объяснишь мне что-то? В целом, я понимаю, о чем речь, но некоторых слов даже не слышала, — она показала на книгу.       Внутри Перси разлилось знакомое уютное тепло, и он тут же придвинул стул ближе к подоконнику, почти касаясь плечом ее плеча. Объяснять, структурировать и проливать свет на темные пятна чужого незнания — это была его стихия.       — Конечно. Свитч иногда пишет излишне витиевато. Он был приверженцем классической школы, где считалось, что чем длиннее предложение, тем солиднее выглядит магическая теория.       — Нет, предложения еще ничего, но некоторые термины, — Одри задумчиво прикусила нижнюю губу. — Когда мама учила меня, она просто говорила: преврати. А здесь… Вот например «Принцип жесткого детерминизма в трансфигурации исключает спонтанные мутации». Я понимаю, что это значит, что по какому-то правилу не происходят внезапные превращения. Но что такое «детерминизм»?       Перси уставился на это слово в учебнике так, словно видел его впервые. Объяснять «детерминизм» существу, чья жизнь подчинена приливам, отливам и капризам магии, было все равно что объяснять геометрию облаку.       — Одри, это… — он поправил очки, подыскивая метафору, которая не была бы похожа на выдержку из словаря. — Это самое человеческое слово во всем учебнике. Представь, что ты бросаешь камень в озеро. Детерминизм — это уверенность в том, что камень обязательно упадет в воду, пойдут круги, и они будут именно круглой формы. Всегда. Каждый раз. Для магов это щит. Мы боимся, что если мы взмахнем палочкой, чтобы превратить чайник в ежа, он вместо этого превратится в огненный шар, поэтому мы придумали «принцип детерминизма». Это слово означает «предопределенность». В нашем мире все должно быть предсказуемо. Если ты посадил зерно — вырастет колос. Если ты нарушил закон — будет наказание.       Одри серьезно кивнула.       — Понятно… ты очень хорошо объясняешь. А это? «Рассчитайте коэффициент сопротивления материи…» Что такое коэффициент?       Перси невольно улыбнулся тому, как она произносит эти сухие слова — в ее устах они звучали как экзотические ракушки, выброшенные на берег.       — Коэффициент… представь, что ты хочешь сдвинуть с места камень. Если он лежит на гладком льду, тебе достаточно легкого толчка. Если он в густой тине — тебе придется налечь всем плечом, а если он врос в землю, тебе понадобится рычаг. У всего в нашем мире есть своя цена превращения. Дерево поддается магии легче, чем сталь, а живое существо сопротивляется сильнее, чем камень. Чтобы мы не гадали каждый раз, сколько силы нужно вложить в заклинание, мы измерили это упрямство и записали его цифрами. У ясеня этот коэффициент — 1.2, а у гранита — 4.8. Это значит, что на гранит мне нужно потратить в четыре раза больше воли и концентрации, чем на это дерево.       Одри снова серьезно кивнула.       Следующие три часа прошли в напряженном интеллектуальном марафоне, который Перси никак не планировал.       Это было… обескураживающе.       Он всю жизнь мечтал, чтобы его слушали с таким неослабевающим вниманием, но внезапно обнаружил, что стал жертвой собственного педагогического таланта. В его воображении этот вечер должен был пройти иначе. Он ждал, что Одри будет смеяться над его занудством, коснется его плеча или, в конце концов, все-таки назовет его имя второй раз, закрепляя их союз чем-то более осязаемым, чем обсуждение коэффициентов…       Но Одри смотрела в книгу и задавала вопросы о дискретности магического потока и о том, почему вектор заклинания должен быть строго перпендикулярен поверхности объекта. Она разбирала его схемы и просила уточнить, почему траектория движения палочки в форме «М» дает больший резонанс, чем простое круговое движение. Когда Перси намеренно делал паузу, надеясь, что она хотя бы посмотрит на него по-другому, Одри лишь нетерпеливо подталкивала учебник к нему поближе.       Перси объяснял и даже рисовал на полях (прямо поверх своих старых записей) схемы потоков магии, и чем больше он говорил, тем сильнее внутри него росло странное чувство досады. С одной стороны, его эго преподавателя ликовало — никто и никогда не слушал его теорию с таким фанатичным интересом. С другой стороны, он поймал себя на мысли, что ревнует ее к Эмертусу Свитчу. Автор учебника завладел вниманием его жены гораздо эффективнее, чем сам Перси со своими ясеневыми вилками.       — Одри, — наконец произнес он, когда сумерки за окном окончательно сгустились, — ты осознаешь, что мы сейчас разобрали три месяца программы пятого курса за один присест? Твой коэффициент усвоения информации равен примерно десяти.       Одри довольно просияла.       — Мама тоже говорила, что я умная, если мне интересно, а это интересно. Хотя и бесполезно, потому что я превращаю одно в другое совсем иначе… но это все равно помогает понять структуру мира.       Перси покосился в сторону окна. Погода была хорошей. После вчерашней грозы воздух пах озоном, солнце окрашивало верхушки деревьев в саду Пруэттов в жидкое золото, птицы устроили настоящий вечерний концерт, небо очистилось до пронзительной синевы, и, так как они договорились гулять каждый вечер, он планировал… например, найти в саду самый крутой склон у оврага, заросший дикой мятой, чтобы был законный повод взять ее за руку. Дождаться момента, когда солнце скроется и потянет речной прохладой, чтобы картинно набросить на ее плечи свою шерстяную мантию. Довести ее до старой беседки, увитой жимолостью, которая после дождя пахнет одуряюще сладко, прислониться к перилам и, глядя на первую звезду, наконец-то сказать что-то, что не касается коэффициентов…       От прогулки она бы точно не отказалась. Она тащила его на улицу даже в шторм, верная данному слову, и Перси решительно встал, но Одри даже не шелохнулась.       — Одри, — мягко напомнил он, обернувшись, — я же обещал, что после работы мы идем гулять. Пойдем, воздух сегодня…       — Мы уже гуляем, — перебила она, лукаво прищурившись.       Перси моргнул и оглядел кухню.       — Прости? Мы в четырех стенах. Это помещение площадью двадцать на двадцать пять футов. Это не прогулка, это… нахождение внутри объекта.       Одри склонила голову набок.       — Ты сказал «мы можем гулять вечером вместе». Я ответила «договорились». Я дала слово. Но разве «гулять» не значит «отдыхать на свежем воздухе»? Окно открыто. Воздух свежий. Мы отдыхаем. Другими словами — мы гуляем. Кроме того, согласно всем законам, как ты не раз повторил сам, ты являешься моей собственностью, вдобавок с колоссальной задолженностью передо мной. То есть, мое слово — закон.       Перси застыл, медленно опуская мантию. В голове со щелчком провернулись шестеренки. Он искал изъян в ее логике и… не нашел. Поражение было полным и абсолютно законным.       — Одри… — в его голосе прозвучало почти религиозное благоговение. — Ты только что… Ты применила расширительное толкование термина в условиях ограниченного пространства.       Одри невинно улыбнулась и перелистнула страницу.       В голове Перси сошлись две невыносимые истины.       Первая: Одри — бюрократ высшего порядка, порождение Дивного Народа, для которого слово — это каркас реальности. Если он сказал «до заката», для нее солнце — это юридический маркер. Если он сказал «год в разных спальнях», для нее это физическая константа.       Вторая: Одри — Хозяйка. Она — владелица его голоса, памяти и рук, и в целом всего его существа, жизни и истинного имени (которое так и не произнесла во второй раз). Она только что доказала, что может вывернуть любое его слово наизнанку, найти лазейку в любом определении и легализовать любое свое желание, не нарушив при этом клятвы.       И вот тут Перси стало по-настоящему страшно.       Она не заходит в его спальню. Она не врывается в кабинет. Она не требует вилок до тех пор, пока ситуация не становится критической… Хотя она могла отменить этот проклятый «закон года» за одну секунду.       — Одри… — голос Перси дрогнул. — Ты ведь понимаешь, что ты… гораздо свободнее в этом доме, чем я пытался тебе внушить? Ты только что доказала, что твоя воля легко обходит мои законы, если ты находишь в них нужный смысл. Скажи мне… когда ты уходишь к себе ночью, когда ты останавливаешься на пороге моей комнаты и напоминаешь мне о моем правиле про один год… Ты делаешь это, потому что боишься нарушить слово? Или… — он сглотнул, — или тебе просто достаточно того, что мы имеем? Тебе действительно не хочется… пересмотреть условия? Ты могла бы превратить этот год в одну ночь. Ты же гений формулировок. Почему ты до сих пор этого не сделала?       — Зачем? — почти удивленно спросила Одри.       Перси лишился дара речи.       — Как это «зачем»? Люди пересматривают законы, когда они причиняют им боль или неудобство. Мы ищем лазейки, чтобы получить то, чего хотим, как можно скорее. Ты только что доказала мне, что стены этой кухни — это «лес», а сидение на месте — это «прогулка»… потому что хотела остаться здесь и читать. Значит… значит, ты до сих пор спишь в другой комнате только потому, что тебе не хочется быть со мной?       — Но мы же и так… — щеки Одри порозовели. — В ручье. И вчера… под грозой.       В голове Перси сложилась очередная пугающе ясная картина. Факты били наотмашь.       Ее власть абсолютна, но она не забирает его голос, не путает его мысли, не заставляет его танцевать под ее дудку и даже не играет с его пуговицами, хотя ей семнадцать, и для юной фейри, выросшей в мире, где желания исполняются по щелчку пальцев, человеческие рамки должны быть не более чем забавным недоразумением…       — Одри… — он поправил очки дрожащей рукой. — Значит, тебе это просто не нужно? Тебе комфортно спать одной, и ты просто используешь мой же закон, чтобы… чтобы не обидеть меня отказом?       — Это твой закон, — Одри повела плечами. — Прямо сейчас я не нашла лазейку, я осознала, что мы гуляем, по ряду перечисленных признаков и своему изначальному праву. Я не нарушила слово. Законы же более фундаментальны, чем обещания, и я не намерена взламывать законы твоего мира. Я уже говорила. Я не какая-то Бенни-прачка.       Ловушка снова захлопнулась.       Одри уставилась в книгу с самым заинтересованным видом. Перси подумал, что если бы он сейчас сорвал с себя галстук, начал читать стихи или даже пустился в пляс на этом самом кухонном столе — Одри бы, в лучшем случае, вежливо попросила его не заслонять свет.       Он снова сел на стул, который за эти часы стал казаться пыточным инструментом.       — Что ж… Раз уж мы не намерены взламывать законы… Переверни страницу. Там начинается раздел о «Принципе неизменности магической константы». Это очень важный раздел, — добавил Перси тише, почти про себя. — Он объясняет, почему некоторые вещи невозможно изменить, как бы сильно ты этого ни хотел. Даже если ты — лучший трансфигуратор своего поколения.       Одри кивнула, не отрываясь от текста.