17 глава. Попытка синхронизации реальностей

      Последняя сова растаяла в сумерках Шотландии, унося с собой ультиматумы, инструкции и крики о помощи, замаскированные под официальные письма. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим потрескиванием догорающих в камине поленьев.       Перси замер у окна, сжимая в руках перо. Гнев Одри из-за его лжи и последовавший за этим ледяной шторм в кабинете все еще вибрировали в воздухе, и он чувствовал себя так, словно только что заделал пробоину в плотине зубочистками: внешне все было под контролем, но внутри он тонул.       Медленно он повернулся к Одри. Фейри сидела в кресле, и в ее глазах все еще мерцали отблески извержения вулкана.       — Одри… — голос прозвучал тише, чем шепот призрака. — Я… я осознаю. Я глубоко осознаю степень своего… когнитивного и морального несовершенства. Моя ложь была актом трусости, недостойным даже самого мелкого клерка из Отдела магических происшествий.       Одри медленно подняла бровь. Перси сделал нерешительный шаг ближе, не сводя глаз с ее лица.       — Ты сказала, что узы гостеприимства — это наш контракт, но контракт не может быть подписан вслепую. Если в воскресенье в сад Норы войдет Хранительница, которую никто никогда не видел, случится коллапс. Моя семья… они не готовы к Вечности. Они даже к нормальному Рождеству не всегда готовы.       Он замолчал, лихорадочно поправляя очки. Сказать «Мы едем к моим прямо сейчас» было выше его сил — после того, как он несколько часов назад умолял ее на коленях не бросать его, любое требование казалось святотатством.       Одри молча ждала.       — Я подумал… — он запнулся, глядя на носок своего ботинка. — Что если мы… проведем некую… предварительную инспекцию? Просто чтобы мой отец не принял тебя за галлюцинацию, вызванную передозировкой маггловского чая, а Рон успел пережить первый шок и закрыть рот до воскресенья.       — Предварительную инспекцию? — переспросила Одри.       Перси поднял на нее взгляд, полный мазохистского обожания и тихого ужаса.       — Считай это… прошением о помиловании для моей семьи. Если они увидят тебя завтра, в субботу… если они поймут, что ты — это ты… — он нервно сжал кулаки. — Возможно, в воскресенье они будут выглядеть как люди, а не как перепуганные мандрагоры. Мы могли бы отправиться в Нору завтра днем. Только на час. Для синхронизации реальностей. Обещаю, я буду стоять между тобой и Роном все время. С палочкой наготове.       Одри задумалась. С одной стороны, она должна была все еще обижаться. С другой стороны, после того как она накричалась, влепила Перси пощечину, выплеснула ярость и магию, вкусно и много поела, выговорилась, выплакалась и вдоволь посмеялась, представляя лица сестер — злость совершенно испарилась. Врать Перси ей больше не мог. Он ее любил. Он не хотел зла, он просто испугался, да и… ей было интересно познакомиться с кем-то, кроме него и Луны Лавгуд. Она же хотела узнать мир людей.       — Хорошо, — сказала Одри. — Но если кто-то из них меня оскорбит… я ничего не сделаю. Я просто сразу скажу об этом Старшей.       Перси вздрогнул. По его спине пробежал отчетливый холод, словно кто-то провел по позвоночнику ледяным кубиком. Фраза «я ничего не сделаю» в устах Одри звучала куда страшнее, чем обещание испепелить весь Девон на месте — это была дипломатическая капитуляция перед высшим трибуналом, после которой не следует апелляция — только Дикая Охота.       Сократив расстояние между ними, он заглянул ей в глаза.       — Я клянусь тебе всем своим министерским стажем, всеми долгами, которые я тебе задолжал, и самой своей магией: никто тебя не оскорбит. Я лично встану на пороге. Я буду твоим живым щитом, твоим переводчиком и твоим цензором. Если Рон хотя бы попытается сказать что-то, начинающееся на «Слышь…», я лишу его дара речи до следующего Рождества. Если хоть кто-то из них перейдет черту… я исправлю это сам. Я — твой муж по законам магии фейри, и твоя честь — это моя честь. Я не допущу тени неуважения, потому что это будет означать, что я сам не достоин тебя.       — Ты все правильно понял, — улыбнулась Одри. — Мне нравится, что ты это осознаешь.       Перси выпрямился, поправляя очки с таким видом, будто надевал боевой шлем.       — Мы едем завтра в два, и я заставлю их всех выстроиться в шеренгу на крыльце.

