14 глава. Дочь Берегини Семидесяти Ручьев

      Перед Перси лежал чистый лист пергамента. Аналитический отдел в голове, обычно работающий со скоростью счетной магической машины, сейчас выдавал сплошные критические ошибки.       Во-первых, он официально признан неликвидным активом.       Он предложил ей все. Он выложил на кухонный стол свою волю, свой голос, свою память и право на самоидентификацию. Он буквально умолял ее затянуть петлю, и что сделала Одри? Она провела блестящую презентацию его рабства. Она расписала пункты, параграфы и коэффициенты его покорности с такой точностью, что у него зазвенело в ушах. Он уже чувствовал холод этих воображаемых цепей. Он уже видел себя тенью, исполняющей Часы Безусловного Дарения…       …а потом она попросила яичницу.       Это было хуже, чем если бы она его ударила. Она признала его приношение ничтожным. Она посмотрела на его жизнь, предложенную ей в качестве компенсации за грабеж внимания, и решила, что чашка черного эля — более адекватный эквивалент.       Во-вторых, он — человек без имени.       Одри так не произнесла его имени второй раз. Ни разу за все утро. Ни разу за ту безумную ночь на кухонном столе. Она обращалась к нему как к явлению природы или как к функции дома.       Для фейри имя — это якорь. Назвать его — значит признать его существование в своей системе координат. Не называть — значит оставить его в зале ожидания. Она спит в соседней спальне, соблюдая его идиотский выдуманный закон не потому, что боится магии контракта, а потому что ей так удобно. Ей комфортно иметь пространство, где нет Перси Уизли, где нет его графиков, его запаха и его вечного ожидания одобрения.       В-третьих, он стал жертвой собственного юридического оружия.       Она выложила ему план его искупления. Это был заманчивый, порочный и абсолютно логичный план тотального подчинения, и Перси, видит Мерлин, купился. Он уже был готов к Обету Исключительности. Он хотел этого вакуума, где существуют только они двое.       Но Одри просто пошутила. Она использовала его же метод — гиперболизацию правил — чтобы показать, как нелепо он выглядит. Она не собиралась выполнять угрозы.       Перси закрыл глаза и в памяти тут же всплыло ее лицо в дюйме от его губ, когда она перечисляла его преступления. В тот момент он был ее собственностью, а теперь он снова Перси Игнатиус Уизли, помощник министра (в отпуске), сидящий в пустом кабинете. У него есть вилки из ясеня. У него есть идеальные отчеты. И у него есть жена, которая настолько его не боится и настолько в нем не нуждается, что может позволить себе быть милосердной.       Ему нужно было стать для нее чем-то большим, чем поставщик омлета и лектор по трансфигурации. Но как это сделать, если она даже не называет его по имени?       Аналитический отдел попытался подсунуть ему утешительную версию, что он сам ей это навязал и принудил своей драмой, но память, эта безжалостная стенографистка, швыряла в лицо факты, которые невозможно было подшить к делу о самовнушении.       Под дождем Одри впилась в него этим правом владения. Когда он стоял на коленях в траве, лишенный очков, беспомощный и замерший по ее слову, в ее глазах горело торжество хищника, который наконец-то получил признание своей божественной природы. Она не терпела его фанатичную преданность — она пила это, как изголодавшееся по истинному поклонению божество.       Когда она водила его рукой по пергаменту, заставляя перо выводить корявые буквы капитуляции, ее пальцы дрожали от того же электричества, что и его. Она сама предложила сесть к нему на колени. Она сама требовала: «Пиши. Я хочу видеть, как ты фиксируешь свой долг». Она наслаждалась тем, как он плавится, и как его министерская броня осыпается ржавой чешуей, обнажая живое желание, которое принадлежало только ей.       Одри впитывала его покорность с той же жадностью, с какой он отдавал ей свой голос. Она дразнила его, она кусала его губы до крови, она заставляла его замирать статуей…       Так почему же сейчас — тишина?       Почему после того, как она совсем недавно торжествующе перечеркнула его жизнь своей рукой, сегодня ведет себя так, будто этот документ никогда не существовал?       Новое осознание прошило насквозь и Перси закрыл лицо руками.       Он сказал ей, что рад, что она не ее сестра.       