решение принято и обжалованию не подлежит

      Она должна покинуть Гоа.       Она должна покинуть Фууся.       Она должна покинуть своих детей.       Она должна…       Крокодайл сжимает в руке стакан, и пустым взглядом наблюдает за тем, как песок расщепляет осколки стекла, превращая их в ещё одну песчинку одного большого песчаного человека.       Крокодайл понимала, почему Гарп сказал ей это сделать. Само её существование — это угроза безопасности не только мальчишкам, но и всему королевству.       И если раньше, ещё до рождения сына и встречи с Эйсом, она без особых раздумий согласилась бы, потребовав лишь приличную сумму денег, то сейчас…       Её выворачивает от одной только мысли о том, что ей придется оставить сына, которого она хранила под сердцем девять месяцев и в муках рожала, и мальчика, в глазах которого стала единственной здоровой родительской фигурой.       Она размышляет о том, как ей поступить, в течение всех этих трёх месяцев.       Гарп уплывает уже на третий день после встречи с Луффи и выдвижения своего ультимативного предупреждения, объясняя это тем, что он верит в остатки её благоразумности.       Рядом с ней Луффи будет опасно. Но без неё — невыносимо.       Он новорожденный, для формирования которого родная мать рядом, взаимодействие с ней, её молоко являются необходимыми условиями.       Она четко понимала это (и даже не потому, что в прошлой жизни получила образование воспитательницы).       Но она также не могла оставить Эйса. Пусть сын Короля пиратов и был ещё несмышленышем в сравнении со взрослыми, но для своих лет он уже был очень умён и сообразителен.       Его привязанность к ней, робкая, но открытая, такая яркая и по-детски искренняя, не была неожиданностью, но что стало неожиданностью так это то, как сама Крокодайл отреагировала на это.       Было ли дело в том, что она породила на свет целого человека, но что-то внутри неё изменилось. И она начала считать весь небольшой детский сад, живущий с ней, своими детьми.       Да, Робин и Эйс не вызывали той же всепоглощающей любви и желания посвятить маленькому человечку всю жизнь, но она любила их. И считала своими.       А то, что принадлежит ей, всегда должно быть рядом.       Она не знала, как ей поступить — отринуть материнские чувства и здраво взглянуть на ситуацию или броситься в омут с головой, наплевав на все последствия?       Дверь открывается, и в дом вваливаются хохочущие Робин и Эйс, перемазанные в ярко-фиолетовой мякоти ягод.       Крокодайл молчаливо глядит на них, на их испачканную одежду, на их счастливые лица с остатками ягод на мягких щеках, на их светящиеся глаза, направленные друг на друга, и её сердце на мгновение останавливается.       Как она могла позволить себе даже мысль о том, чтобы разлучить их?!       — Мам, ты не представляешь, мы- — Робин застывает, обрывая себя на полуслове. Её карие глаза широко распахиваются и стремительно наполняются страхом.       Эйс хмурится, глядя то на одну, то на другую. Что первая, что вторая — обе растерянно пялились друг на друга. Он тоже очень хочет назвать её своей мамой, но стесняется. Считает её такой, но не может заставить себя сказать это слово.       Что-то внутри него жарко вспыхивает и шепчет: «Не скажешь сейчас, не сможешь сказать никогда!»       И Эйс, делая несколько мелких шагов, говорит:       — Да, мам, ты не представляешь, мы столько ягод сорвали! — звонко взволнованно восклицает он.       Крокодайл слабо выдыхает. У неё изначально не было выбора.       Опустившись на колени на пол, она грустно, но невыносимо нежно улыбается и притягивает их к себе, прижимая к своему телу. Дети с охотой обнимают Крокодайл, цепляясь липкими маленькими пальцами за неё и пряча свои перепачканные носы в складках её одежды на плечах.       — Да, дети, я себе даже представить не могу, — разрушенно бормочет она, судорожно оставляя поцелуи то на одной хихикающей голове, то на второй.       Крокодайл думает о том, что после такого за ней начнут охотиться не из-за её преступной гнилой душонки, а из-за того, что она…       Несколько дней спустя крася волосы Робин и мягко хмыкая на корчущего рожи хохочущему в люльке Луффи красноволосого Эйса, Крокодайл не может перестать думать о том, что это самая сумасшедшая авантюра, которую она когда-либо проворачивала.       Но, наблюдая за тем, как её теперь уже красноволосые дети гармонично взаимодействуют друг с другом, она понимает, что иначе и быть не могло. …       Ей заплатили, чтобы она ухаживала за младенцем. Деньги были такие большие, что Мэри едва не выпрыгивала из юбки, когда пружинистой походкой шла в сторону дома, указанного в договоре.       Когда она дошла до дома и постучала в дверь, ей никто не открыл. Нахмурившись, Мэри дёрнула ручку и дверь открылась впуская девушку в пустое, лишённое каких-либо признаков жизни пространство гостиной.       Мэри прошлась по комнатам, заглядывая в каждую с намерением найти своего младенца, но в доме помимо пыли и песчинок ничего не было.       Дом был пуст.