13 глава. Как разозлить Одри

      Перси проснулся от оглушительной тишины.       Первым чувством была фантомная теплота. Память тела настойчиво требовала продолжения: притянуть Одри за талию, зарыться носом в копну рыжих волос, пахнущих озерной свежестью и озоном, услышать что-то вроде сонного ворчания… Пальцы судорожно сжались, сминая простыню, но наткнулись лишь на холодный и идеально накрахмаленный хлопок.       Пусто.       Он открыл глаза и уставился в потолок своей спальни, прокручивая в голове финал ночи.       Кухонный стол. Дрожащие блики магического пламени. Одри — живая, горячая, невозможная. В ее глазах плескалось такое чистое восхищение, что Перси на мгновение поверил, будто он действительно тот благородный герой, которого она в нем видит. На несколько минут мир перестал быть набором параграфов.       А потом она просто встала, поправила на себе его рубашку и тихо ушла.       Перси не смог ничего сказать. Ему пришлось смотреть, как закрывается дверь, и покорно идти в соседнюю спальню, чувствуя себя узником в собственной крепости.       Теперь он лежал, прислушиваясь к тишине. Абсолютной совершенной тишине.       Одри не гремела посудой, не топала и не напевала. Она уважала его пространство так истово, что это начинало походить на медленную казнь.       Перси сел на кровати, запустив пальцы в спутанные волосы. Всего три раза — и его тело уже отказывалось функционировать без ее присутствия. Он, великий мастер дистанции, который годами выстраивал графики доверия, теперь разваливался на части без присутствия семнадцатилетней девчонки, спящей за стенкой.       Одри могла войти в его спальню — дурацкий выдуманный закон запрещал только совместный сон, но не посещения. Она могла ворваться, стянуть с него одеяло, заставить его смеяться или возмущаться — но она этого не делала. Она ждала, пока он проснется сам. Она не требовала завтрака. Она просто… может, читала. Или играла с пуговицами. Или нашла еще какое-то занятие, для чего участие Перси ей не требовалось.       По имени она его, конечно, тоже не называла. Он постоянно повторял «Одри», а она… просто никак к нему не обращалась. «Доброе утро, налей мне черный эль». «Слушай, а что это такое?» «Осторожно, сейчас стакан упадет»…       Она — аристократка Благого Двора, полукровка-изгой, которая привыкла защищать свою честь там, где ее происхождение считали слабостью. Она сбежала — Перси видел это в том, как она оглядывается на тени и как посылает своих невидимых родственников в Сид. Она была… как он сам, только в юбке и с магией фейри.       Она боялась, что если возьмет его имя, если действительно станет хозяйкой, то он станет ее ответственностью, а ответственность — это то, от чего нельзя просто уйти.       Она вела себя вежливо не потому, что была холодной, а потому что была напугана.       Ему нужно было решение. Провокация. Если он будет идеальным, она никогда не осмелится нарушить его порядок.       Только какая это может быть провокация?       Аналитический ум, привыкший раскладывать хаос на параграфы, лихорадочно перебирал варианты воздействия, но внутренний процессор выдавал ошибку за ошибкой.       Вариант первый: Холодное отчуждение.       Перестать быть уютным. Стать сухим, формальным, запереться в кабинете и выходить только за едой. Показать ей, что тишина — это не только покой, но и одиночество.       Бесполезно. Одри просто решит, что он занят важными государственными делами, и станет еще тише. Она не станет бороться за его внимание — она слишком уважает чужие границы, потому что слишком дорожит своими. Она просто привыкнет жить параллельно, и через неделю он обнаружит, что они стали соседями по камере, которые даже не сталкиваются взглядами.       Вариант второй: Искусственная нужда.       Притвориться больным или беспомощным. Заставить ее проявить заботу и вынудить взять командование над бытом, пока он слаб.       Бесполезно. Она поможет. Она принесет отвар, поправит подушку и будет смотреть на него с вежливой жалостью, от которой захочется лезть на стену. Как только он выздоровеет, она тут же отступит на свой подоконник, и заодно может счесть, что он слабый, а значит — не такой уж и привлекательный.       Вариант третий: Прямое давление.       Потребовать. Установить новый закон: «В этом доме запрещено молчать более десяти минут». Сказать прямо: «Одри, называй меня по имени, или я сойду с ума».       Опасно. Это убьет все. Для фейри принуждение — это запах железа. Если он начнет требовать близости как налога, она почувствует себя в долговой яме, и тогда ее уход станет лишь вопросом времени. Она выбрала его дом как убежище, и если убежище превратится в министерскую канцелярию с обязательными отчетами о чувствах, она просто исчезнет в предрассветных сумерках, оставив на подушке лишь запах озона.       