***

      Субботний полдень выдался жарким.       Нора утопала в зелени. Сад, обычно дикий и своенравный, сейчас выглядел подозрительно причесанным — результат ночных трудов Билла и Чарли. Высокие кусты роз, обвивающие крыльцо, благоухали так, что воздух казался сладким. Золотистый солнечный свет заливал неровные стены дома, заставляя стекла в разнокалиберных окнах сиять, словно драгоценные камни.       Вокруг дома расстилалось море высокой травы и диких цветов, в которых басовито гудели шмели. Старая яблоня в саду отбрасывала прохладную тень на выцветшую садовую мебель. Где-то за сараем слышалось приглушенное ворчание гномов, которые, вопреки обыкновению, не летали над забором — видимо, угрозы Перси в письмах были настолько убедительны, что даже вредители предпочли затаиться.       Воздух дрожал от зноя, пахло сушеной травой, речной водой от близлежащего пруда и — на грани восприятия — имбирным печеньем, которое Молли, несмотря на все запреты, все же испекла (ведь «гости не могут войти в пустой дом без запаха выпечки!»).       Вчера ночью Перси отправил матери отдельное письмо, приложив к нему флакон с успокоительным бальзамом:

«Мама, умоляю тебя. Если ты когда-нибудь любила меня — прочти это трижды. Одри — часть мира, где за одно неосторожное слово стирают города из памяти. Пожалуйста, забудь про свои «милочка» и «бедная сиротка». Не смей ее жалеть — она из рода, который древнее нас всех. Она не скажет тебе «спасибо» за чай, и ты не смей благодарить ее. Не извиняйся, если уронишь ложку. В ее мире извинение — это признание долга, а долги у них платятся кровью. Просто прими ее. Я люблю ее так, мама, что готов стать лососем в ее озере, лишь бы быть рядом. Пожалуйста, ради моей любви — будь каменным сфинксом, а не наседкой».

      Перси материализовался на дорожке, ведущей к крыльцу, крепко сжимая руку Одри и лихорадочно сканируя пространство на предмет оскорблений. Одри рядом с ним казалась невероятно земной и в то же время пугающе совершенной — в легком платье цвета бледной бирюзы без единой железной застежки, с рыжими волосами, уложенными в аккуратную косу, она выглядела как обычная семнадцатилетняя девушка.       — Мы на месте, — прошептал Перси. — Это… это мой дом.       За занавесками явно происходило какое-то движение. Он кожей чувствовал как минимум пять пар глаз, наблюдающих за ними из-за герани на подоконнике.       Одри удивленно осмотрела дом — на тот особняк, где жил Перси, это… здание совершенно не походило. Это было какое-то странное нагромождение, и от мысли, что придется войти внутрь, ей стало не по себе.       — Помни, — Перси обернулся к ней почти с мольбой, — если кто-то выбежит навстречу с криком «Сюрприз!», не превращай их в лед. Это просто… местный обычай выражения радости.       Дверь Норы начала медленно и со скрипом открываться.       Одри напряглась, крепче сжимая руку Перси.       На пороге появилась Молли в своей лучшей парадной мантии цвета спелой сливы. Ее чепец был накрахмален так сильно, что мог бы служить щитом от легких заклятий.       — Ох, Перси!       Она полетела по дорожке и раскинула руки.       Перси похолодел. В его голове завыла сирена: «Нарушение дистанции! Несанкционированный телесный контакт! Оскорбление величия!»       — Мама, нет! — в панике прошептал он, пытаясь загородить Одри собой. — Протокол! Секция три, пункт пять — физическое взаимодействие запрещено до ратификации!       Молли проигнорировала вытянутую руку Перси, как назойливую муху, и, прежде чем Одри успела хотя бы моргнуть, заключила ее в свои знаменитые медвежьи объятия.       — Добро пожаловать домой, — проговорила Молли прямо в макушку ошеломленной ашраи. — Ты такая тоненькая, совсем прозрачная… Ох, Перси, ты же совсем ее не кормишь!       Перси зажмурился, ожидая, что сейчас сад покроется инеем, а его мать превратится в ледяную статую.       