Он забыл, с кем говорит.       Он привык к миру Министерства, где сарказм — это валюта, а ирония — единственный способ выжить в бесконечных очередях за подписями. Он привык к братьям, которые понимали его «Я бесконечно рад» как высшую степень раздражения. Но Одри…       Одри была фейри. Для нее слова были самой материей реальности, и она услышала только прямое подтверждение.       Он сам, своими собственными руками, воздвиг этот барьер. Одри выложила перед ним план грандиозного, пугающего и прекрасного рабства, дразнила его бездной, проверяла, насколько глубоко вошла в него жажда ее власти, и когда она предложила ему выход — этот жалкий, человеческий, вежливый завтрак — он не отверг его. Он не сказал: «Нет, я хочу этот долг!». Он сказал, что рад.       Для ашраи это прозвучало как финальный юридический вердикт. «Бесконечно рад» в ее мире не имело подтекста. Это была точка. Финальный росчерк. Он фактически подписал документ о том, что его министерская работа и покой ему дороже, чем ее власть над ним. Она предложила ему все — и он выбрал свободу. Она показала ему счет за его преступления, увидела, как он побледнел, и решила, что этот человеческий мужчина слишком хрупок для истинных игр Дивного Народа.       И теперь она его не трогает, потому что верит ему.       Ситуация была критической.       До заката оставалось еще семь бесконечных часов.       Ему нужна была лазейка. Параграф, который позволил бы нарушить тишину, не нарушая при этом своего слова и ее покоя.       Перси поправил очки. Взгляд упал на чернильную кляксу на пергаменте — «Бессрочное право владения моим вниманием».       Эврика.       В чем заключалась его работа сегодня?       Он схватил перо. Пальцы больше не дрожали — к нему вернулась министерская уверенность хищника, нашедшего дыру в законодательстве.       Если его работа — это служение, а его высший суверен — она, значит, составление Списка Планового Погашения Задолженности является его прямой должностной обязанностью. Он не отвлекается. Он исполняет контракт.       Но этого мало. Ему нужно было, чтобы она пришла к нему. Чтобы она нарушила границу, решив, что ее должник сошел с ума от усердия.       Перси вытащил из ящика самый дорогой пергамент с министерским гербом.       «Уведомление о возникновении критической ошибки в расчетах», — вывел он каллиграфическим почерком.

«Довожу до Вашего сведения, что ранее сделанное заявление о "состоянии радости" в связи с отменой взыскания долга было технической ошибкой, вызванной когнитивным искажением (сарказмом). Настоящим уведомляю, что состояние субъекта характеризуется как "катастрофическое одиночество" и "острая недостаточность подчинения".

Согласно пункту об Отрицании Милости, я требую немедленной инспекции моего рабочего места. В случае Вашего неявки до истечения тридцати минут, я буду вынужден признать себя банкротом и начать процедуру самоликвидации голоса».

      Перси перечитал текст. Это было сухо. Это было безумно. Это было абсолютно в его стиле.       Свернув пергамент в аккуратный самолетик — старый министерский способ передачи записок — он коснулся бумаги палочкой, отправляя письмо к Одри.

***

      Одри пыталась читать, но ей мешали мысли. Человеческая часть и часть фейри вступили в сложную дискуссию, отвлекая от теории Чар.       Человеческая часть утверждала, что Перси обиделся. Что ему, похоже, было нужно ее внимание, а она как-то не так себя повела. С другой стороны, та же человеческая часть говорила, что Одри и не должна с порога кидаться ему на шею, если сама этого не хочет, потому что себя нужно уважать в первую очередь.       Часть фейри говорила, что Одри все делает правильно, а этот человек сам не знает, чего ему нужно. То он почти требует от нее, чтобы она забрала его память, голос, имя и пуговицы, то утверждает, что рад, что она не использовала все долги, которые он накопил за одно утро. Это были, по сути, безобидные взыскания — это не отнимало ничего, кроме чувства собственного достоинства. И он был рад, что она не оказалась такой, как Эйлид-Мор.       Эйлид-Мор не знала слова «завтрак». Она коллекционировала не торты, а тени своих любовников — те несчастные остатки воли, которые люди добровольно отдавали ей за одну ночь под луной. Она бы не позволила ему сидеть в кабинете и рассуждать о работе до заката, она бы превратила его в предмет мебели — в ту самую подставку для ног или в зеркало, которое обязано отражать только ее величие, не имея права на собственное мнение.       