Перси сжал кулаки.       Вариант четвертый: Экономическая блокада.       Перестать готовить ее черный эль, не пополнять запасы бекона и в целом стать жадным хозяином.       Однозначно нет. Если он перестанет ее кормить, она решит, что он прозрел и осознал, какой обузой она является для его бюджета. Она не скажет: «Эй, где мой завтрак?» Она просто выпьет стакан воды, посмотрит на пустую сковороду и уйдет.       Вариант пятый: Директивное принуждение.       Заставить ее делать то, что ей не по душе. Например, разбирать архивные записи Министерства. Проверить ее на послушание.       Категорически нет. Она увидит в нем тирана, а от тиранов ашраи улетают, не прощаясь. Принуждение — это яд для их союза, который и так держится на честном слове.       Вариант шестой: Проверка ревностью.       Снова пригласить в гости Луну или сделать вид, что за стенами дома его ждет кто-то, кто понимает его графики лучше, чем водная дева.       Смертельно опасно. Фейри не устраивают сцен с битьем посуды и слезами. Ревность в их мире — это повод для войны или для окончательного разрыва. Одри не будет соревноваться за его внимание — она решит, что место занято, и, прежде чем уйти в озеро, возможно, превратит его дом в пепелище. Просто из чувства эстетической справедливости. Чтобы его другой женщине не достались его чернильницы.       Вариант седьмой: Исчезновение.       Уйти на работу и пропасть на пару суток. Заставить ее волноваться. Заставить понять, каково это — когда ресурса нет рядом.       Самоубийство. Она не знает его мира. Она не пойдет искать его в Министерство — для нее это логово железных чудовищ. Если он не вернется к закату, она решит, что он сделал свой выбор и бросил ее, не решившись сказать это в лицо. К его возвращению дом будет пуст.       Вариант восьмой: Осада молчанием.       Запереться в спальне и не выходить.       Бесполезно. Она проголодается? Поест лунный свет. Ей станет скучно? Она найдет узор на обоях и будет изучать его до рассвета. Она подойдет к двери, вежливо постучит и спросит: «Все в порядке?» И если он ответит «да», она просто уйдет читать его книжки.       В груди Перси закипело странное и почти веселое отчаяние.       Проблема была в том, что Одри была идеальной. Она не давала повода для ссоры, не требовала ничего, кроме самого необходимого и вела себя как гостья, а это гостевое поведение его убивало. Она не присваивала его, потому что боялась, что станет должна ему ответное чувство.       Потому что ответного чувства… не было.       Она знала его чуть больше недели. Она была честной. Она уважала контракт, она наслаждалась его телом, ей было интересно его слушать — но она не была влюблена, и это было нормально. Он требовал от семнадцатилетней девушки, чью жизнь только что перепахали, чтобы она немедленно заполнила пустующую графу «Великое Чувство», в то время, как она просто жила и исследовала его как новый ландшафт, и еще не поняла, зачем ей этот объект в долгосрочной аренде.       В голове Перси щелкнуло реле — он наконец-то нащупал верную переменную. Ему не нужна была ее любовь (пока) или ее забота, ему нужно было ее присвоение. Он хотел, чтобы она перестала быть гостьей и начала диктовать условия, а самый короткий путь от вежливости к власти лежал через гнев. Если она разозлится, значит, ей не все равно. Если она начнет командовать от ярости, то сделает шаг к тому, чтобы стать хозяйкой.       Перси поправил очки и начал финальный аналитический прогон.       Нужно было спровоцировать Одри на открытую вспышку эмоций и захват управления домом, при этом не допустив ощущения, что она ему в тягость или что он ее не уважает, не показаться ей слабым или сумасшедшим, не выглядеть тираном и, Мерлин упаси, не показывать ни единым жестом, что он к ней безразличен.       Раз уж Одри чем-то очень сильно напоминала ему его самого…       Что его больше всего бесило?       …когда ему мешали работать. Когда братья врывались в его упорядоченный мир и заставляли отвлекаться на чепуху.       Два дня назад, когда он, вооружившись юридической трактовкой заката, буквально вырвал ее из мира Свитча, она от сдерживаемого раздражения. Она хотела читать, а он вел себя в точности как Фред и Джордж, когда те врывались в его комнату в Норе, рассыпая навозные бомбы по идеально разложенным конспектам. Может, она бы сказала прямо «оставь меня в покое и занимайся своим делом», но он признался, что скучает, и она… повела себя вежливо. Как истинная аристократка в изгнании, она не смогла захлопнуть дверь перед носом того, кто признался в слабости. Значит, жалость — это тупик. Нужно стать раздражителем.       Перси знал по себе: ничто не копит яд в душе быстрее, чем навязанная социализация, когда у тебя в руках чертовски интересная работа.       Встав с постели, он набросил халат и решительно пошел нарываться.