Одри растерянно моргнула, совершенно не зная, как на это реагировать. Ее обнимали раньше, но чаще всего — Эйли-Биш, младшая из сестер, и Ткач, фейри из свиты ее матери. Его объятия были невесомыми, как туман на рассвете, но это было другое. Он был ее первым мужчиной. Потом Эйлид-Мор сочла их связь разжижением крови, разрезала эту связь ледяным мечом, и Ткач просто рассеялся, не оставив после себя даже капли воды. Одри до сих пор иногда казалось, что в пустых комнатах за ней наблюдают чьи-то серые глаза.       Незнакомцы ее не обнимали. Тем более, так… крепко.       И ей нужно… что? Обнять в ответ? О Бригитта, что ей вообще делать?       — Мама, отпусти ее немедленно! — прошипел Перси, хватая Молли за локоть. — Ты нарушаешь ее личное пространство!       Молли отстранилась, но продолжала держать Одри за плечи, заглядывая ей в глаза, и кивнула с такой силой, что чепец съехал набок.       — Мы очень… рады. Входи. В доме нет соли. Я лично вымыла полы ключевой водой.       — Я… я очень… — Одри нервно моргнула. — Я не привыкла к такому и это сбивает с толку, но вы… пахнете теплом.       Молли просияла так, что словно солнце в небе стало светить ярче, и не сказала «спасибо» (Перси мысленно поставил ей памятник за выдержку), но ее глаза стали влажными.       — Теплое… Конечно, деточка. В этом доме всегда топят камин, даже если на улице июль. Идемте же. Артур! Артур, они пришли!       Перси уверенно взял Одри за руку.       — Ты молодец, — шепнул он ей на ухо, когда они переступали порог. — «Пахнуть теплом» — это высшая похвала для Уизли. Ты только что сделала маму своей союзницей навеки. Теперь главное — пережить встречу с отцом и его коллекцией.       Внутри Норы было прохладно и пахло воском, старыми книгами и тем самым имбирным печеньем, которое Молли все-таки выставила на стол (без соли!).       Артур Уизли стоял в центре гостиной. Он был в своей лучшей мантии, которую обычно надевал на слушания в Визенгамоте, и держал в руках что-то, завернутое в чистую шелковую тряпицу. Его лицо выражало такую торжественность, будто он готовился к встрече с делегацией из Атлантиды.       — Почтенная Младшая Леди… — начал Артур с искренним восхищением. — Мой сын много писал о вашей… о вашей связи с миром смыслов. Я… я подготовил…       Перси судорожно сглотнул.       — Папа, — предупреждающе произнес он. — Помни про Историю. Никаких технических характеристик. Только Смысл.       Артур торжественно развернул шелковую тряпицу. На его ладони лежала розетка. Обычная, белая, из недорогого пластика, но отполированная до зеркального блеска.       — Это — Алтарь Связи, — начал мистер Уизли. — В мире без волшебства люди создали эти врата. Мы называем это «розеткой», но на самом деле это — спящее око цивилизации. Через эти два отверстия в дома входит мощь, способная разогнать тьму, согреть воду и передать голос через океаны. Это дар смирения: мы не владеем молнией, мы лишь приглашаем ее в гости через этот… этот пластиковый храм.       Одри медленно протянула руку, коснувшись тонкими пальцами гладкого бока розетки. В доме Перси такие тоже были, это ее не удивило, но и Смысл в этой штуке был — в каждой царапинке, которую Артур старательно затирал, и в том, с какой любовью он называл молнию гостьей. Элис-Глен — средняя сестра — оценила бы такой дар.       — Вы… видите суть вещей, — тихо сказала Одри. — И говорите очень поэтично.       Лицо Артура осветилось такой искренней детской гордостью, что Перси на секунду показалось, будто отец сейчас сам начнет вырабатывать электричество.       — О, Младшая Леди… вы понимаете! Вы действительно понимаете! Знаете, у меня в гараже есть еще один артефакт… Мы называем его «штепсель». Это ключ, который отпирает замок этой розетки. Если позволите, после чая… я бы хотел показать вам, как этот ключ входит в замок, совершая акт Магического Сопряжения…       Перси, который только что начал расслабляться, тут же вскинул руки, словно пытаясь остановить лавину.       — Папа! — предупреждающе воскликнул он. — Не перегружай Протокол! Одного Алтаря Связи на первую встречу вполне достаточно. Мы не хотим, чтобы суть вещей ослепила нашу гостью в первые же пять минут.       — Вы очень интересно рассказываете, — честно сказала Одри, — но я немного боюсь заходить туда, где много железа.       