Перси боялся тишины? Эйлид-Мор подарила бы ему вечность безмолвия, буквально зашив его голос в чешую озерной рыбы.       Одри ненавидела эту стерву, но все-таки немного скучала по сестре. Эйлид могла быть невыносимой — всегда была невыносимой, но…       Она умела плести из озерных испарений. Одри помнила, как сестра усаживала ее рядом на коралловый выступ, и в ее длинных костлявых пальцах обычный туман превращался в живые картины. Эйлид показывала ей шотландские горы сверху — такими, какими их видят только птицы, и плела для маленькой Одри плащи из невидимости, чтобы та могла воровать яблоки в садах людей. Она умела петь так, что все королевство замирало, и в дни Великого Затишья пела о временах, когда магия еще не пряталась в норах, и от ее голоса стены их хрустального дома начинали светиться мягким бирюзовым светом.       Она никогда не льстила, она учила Одри гордости, а когда старейшины Благого Двора начинали шипеть ей в спину из-за ее человеческой примеси — Эйлид просто поднимала бровь, и в зале становилось на десять градусов холоднее. Она могла позволить себе дерзость защитить сестру перед лицом самой Королевы, потому что только Эйлид имела право ее мучить.       Одри подперла щеку рукой.       Если бы Эйлид-Мор видела ее здесь… она бы завидовала, но в то же время высмеивала ее нерешительность. Человек, отдающий все добровольно — это было нечто невероятное. Человек, который упивается этим без всякого принуждения, потому что хочет сам…       …хотел.       Если уже нет — то как быстро он устанет и от необходимости готовить ей еду? От нее никакого толка. Она не шумит, она его не развлекает (и не собирается), она просто требует завтрак, обед и ужин. И черный эль. И зачем тогда это ему?       Он укажет ей на дверь и она уйдет, не напоминая о связи, потому что хвататься за него ниже ее достоинства (особенно ради еды). Связь останется, а она — нет. Придется вернуться в королевство, выслушать сотни нотаций матери с сестрами, и… и что? Выйти замуж? Брак с человеком не считается, особенно без закрепления вторым повторением имени. Жить там и всегда чувствовать себя неполноценной, потому что не прозрачная, рыжая и высокая…       Одри загрустила. Куда ни глянь — приходилось ломать свои принципы. Назвать имя Перси и закрепиться здесь — недостойно. Подстроиться под него и вести себя так, как он хочет — мерзко. Стирать его личность и подстраивать под себя — тоже мерзко. Вернуться домой — отвратительно…       Пространство перед ее носом вздрогнуло.       Воздух прорезал узкий белый силуэт, и на раскрытые страницы «Основ высших чар» спикировал самолетик, нахально перекрыв собой главу о ментальных щитах.       Секунду Одри смотрела на этот острый бумажный нос, а потом осторожно взяла его двумя пальцами и развернула листок.       Как обычно, Перси не говорил по-человечески, но когда она читала канцелярские термины, это воспринималось гораздо легче, чем на слух.       «…технической ошибкой, вызванной когнитивным искажением…»       То есть, он ей соврал?       Внутри Одри вскипела холодная ярость.       Уже второй раз? Уже второй раз он посмел открыть при ней рот и исказить ткань реальности? Она не врала! Она физически была не способна произнести слово лжи, и если не хотела говорить правду — как могла, увиливала, придумывала лазейки, уходила от прямого ответа… А он соврал и прикрыл это изящными формулировками?       Он настолько ее не уважает?       Одри резко смяла самолетик в ладони. Человеческая часть жалобно пискнула, что Перси не хотел врать, но часть фейри ее заглушила. Он знал, кто такая Одри. Он знал, что она физически ненавидит вранье. Он знал, и все равно, вместо того, чтобы сказать прямо «мне не хочется отменять эти взыскания», он заявил, что рад, что она не такая!       Она прямо сейчас вернется домой. Немедленно. Пусть самоликвидируется сколько хочет, ей это надоело.       Вскочив со стула, Одри уже шагнула к окну и распахнула створку, но представила лица матери, Эйлид, других сестер — и захлопнула створку обратно. Если она вернется, ее запрут в доме до конца жизни. Причем в доме противного мужа.       