***

      Как и всегда по утрам, Одри обнаружилась на кухне — сидела на подоконнике, подтянув колени к подбородку, и была полностью поглощена толстенным томом «Основ высших чар», хотя для нее эта информация практически была совершенно бесполезной. Снова в его футболке — на этот раз в серой, с небольшим пятном от чернил на подоле. Футболка сползала с ее плеча, открывая тонкую ключицу. У Одри был целый шкаф одежды, но она упорно выбирала его старые вещи, и в этом был единственный проблеск ее истинной власти, который Перси признавал с болезненным облегчением.       Он замер в дверях, поправляя очки. Нельзя было просто влететь на кухню с криками — это разрушило бы образ сильного и предсказуемого мага, который она в нем ценила. Если он внезапно станет клоуном, Одри не разозлится, а испугается за его рассудок.       — Доброе утро, — сказала ашраи, солнечно улыбнувшись. — Ты же сделаешь мне черный эль?       В голове Перси прозвучал сигнал тревоги. Ему казалось, что после того, что вчера было на столе, она могла бы проснуться более… уверенной. Например, обнять его со спины или хотя бы требовательно спросить: «Где мой эль?» — потому что разделила с ним все, причем уже в третий раз, а вместо этого — «Ты же сделаешь мне?..»       Вчера Одри искренне наслаждалась книгой. Ей было интересно, а он ворвался в ее личное пространство как стихийное бедствие, заставил ее играть в свои игры и, по сути, не оставил ей выбора — сам навязался и устроил стриптиз с лекцией по анатомии. Она приняла правила игры, но… не почувствовала ли она себя обязанной ответить на его напор?       Перси облокотился на столешницу.       — Одри, знаешь, я сейчас поймал себя на мысли… вчера я так сильно хотел твоего внимания, что выстроил целую баррикаду из пуговиц и параграфов, только чтобы ты на меня посмотрела. И когда ты сейчас так спрашиваешь… мне становится немного не по себе. Потому что вчера вечером… я ведь не оставил тебе пространства сказать «нет».       — Если бы я не хотела, я бы сказала, — спокойно ответила она, снова опустив глаза в книгу.       Если она хотела… значит, он может продолжать в том же духе.       Перси подошел к подоконнику, сел рядом так близко, что их бедра соприкоснулись, бесцеремонно вытянул книгу из ее рук и закрыл, положив себе на колени.       — …тогда мне не нужно извиняться за то, что я хочу твоего внимания прямо сейчас.       Одри вскинула на него удивленный взгляд.       — Я сделаю тебе эль, — сказал Перси, глядя ей прямо в глаза. — Но сначала ты скажешь мне, почему ты ведешь себя так, будто мы только что познакомились в очереди в Министерстве.       — Я просто попросила завтрак, — моргнула она. — Что не так?       Внутри Перси закипела сухая министерская ярость вперемешку с отчаянием.       — Все не так. Вчера ты командовала, а сейчас спрашиваешь разрешения на чашку эля с таким видом, будто боишься, что я выпишу тебе штраф за использование воды.       Одри подумала, что совершенно перестает его понимать. Вчера он устроил ей какие-то бюрократические игры. Сегодня она почему-то как-то не так попросила завтрак. Она просто хотела эль и омлет, какая разница, как звучала формулировка? Она пыталась быть милой! Она не могла сказать «пожалуйста» — это слово было не для фейри и рушило ее достоинство — но она попыталась быть менее… требовательной, а оказалось, это плохо.       Это начинало злить. Ее будто снова загоняли в тупик.       — Я хотела быть вежливой, — через зубы процедила Одри. — И я не понимаю, в чем твоя проблема.       — Твоя вежливость — это броня! — отрезал Перси, не отстраняясь ни на дюйм. — Я не хочу, чтобы ты пыталась быть милой. Если ты боишься, что требовательность сделает тебя мне в тягость — значит, ты все еще не веришь, что этот дом твой. Что я твой. Ты пытаешься быть удобной, чтобы тебя не выгнали? Это оскорбительно.       — И что, я должна тебе хамить каждое утро? — Одри приподняла брови. — Или как?       Перси понял, что снова звучит как обвинитель в Визенгамоте, а она — как подсудимая, которая просто хочет выпить свой кофе в тишине. Аналитический отдел внутри экстренно перестроил ряды.       — Ты как будто просишь разрешения существовать в моем пространстве. Ты боишься, что если перестанешь быть милой и станешь… настоящей, требовательной, капризной, то я увижу в тебе не прекрасную ашраи, а обузу, — он поправил очки и зажег огонь одним щелчком пальцев, даже не глядя на конфорку.       — С чего ты взял, что настоящая я — требовательная и капризная? — с легким недоумением спросила Одри.       Действительно. Он ждал от нее поведения Джинни или Флер — искр, битья посуды, капризного надувания губ… а она не была капризной — она была стихийной.       А он что делал? Он шел сюда как на войну, собираясь стать раздражителем, хотел, чтобы она швырнула в него этот учебник, чтобы закричала: «Заткнись и делай мой эль!», но вместо этого… снова читал лекцию.       — Прости, — сказал Перси. — Я снова это делаю. Я пытаюсь классифицировать твой гнев до того, как ты его испытаешь. Я ждал от тебя… шума. Я ждал, что ты будешь сопротивляться мне так, как сопротивляются мои братья. Я хотел спровоцировать тебя на эмоции, а в итоге просто полчаса читаю тебе мораль о том, как неправильно ты просишь кофе. Это… — он замялся, — это было довольно жалко с моей стороны. Просто я так боюсь этой тишины, что готов превратить это в скандал, лишь бы заполнить пустоту. Вчера я пришел к тебе с чрезвычайной ситуацией, потому что мне было страшно, что ты просто… читаешь, и тебе неплохо и без моего голоса, и сегодня делаю это снова — мешаю тебе своей дурацкой лекцией о вежливости.       — О Бригитта, — проворчала Одри, прикрыв глаза. — Я однажды действительно просто выключу тебе голос. Ты понимаешь, на что напрашиваешься? Если бы на моем месте была одна из моих сестер — ты был бы уже просто… куклой на шарнирах с неоплатным долгом и без собственной воли. Даже не потому, что отдал мне память и все остальное. Все, что ты говоришь, я могу вывернуть так, что ты будешь мне обязан. Каждое слово может стать очередным долгом, обязательством, признанием или виной. Ты должен быть… не знаю… благодарен?       Внутри Перси что-то щелкнуло, и он оперся руками о край стола, нависая над ней и учебником.       — Так сделай это. Выворачивай. Прямо сейчас. Я сказал «прости» Я признал, что я жалкий. Я признал, что боюсь тишины. Какова цена, хозяйка? Сколько лет службы, сколько обещаний, сколько… — его голос стал хриплым, — …сколько раз я должен буду подчиниться тебе без единого звука протеста, чтобы закрыть этот счет?       Одри вскинула брови. С одной стороны, это было неловко. С другой… как и вчера, ее охватил азарт. По сути, даже если она этого не озвучивала и не собиралась этим пользоваться, законы работали так, как работали, и в ее карман постоянно падали новые поступления.       — Давай подумаем, — улыбка ашраи стала хищной, и Перси почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Это было оно. То самое, ради чего он лез на рожон.       — Начиная с этого утра, — начала она, медленно отставляя чашку. — Ты сказал, что не оставил мне возможности сказать «нет». Сказать «нет» — это мое священное право. Предположив, что ты мог лишить меня этого права, ты фактически назвал меня беспомощной или слабой.       Перси сглотнул. Его аналитический мозг услужливо подсказал: «Статья 1. Оскорбление достоинства высшей сущности».       — Ты сказал, что ворвался в мое личное пространство, — продолжила Одри. — Это преступление против гостеприимства. Ты считал, что я чувствовала себя обязанной ответить тебе на твой напор, так что ты обесценил мой искренний интерес и обвинил меня в том, что я веду с тобой торговлю, а это грязно.       У Перси мелко задрожали пальцы. Внутри все пело — она принимала вызов.       — Ты отверг мою вежливость. Аристократия Благого Двора не обязана быть вежливой с людьми — это дар. Ты отверг этот дар. Ты фактически оскорбил мой жест доброй воли, назвав это страхом.       У Перси запотели очки.       — Принято… — прошептал он. — Оскорбление дара… Зафиксировано.       — Ты отнял у меня книгу, тем самым совершив акт грабежа внимания, — Одри прищурилась. — Ты пытался диктовать мне мое настроение, а это попытка магического подчинения личности. Ты пытался вызвать мой гнев ради собственного комфорта, а это форма воровства жизненной силы.       Перси почувствовал, как у него подкашиваются ноги — по меркам фейри это уже тянуло на Азкабан.       — Ты сравнил меня со своими братьями, лишая индивидуальности, что является смертельным оскорблением. Наконец, — ее лицо оказалось в дюйме от его, — ты признался, что тебе страшно, что мне хорошо без тебя, а это признание в ревности к моему внутреннему миру. Ты посягнул на мою внутреннюю свободу.       Это было великолепно. Это было чудовищно. Это было именно то юридическое и моральное рабство, о котором он мечтал последние десять минут.       — Итого… — он едва смог разлепить губы, — …сколько? Каков вердикт? Какова сумма возмещения за грабеж внимания и смертельное оскорбление?       — Искупление, — проговорила Одри ему в приоткрытый рот и медленно отстранилась.       Мир вокруг Перси начал вибрировать. Каждое ее слово ложилось на плечи, как драгоценная цепь, выкованная из его же собственных ошибок.       — Если по-настоящему, то за лишение воли ты должен исполнять мои прихоти без вопросов целую неделю, чтобы доказать, что признаешь мою власть над собой. За каждый миг украденного у меня покоя ты должен мне десять мигов своего абсолютного послушания.       Десять к одному. С точки зрения бюрократии — грабительский процент, но… идеальный курс обмена. Перси представил эту неделю абсолютной покорности и его зрачки расширились.       — Чтобы я забыла, что ты счел, будто я веду с тобой торговлю — каждый твой жест должен быть бескорыстным, и ты не имеешь права ждать от меня даже улыбки в ответ, пока я не решу, что твой долг за это оскорбление погашен.       Перси судорожно сглотнул. Лишение права на ответную реакцию было самым тяжелым наказанием, но он кивнул, принимая это условие как должное.       — За то, что ты отверг мою милость — ты должен мне Обет Принятия, и отныне не имеешь права критиковать то, как я с тобой говорю.       — Принято, — прошептал он.       — За грабеж ты должен мне час абсолютной неподвижности. За то, что ты хотел моей ярости, чтобы не слышать собственной тишины, используя меня в качестве шута, ты должен мне Обет Тишины по требованию, а это значит — не издавать ни звука, даже если пустота начнет пожирать тебя изнутри.       По спине Перси пробежал холод. Это было именно то, чего он боялся — его же страх тишины стал инструментом наказания, но азарт внутри только разгорался.       — За то, что ты лишил меня моего имени в своей голове, ты должен Обет Исключительности — видеть только меня. Никаких сравнений и призраков прошлого. Еще раз применишь ко мне семейные лекала, и твой долг вырастет вдвое.       Перси зажмурился на секунду, выжигая в памяти лица своих братьев. Она словно стирала весь его прошлый мир, оставив в вакууме, где существует только она. Это было жестоко. Это было великолепно.       — За каждый прерванный абзац моей книги ты должен Час Безусловного Дарения — делать то, что нравится мне, не ожидая, что я замечу твое присутствие. Понимаешь?       Перси открыл глаза, глядя на нее затуманенным взглядом. Его только что лишили всего имущества, гражданства и имени, но взамен дали нечто гораздо более весомое — смысл.       — Если бы здесь была моя старшая сестра, — отрезала Одри, — ты уже нес бы ей этот эль на коленях, не издавая ни звука. И это без учета сказанного «прости». Возмещение ущерба работает на долгосрочную перспективу.       — Я понимаю, — Перси медленно опустил голову. — Я признаю каждый пункт. Каждую прихоть, каждый миг послушания… каждый Обет.       — Так что радуйся, что я не моя сестра, — подытожила Одри. — И мне достаточно завтрака. Я помню, что до заката у тебя работа.       Перси замер. Он уже был готов к весомому сокрушительному рабству, о котором она говорила, он был готов пасть, сдаться и раствориться в ее воле, в голове уже выстраивался график Часов Безусловного Дарения, и тут…       Его только что вознесли на вершину самого опасного и прекрасного алтаря в его жизни, а потом похлопали по плечу и попросили яичницу.       — Завтрака, — голос прозвучал неестественно ровно. — Тебе достаточно… просто завтрака.       Руки все еще дрожали от избытка адреналина. Все те бездны послушания, которые она только что обрисовала, все те цепи, которые он уже мысленно примерил, оказались лишь гипотетической лекцией «Как могла бы поступить ашраи». Она не взыскала долг. Она просто показала счет и порвала у него на глазах.       Одри спокойно улыбнулась и кивнула.       — Да. Разумеется. Я бесконечно рад, что ты не твоя сестра, — иронично процедил Перси, поворачиваясь к плите.