Улыбка Артура мгновенно трансформировалась из восторженной в глубокую, понимающую и почти отеческую.       — Железо… О, Младшая Леди, простите мою неосмотрительность. Старый дурак так увлекся Смыслом, что забыл о Веществе.       Одри бросила на Перси красноречивый взгляд — она не собиралась этим пользоваться, но ее мать и сестры немедленно бы за это уцепились.       Перси резко выпрямился и сделал шаг вперед.       — Папа, Младшая Леди принимает твою осторожность, но я обязан напомнить — и это касается всех в этом доме: завтра, когда здесь будут Берегиня и Старшая Сестра, слово «простите» должно быть вычеркнуто из вашего лексикона.       Брови Артура поползли вверх. С лестницы высунулись головы Рона и Гарри, замершие в ожидании.       — В моем случае это безопасно, — быстро сказала Одри. — Я не хочу причинить вреда, и я говорю правду. Я не могу врать. Я не представляю угрозы, но моя семья… они более… радикальны. Они не прощают ошибок.       — Я понимаю, — тихо сказал Артур. — Одри… я прожил достаточно долго и видел достаточно магии, чтобы знать: правда и отсутствие вреда — это не всегда одно и то же. Ты не угроза. Я вижу это. Ты не можешь врать, и в этом доме это — самое ценное, что гость может принести с собой. И я знаю, кто такие Высшие Фейри, так что не бойся за нас.       Одри молча кивнула. Это было… мило. Артур чем-то напоминал ей отца — у нее никогда не было отца, но она часто его себе представляла, и в ее представлениях рисовался похожий образ.       Идиллия длилась ровно до того момента, пока на лестнице не раздался топот, напоминающий бег стада гиппогрифов.       В прихожую вывалился Рон, подталкиваемый в спину решительной Гермионой. За ними, стараясь сохранять нейтралитет, следовал Гарри.       Перси мгновенно вытянулся в струну и его рука непроизвольно дернулась к карману, где лежала палочка на случай экстренного Силенцио.       — Рональд, Гарри, Гермиона, — процедил он тоном верховного судьи. — Позвольте представить вам… Одри.       Рон замер. Он честно пытался следовать инструкциям из письма. Он даже застегнул все пуговицы на своей видавшей виды рубашке. Но при виде Одри — рыжей, красивой и при этом излучающей странную нездешнюю прохладу — его мозг, как и предсказывал Перси, выдал критическую ошибку.       — Э-э… — протянул Рон, выпучив глаза. — Ого. Ты… ты реально настоящая? В смысле, не из галлюциногенов Джорджа?       Гермиона с силой наступила ему на ногу. Рон взвыл, подпрыгнул и, вспомнив про запрет на слова «да» и «нет», выдал первое, что пришло в его несчастную голову:       — То есть… я хотел сказать… это утверждение имеет право… э-э… существовать! Ты выглядишь очень… не-лососево!       Перси закрыл глаза рукой.       — Рон, — простонал он, — я же просил: тише воды, ниже травы.       Гарри, видя, что ситуация балансирует на грани дипломатического скандала, быстро шагнул вперед.       — Я Гарри, — сказал он, протягивая руку, но тут же вовремя отдернул, вспомнив про физический контакт. — Перси много о тебе писал. И, честно говоря, после всех его инструкций я ожидал кого-то с тремя головами или в ледяной броне. Рад, что ты просто… ты.       — О Бригитта, имя! — не выдержала Одри. — Я не в ледяной броне, но если ты ляпнешь это завтра, тебе конец! Я рада со всеми вами познакомиться, я не чудовище, я наполовину человек и я буду милой во все следующие визиты, но сейчас просто постарайтесь представить на моем месте четверых Берегинь!       Лицо Перси, до этого напоминавшее спелый томат, приобрело оттенок благородного фарфора.       — Гарри, Рон, Гермиона, — потребовал он, — слушайте каждое ее слово так, будто это пророчество из Департамента Тайн! Одри смеется и терпит ваши шутки про лососей и поезда, но завтра… завтра здесь будет стоять Сама Стихия! Представьте, что Одри — это тихий ручей, а ее мать и сестры — это цунами высотой с Астрономическую башню!       — Именно, — отрезала Одри. — Вам писали письма и это была не шутка. Давай еще раз. Никаких имен! Поприветствуй меня, как будто я моя Старшая.       