Этот муж не был противным… но он ей врал.       В чем он еще мог соврать, если это было уже во второй раз? Как часто происходят такие технические ошибки?       Она вела себя благородно! Она была вежливой! Она могла в первый же день заставить его ходить исключительно на четвереньках и обращаться к ней на «ваша милость» и шепотом, а она соблюдала дистанцию! Она уважала его законы и его границы! Она дала ему слово не беспокоить до заката! Она не требовала у него убрать из дома железо, пока до него самого не дошло, что для нее это яд! Она не напоминала про те чертовы ясеневые вилки, хотя он обещал их вырезать и обозначил сроки! Она не будила его по утрам! Она не забрала его идиотские пуговицы!       И он ей врал?!       Одри швырнула самолетик в стену и резко развернулась к двери. Данное слово отозвалось внутри резонансом: не беспокоить до заката.       — Он сам прислал самолетик, — вслух проговорила фейри. — Это его инициатива, а не моя. Это во-первых. Во-вторых, кто он здесь? Он хозяин? Нет. Он сам признал, что мне принадлежит. Если я захожу, это моя воля, как хозяйки и суверена.       Слово затихло, успокоенное формулировкой.       Подумать только, она дала ему слово, она сама себя ограничила (хотя ей и не сдалось лезть в его дела до вечера и в любое другое время), а он ей врал?!       Дверь кабинета Перси распахнулась, ударившись о стену так, что посыпалась штукатурка.       Перси подбросило в кресле, и он замер, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Очки сползли на кончик носа. Аналитический отдел совершил экстренное катапультирование: все подготовленные фразы о «когнитивных искажениях» и «дебиторской задолженности» показались теперь детским лепетом.       Она была в ярости. Боже, она была в настоящей первобытной ярости, и это было самое прекрасное, что он видел за десять лет.       — За кого ты меня принимаешь? — ледяным тоном спросила Одри, скрестив руки на груди. — Как ты думаешь, кто я? Дикарка с дна озера, которая даже не умеет читать, так? Ты же так обо мне думал? Что я жила среди ила и рыб, не умею пользоваться столовыми приборами и читать, и поэтому со мной можно так обращаться?       Перси попытался встать — чисто инстинктивное движение офицера, встречающего вышестоящее начальство — но колени подвели, и он лишь неловко качнулся вперед, вцепившись в край стола.       — Одри… нет… Я…       — Хватит. Мне. Врать, — отчеканила она, делая шаг вперед. — Ты так думал. Но ты уже знаешь, что я из Благого Двора, и ты все равно относишься ко мне, как к какому-то брауни. Кто я, по-твоему?       — Ты — ашраи…       — Я дочь Берегини Семидесяти Ручьев! — рявкнула Одри. — И ты дважды врал мне в лицо! Или даже больше, чем дважды!       Перси вздрогнул.       — Ты не принимал мою милость, ты отвергал мою честность, ты… ты диктовал мне условия, и ты смел при этом искажать мою реальность? — Одри шагнула к столу. — Да я могу тебя просто испепелить! Сделать улиткой! Стереть твою дурацкую память к псам Сида!       С грохотом отодвинув тяжелое кресло, Перси упал на колени там, где стоял — на ворсистый ковер, усеянный бумагами и чернильными брызгами, потянулся вперед, хватая ее за края футболки, и с силой притянул к себе, утыкаясь лбом ей в живот.       — Стирай. Сотри мою память, сделай улиткой, зашей мне рот, — быстро заговорил он. — Мне плевать на все. Я врал, потому что я трус. Я боялся, что если признаю, как сильно хочу принадлежать тебе, ты просто посмеешься и уйдешь.       Одри схватила его за волосы, дернув так, чтобы он поднял голову. Пальцы впились в пряди с такой силой, что у Перси выступили слезы, но он даже не поморщился.       — В чем еще ты врал? Я не поверю, что это было только дважды!       Он судорожно сглотнул.       — Закон одного года, — голос сорвался на почти неслышный шепот.       Брови Одри взлетели вверх.       — Что?       — Нет никакого закона, запрещающего супругам спать в одной комнате год после брака, — Перси закрыл глаза. — Я выдумал его на ходу. В ту первую ночь. Я… я запаниковал.       — Выдумал?..       — Я… испугался того, как просто ты это предложила, — он зажмурился сильнее. — Как будто это ничего не стоило. Я боялся, что если я лягу в ту постель, то окончательно потеряю контроль. Я хотел выстроить между нами стену, параграф, правило… что угодно, чтобы защитить себя от того, как сильно меня к тебе тянет. Я обманул тебя, чтобы ты не видела, что я… что я уже тогда был готов сдаться…       — Сдаться?! — голос Одри перешел на какой-то визг. — Сдаться?! Ты пытался от меня защищаться? Ты выдумал… закон? Ты играл с законами, просто чтобы… чтобы что?!       — Чтобы сохранить лицо! — выкрикнул Перси, распахнув глаза. — Чтобы не выглядеть в твоих глазах жалким человечишкой, который упал к твоим ногам в первую же секунду!       — В первую же секунду ты именно туда и упал! — Одри встряхнула его так, что очки отлетели в угол. — Думаешь, просто поскользнулся и шлепнулся?! Это было признание вассалитета! На том берегу! В первый же миг! И на следующее же утро ты… просто сам придумал закон, потому что… думал, что я буду к тебе приставать?! Что от меня нужно защищаться, как от какой-то бааван ши?!       — Нет! — с ужасом вскрикнул Перси. — Нет, Одри, клянусь… не как от бааван ши!       — Я больше не поверю ни одной твоей клятве! — она снова его встряхнула. — Ни одному слову! Подумать только, я вела себя достойно! Я просила только еду! Я не говорила ни слова о железе! А ты с первых секунд сломал мою реальность?!       Перси резко сорвал с шеи форменный министерский галстук и швырнул его ей под ноги. Следом полетели запонки — фамильное серебро Пруэттов — со звоном покатившись по паркету. Он судорожно рванул ворот сорочки, так что пуговицы с треском разлетелись в разные стороны, обнажая шею и ключицы.       — Я аннулирую все! Нет никаких законов! Нет никаких правил!       Одри снова поймала его за волосы.       — Ничего ты не аннулируешь! Ты больше вообще никогда не произнесешь слова лжи в мой адрес! Ты отдал мне свой голос — так вот этот голос не сможет мне врать!       Перси почувствовал странный ледяной вкус на языке — словно он лизнул иней на железных воротах.       — Что еще ты мне отдал и так хотел, чтобы я забрала? Пуговицы?! — она дернула его за воротник и без того расстегнутой рубашки. — Кайлех побери твои пуговицы! Память?! Может, вырастить тебе корни прямо здесь?! Ты же так этого просил!       Перси вцепился в ее запястья, удерживая ее руки у своей шеи.       — Все! Я хотел отдать тебе все! Я хотел, чтобы ты сорвала эти пуговицы вместе с кожей, если это заставит тебя смотреть на меня дольше, чем на завтрак! Я мечтал, чтобы ты стерла из моей памяти каждое лицо, кроме твоего! Я хотел, чтобы ты проросла во мне корнями, чтобы я не мог сделать ни шага в сторону от твоей тени! Я выдумал закон про один год, потому что боялся, что если ты коснешься меня по-настоящему, я стану твоим настолько, что у меня не останется даже воли просить о пощаде!       — Ах, ты все же думал, что я из тех, кого надо просить о пощаде… — протянула Одри уже тише. — Хотя хотел, чтобы я в тебе проросла.       Он рванулся вперед, так что ткань рубашки окончательно затрещала в её руках.       — Я просил бы о пощаде только потому, что твое милосердие было для меня пыткой! Ты вела себя достойно, ты была вежлива, ты соблюдала дистанцию, и это выжигало меня изнутри! Я сидел здесь и ненавидел эти проклятые отчеты, потому что за дверью была ты, и хотел, чтобы ты просто… прекратила это!       — Прекратила?! — Одри поперхнулась воздухом. — Ты сам себя слышишь? Ты сам сказал, что тебя нельзя беспокоить до заката и я дала слово, и ты… хотел, чтобы я это слово нарушила?! На кой хвост глаштиг я тогда связывала свою волю?!       — Да! — лицо Перси исказилось от позора. — Да, я хотел, чтобы ты его нарушила! Каждую секунду этого дня я сидел здесь и ждал, что ты ворвешься, плевав на все клятвы! Я сидел и считал минуты до шести, надеясь, что ты… что ты окажешься той самой дикаркой, которой плевать на министерское расписание!       Больше Одри не выдержала.       Звук пощечины прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Голову Перси отбросило в сторону. На бледной коже мгновенно расцвело пунцовое пятно.       — Ты издеваешься?! Ты так складно все это плел! Чтобы мы были сопричастны! Что ты создаешь безопасность! Что ты невероятно занят драконьими печенками! Ты называл меня катастрофой, а потом возмущался, что я, видите ли, недостаточно шумная и не мешаю, и что мне интереснее читать, чем врываться в твой боглов кабинет! И ты ждал, что я стану клятвопреступницей ради твоего удовольствия?!       — Да! — вырвалось из Перси почти рыдание. — Да! Я хотел этого! Я хотел, чтобы ты совершила это святотатство! Чтобы ты предала свое слово ради меня! Ты вела себя так безупречно, ты так свято держала это проклятое слово…       — Проклятое слово?! — голос Одри сорвался на ультразвук. — Ты смеешь называть данное мной слово проклятым?! Ты… ты… да пошел ты в чертоги Сида!       Оттолкнув его от себя, она резко развернулась. Воздух в кабинете всколыхнулся, и стопки бумаг разлетелись со стола, как испуганные птицы.       Перси рванулся за ней, преграждая путь к выходу.       — Не уходи… не бросай меня здесь с этими печенками! Я соврал про закон, я соврал про тишину, но я не вру сейчас — если ты уйдешь, этот дом станет моей могилой!       — Да, потому что я обрушу потолок! — рявкнула Одри. — И это меньшее, что я могу сделать за… за все это! Подумать только, я все еще тебя слушаю! Мои сестры… моя мать… они бы стерли тебя в порошок, как только открылась эта боглова дверь!       — Но ты все еще слушаешь! — выкрикнул он, цепляясь за дверную ручку, чтобы она не могла его отодвинуть. — Ты не стерла меня в порошок сразу, потому что ты… ты лучше их всех! Если хочешь убить — убей, я не двинусь с места, но не оставляй меня живым в мире, где я знаю, что потерял тебя из-за собственной паршивой лжи о законах!       Стекла в кабинете зазвенели. По стене поползли ледяные узоры и тени темных деревьев. Чернила в чернильницах замерзли и с треском разорвали стекло, заливая документы иссиня-черным льдом. Глаза Одри полыхнули синим светом.       — Назови мне одну причину, — опасно низким голосом произнесла она. — Одну причину, почему я не должна действительно это сделать.       С потолка над головой Перси начали расти сосульки — острые, как кинжалы.       — Потому что я люблю тебя! — вскрикнул он, перекрывая звон трескающегося стекла. — Я люблю тебя так сильно, что готов был выдумать тысячу лживых законов, лишь бы ты осталась в этом доме! Я готов стать кем угодно, лишь бы видеть твою тень в коридоре!       Острые сосульки на потолке начали медленно таять, превращаясь в туман. Тени деревьев на стенах зашевелились, словно лес пытался прорасти сквозь каменную кладку.       Одри стояла и смотрела на Перси, не отводя глаз.       Это точно не была ложь ради того, чтобы ее остановить. Он больше не мог ей врать. Мог недоговаривать и увиливать, но в таком состоянии не был бы способен и на это, значит… не врал. Значит, за неделю правда настолько к ней привязался.       — Хорошо, — медленно сказала она. — А теперь слушай. Я обещала не мешать тебе до заката. Я обещала гулять с тобой после работы. Я обещала касаться твоего плеча, как служанка, спрашивающая дозволения выйти за порог. Я обещала не трогать опасные вещи и не пускать в дом тех, кого ты называешь своей семьей… и я прямо сейчас снимаю с себя все эти обеты, потому что ты отравил мое слово ложью и сам лично его проклял.       В тишине раздался звук лопнувшей струны. Лед на стенах на мгновение вспыхнул рыжим светом в цвет ее волос.       Перси медленно сполз по двери на пол.       — Значит… ты больше не обещаешь… остаться? Значит, теперь ты можешь уйти в любую секунду?       — Да, — отрезала Одри. — Могу. И могла, потому что обещала только предупреждать, но больше я не пообещаю тебе ничего. С этого дня закон здесь один — мое настроение. Немедленно марш на кухню и приготовь мне обед, и столько черного эля, чтобы я сказала, что этого слишком много. Если у тебя есть какие-то дела, хоть даже по спасению мира — мне плевать. Если здесь появится твоя мать, твой Министр, хоть сама великая Морриган на своем вороне — мне плевать. Вперед.       Пошатываясь, Перси поднялся на ноги и бросил короткий взгляд на стол, где лед превращался в воду, окончательно размывая чернила на важнейших отчетах для Министра. Раньше это было бы для него концом света. Сейчас — это была просто мокрая бумага.       — Да, я… я сделаю все, — он попятился к двери, не смея повернуться к ней спиной. — Эля будет столько, что ты прикажешь его вылить. Я сожгу все письма из Министерства, если они тебя раздражают. Я выгоню любого, кто постучит в эту дверь… — голос под Печатью Истины вибрировал от странно-болезненного восторга.       Одри коротко фыркнула.       Ее рыжие волосы в тумане кабинета казались короной из застывшего пламени.