Гарри поправил очки, выпрямил спину и медленно отступил на два шага, создавая необходимую дистанцию. Рон рядом замер, боясь даже икнуть.       — Приветствую тебя, Вестница Зимнего Озера. Мой дом открыт для твоего величия. Мы признаем твою силу, как признаем холод льда и чистоту ручья. Пусть твое присутствие здесь будет наполнено Смыслом, а наше гостеприимство — достоинством.       Перси приоткрыл рот. Это было… почти идеально. Гарри интуитивно нащупал грань между покорностью и честью. Он не назвал ее по имени, он не извинился за беспорядок, он просто признал ее статус.       Гермиона лихорадочно застрочила что-то в блокноте, бормоча: «Вестница Озера… замена имени на природный эпитет… признание силы без подчинения… гениально, Гарри, просто гениально».       Одри медленно закрыла глаза рукой.       Повисла такая тишина, что было слышно, как гном в сарае точит зубы о доску.       — Ты только что совершил два дипломатических самоубийства в одном предложении. Если бы это была Старшая, она бы уже превратила твои очки в два ледяных диска. Во-первых, титул «Вестница» означает служанку. Назвать ее «Вестницей» — это все равно что подойти к Министру Магии и сказать: «Привет, курьер, как дела?». Вам же прислали титулы в письмах, ради Бригитты, не нужно импровизировать! Во-вторых, ты сказал «мой» дом, а это не твой дом. Это ложь.       Лицо Гарри залило краской. Перси выглядел так, будто у него случился микроинсульт.       Глаза Гермионы заблестели опасным огнем.       — Подождите! — выпалила она, делая шаг вперед и решительно вскидывая подбородок. — Одри, при всем моем глубочайшем уважении к вашему протоколу, с чисто лингвистической и юридической точки зрения… Гарри не лгал!       — Гермиона, замолчи! — взмолился Перси.       — Нет, Перси, послушай! — Гермиона развернулась к Одри. — В британском магическом праве, согласно «Акту о Наследовании и Кровном Родстве» от 1612 года, любой гость, находящийся под защитой Кровного Магического Убежища, технически разделяет статус Хозяина на время своего пребывания. Гарри живет здесь каждое лето! Магия Норы признает его своим. Сказать «наш дом» было бы точнее, но «мой» — это не ложь, это… декларация причастности к защите!       Одри открыла рот, но Гермиона тут же перешла ко второму пункту:       — И что касается «Вестницы»… В «Словаре Древних Символов» Мерриуэзера указано, что Вестник — это не курьер, это Сакральный Голос Стихии! Если ваша Старшая Сестра воплощает собой Зиму, то тот, кто возвещает ее приход, обладает частью ее авторитета! Разве это не логично?       Одри прикрыла глаза, думая, что вчерашняя паника Перси была оправдана.       — Это логично для тебя, но Глас-Алв существовал, когда Британия была лишь скоплением грязных островов в тумане. Наше право старше этих законов на тысячи лет, и в мире фейри нет «декларации причастности». Там есть только Суть. Гарри не Уизли. Если он заявляет «мой дом», Старшая увидит это как попытку захвата территории, и ей плевать на юридические нюансы. Ей плевать на Мерриуэзера, потому что в иерархии Сида Вестник — это инструмент. Если ты попытаешься доказывать ей, что она неправа, она превратит тебя в сосульку раньше, чем ты успеешь сказать «магическое право».       — Это… это же интеллектуальный деспотизм! — выпалила Гермиона. — Одри, я понимаю, что ваше право старше, но это не делает его справедливым! Если ваша Старшая Сестра игнорирует контекст и намерения, то она… она просто…       — Гермиона, ради всего святого, не договаривай это слово! — Перси буквально прыгнул вперед, преграждая ей путь.       Гермиона, проигнорировав Перси, уставилась на Одри с таким видом, будто та лично вычеркнула ее из списка лучших учениц.       — То есть вы хотите сказать, что завтра мы должны добровольно отказаться от здравого смысла? Если Гарри скажет «наш дом», потому что он считает нас семьей, его накажут за чувства, которые не вписываются в вашу иерархию Сути? Это же… это доисторический формализм! Мы не можем просто стоять и молчать, пока нас судят по законам, которые отрицают человеческую природу! Если «Вестница» — это инструмент, а «мой дом» — это захват территории, то общение с вашей семьей превращается в прогулку по минному полю, где мины расставлены по алфавиту, который мы даже не знаем!       — Да! — рявкнула Одри. — Это минное поле! Вы не понимаете! Вы их не знаете и не видели! Им плевать, кто вы, им плевать на ваш статус, они не будут отчитываться никому, кроме Королевы, а Королева будет на их стороне, и если вы ляпнете что-то не то — этот дом исчезнет из реальности, так что либо вы делаете, что я говорю, либо завтра все станете туманом, а я вернусь домой с почетным конвоем, а я этого не хочу! У вас есть инструкции, так действуйте по ним, Кайлех вас побери!       В кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы, где стрелка Рона застыла на отметке «Смертельная опасность».       Перси первым вышел из оцепенения, шагнул к Одри и крепко взял ее за плечи.       — Она права, — отрезал он, глядя на Гермиону поверх очков. — Это не академический спор. Это не Визенгамот. Если Одри говорит «туман», она имеет в виду буквальное прекращение вашего существования в пространственно-временном континууме.       — Еще раз, — ткнула Одри пальцем в сторону Гарри. — Приветствие. Я — та самая жуткая фейри. Начинай.       Гарри опустил плечи, сделал шаг назад и склонил голову ровно настолько, чтобы признать чужое величие, сохраняя собственное право.       — Приветствую Тебя, Владычица Глас-Алв. Перед тобой — Хранитель Порога этого дома. Моя верность — защите этих стен, мое почтение — твоему присутствию. Пусть твоя воля течет здесь беспрепятственно, пока соблюдаются узы гостеприимства.       Снова повисла тишина.       — Хорошо, — наконец медленно кивнула Одри. — Владычица —это констатация факта. Ты признаешь ее власть над ее собственной землей. Только если моя сестра спросит: «Чей порог ты хранишь?», не говори «Свой» или «Артура». Скажи: «Порог этого мира от теней иного». Это окончательно запутает ее и заставит уважать твою позицию. Но, ради Бригитты, постарайтесь лучше не импровизировать! Ты же прислал список титулов? — глянула она на Перси.       Перси стремительно извлек из внутреннего кармана мантии свиток, перевязанный строгой темно-синей лентой и развернул его с таким треском, будто это был мирный договор между нациями.       — Разумеется, я прислал! Каждому из вас! Совой, с пометкой «Срочно: Прочесть или Погибнуть».       — Теперь ты, — Одри указала на Рона. — Приветствие. Начинай.       Рон громко сглотнул. Посмотрел на Одри. Потом на Перси. Потом на свиток. Потом сделал шаг вперед, споткнулся о собственную ногу, выпрямился и попытался придать лицу выражение мистической значимости. Получилось так, будто у него одновременно разболелся зуб и он увидел гигантского паука.       — Э-э… Приветствую тебя… — начал он, лихорадочно вспоминая титул. — О, Великое… Отражение… Младшей Крови… Нет! Э-э… Владычица Ледяного… всего этого!       Перси издал нечто похожее на свист выкипающего чайника. Рон вздрогнул, покраснел до кончиков ушей и, решив, что пафос — это не его, просто пошел напролом.       — В общем, я — Рональд! Рад, что ты пришла и не превратила нас в туман! Можешь брать любые сны, кроме тех, где я в одних трусах на экзамене, и… э-э… кушай рыбу! Она честная! Без соли, клянусь бородой Мерлина!       Одри закрыла лицо руками.       — Заклинание Немоты. Просто заклинание Немоты.       — Одри, дорогая, боюсь, обычного Силенцио тут будет мало, — прошипел Перси. — Нам понадобится полная изоляция речевого аппарата в радиусе трех миль от любого упоминания слова «трусы»!       Рон обиженно засопел.       — Ну а что?! Я проявил гостеприимство! Я предложил сны! Гарри вон про пороги задвигал, а я про честную рыбу! Это же… ну… концептуально!       Одри повернулась к Перси, глядя почти умоляюще.       — Скажи мне, что у вас в подвале есть очень надежные цепи. Или очень крепкое сонное зелье. я искренне не хочу показаться чудовищем, но завтра здесь будут чудовища, а он умудрился с первых слов составить устную опись своего имущества и выставить его на торги!       — Зелье… — Перси лихорадочно посмотрел на Молли. — Мама, у нас осталось то успокоительное, которое ты давала Джинни после Тайной комнаты? Или, может, у Билла завалялось что-то из египетских гробниц для парализации речевых связок на пару столетий?       — Теперь ты, — Одри указала на Гермиону. — Приветствие. Я спрошу всех. Считайте меня кем угодно, но вы мне нравитесь и я не хочу, чтобы вас стерли в порошок.       Гермиона спокойно опустила руки, сделала шаг в сторону и торжественно склонила голову.       — Приветствую тебя, Изначальная Сила Глас-Алв. Перед тобой — Молчаливый Свидетель этого круга. Мои глаза видят твой приход, мой разум хранит знаки твоего присутствия. Я — тишина, в которой звучит твое право.       Одри взглянула на Перси с отчаянием. Потом — с таким же отчаянием — на Гермиону.       — Изначальная Сила — хорошо. Молчаливый Свидетель — безупречно. Но «разум хранит знаки присутствия»?! «Тишина, в которой звучит право»?! Ты впускаешь ее в свой разум и отдаешь ей власть над собой. Вы все еще не понимаете? Они будут придираться! Думаете, они пришли с миром? Они будут искать любую лазейку, чтобы либо заявить, что вы угроза и забрать меня, попутно стерев вас с лица Земли, либо хоть как-то отыграться за то, что ваш брат забрал у них дочь и сестру!       Гермиона дернулась, словно ее ударили.       — Но это же… это фундаментальная ошибка! — ее голос сорвался на высокий отчаянный регистр. — Одри, я не отдаю власть! Я предлагаю дипломатический интерфейс! Если я не признаю, что мой разум фиксирует их присутствие, я становлюсь для них неодушевленным предметом! Разве не безопаснее быть осознанным наблюдателем, чем… чем куском мебели, который они могут переставить или сжечь, просто потому что не заметили? В любом законе — даже в вашем, Первородном — должен быть субъект! Если я Молчаливый Свидетель, я должна свидетельствовать! Иначе это слово — пустой звук, ложь, а ты сама сказала, что ложь для них — это смертный приговор! Как я могу быть свидетелем, не используя свой разум?!       — Заклинание Немоты, — прошептала Одри, снова закрывая лицо руками. — Просто заклинание Немоты… Ради Бригитты…       Лицо Перси, до этого бледное, теперь пошло красными пятнами от ледяного административного бешенства.       — Гермиона Джин Грейнджер! В их мире ты не субъект. Ты — среда. Как только ты заявляешь о своем разуме, ты предлагаешь им игру на их поле, а они играют в разум так, что твои мысли станут их мыслями через секунду! Мама, — он посмотрел на Молли, — завтра, перед тем как они прибудут, я наложу на Гермиону и Рона Обет Тишины. Одри, это поможет? Если они физически не смогут произнести ни звука, это снимет часть угрозы?       — Часть, — прошелестела Одри. — Потому что кивок — это согласие… Только поклон. Медленный глубокий поклон всем телом, когда они входят, и больше — никакой физической активности до самого конца десерта.       Тишина была прервана ощущением резкого сквозняка. С верхней площадки лестницы медленно и бесшумно спускалась Джинни. Остановившись на последней ступеньке, она скрестила руки на груди и уставилась на Одри немигающим взглядом.       — Значит, Обет Тишины, поклоны до десерта и статус среды под ногами у твоей сестрицы? Если она захочет стереть этот дом, она сделает это не потому, что Рон ляпнул про трусы, а потому что ей так захотелось.       — Если она войдет в этот дом, она уже даст Обет Гостеприимства, — отрезала Одри. — Они все дадут. Это как магический Непреложный Обет — я об этом читала — только на уровне самой природы. Они не смогут уничтожить вас просто так, как бы им этого ни хотелось. Вы называете их стихией, и отчасти это так, но это стихия, которая связана законом, поэтому они будут искать повод нарушить этот закон. Не давайте им повод.       — Как ты сама жила с ними все это время? — Джинни вскинула брови. — Как ты умудрилась не превратиться в туман за все эти годы? Ты ведь смеешься. Ты любишь Перси. Ты кажешься… живой. Как ты сохранила себя, если твой разум для них — открытая книга, а твои чувства — повод для уничтожения?       Перси замер, приоткрыв рот — до сих пор он об этом не задумывался.       — О, — усмехнулась Одри. — Я — другое. Я их сестра. Я их любимая младшая сестра. Меня они пальцем не тронут. Старшая завернет меня в плащ и утянет домой, Средняя напоит восстанавливающими зельями, а Младшая будет щекотать, пока я не засмеюсь. Они любят меня, а я — их, но я предпочитаю любить их на расстоянии. Приветствие, — вскинув руку, она указала на Джинни. — Твоя очередь.       Джинни медленно опустила голову, но не отвела взгляда до последнего момента.       — Приветствую тебя, Хранительница Вечного Льда. Перед тобой — Пламя в Сосуде. Я признаю твое право на холод, как ты признаешь мое право на тепло. Пока узы гостеприимства связывают нас, мой огонь не опалит твоих одежд, а твой мороз не коснется моего очага.       Тишина, воцарившаяся в кухне Норы, была физически ощутимой. Перси зажмурился.       Одри медленно подняла руки и дважды хлопнула в ладоши.       — Ты… ты только что заключила Договор о Ненападении на уровне стихий. Ты заговорила на языке Древнего Равновесия. Огонь и Лед — это основа нашего мира… Слава Бригитте, Обет Тишины здесь не нужен.       — Договор о ненападении?       Все вздрогнули от неожиданности.       Джордж материализовался на пороге кухни с таким видом, будто все это время был частью теней в углу, и только сейчас решил обрести плотность. В его руках был небольшой и подозрительно весело булькающий флакон с ярко-фиолетовой жидкостью.       — А я-то думал, мы тут просто ужинаем перед свадьбой любимого брата-зануды. Как насчет Осколка Разрушенного Целого? Подойдет такой титул для того, кто потерял свою вторую половину в войне, которую ваши ледяные сестрицы, вероятно, даже не заметили со своих сияющих высот?       Перси дернулся.       — Джордж, не сейчас… Одри говорит о выживании!       — Я тоже, Перси, я тоже, — Джордж сделал глоток из флакона, и по кухне распространился резкий запах жженого сахара и грозы. — Знаешь, Одри, я все слушал про «среду», «туман» и «честную рыбу». И я понял одну штуку. Фейри любят правила, да? Если твоя Старшая Сестра придет сюда и увидит идеально вышколенных декоративных человечков, ей станет скучно и она захочет проверить нас на прочность. Скажи мне, Вестница… или кто ты там сейчас… А как они относятся к Хаосу?       Одри посмотрела на него с недоумением.       Джордж выпрямился, и на мгновение в кухне стало темно, словно кто-то задул половину свечей. В его поклоне было что-то глубоко надломленное и неправильное.       — Приветствую тебя, Та, Кто Приносит Стужу, — произнес он. — Перед тобой — Тень Ушедшего Смеха. Я признаю твой лед, но помни: лед трескается там, где его никто не видит. Я буду твоим отражением в темноте. Ты не увидишь меня, но ты почувствуешь мой холод, когда твой собственный покажется тебе слишком теплым.       — О Бригитта… — Одри устало привалилась плечом к косяку двери и накрыла лицо ладонью. — Ты ей угрожаешь. Ты обещаешь ей быть ее отражением… Ты не представляешь, чему хочешь бросить вызов. Никто из вас не представляет. Почему вы не можете просто выучить то, что написано на бумажках? Зачем вам импровизировать? Вам скучно? Вам не хватает впечатлений? Вы не можете просто… следовать боглову регламенту, Кайлех вас раздери?!       На кухне повисла звенящая тишина.       Артур медленно поднялся со своего места и положил ладони на обеденный стол.       — Одри, деточка, посмотри на нас, — мягко сказал он. — Мы только что прошли через войну, где нас пытались превратить в среду. Где нам говорили, что мы — предатели крови и у нас нет прав. Нас пытались сломать и заставить молчать, и мы выжили только потому, что отказались быть декорациями. Мы выучим твои титулы, мы будем кланяться, Рон будет молчать, даже если ему придется зашить рот, но позволь нам оставить внутри хотя бы каплю того, кто мы есть, потому что если мы станем пустотой, нам нечего будет защищать.       Одри обвела их всех взглядом, остановилась на Перси и опустилась на стул.       — Хорошо, — бесцветно сказала она. — Сколько угодно. Самовыражайтесь. Импровизируйте. Я была очень рада с вами познакомиться.