спаси меня от одиночества

            Его светлые волнистые волосы слегка поблескивают в свете полуденного солнца. Это выглядит завораживающе, как и он сам в принципе.       В его теле, таком уютно большом, таилась сила, вызывающая у Крокодайл одновременно и желание оскалиться, как зверю, и почтительно опустить голову.       Она не была глупой, и выбор сделала тот, где её не лишат конечности за дерзость и высокомерие. Правильный выбор — почтение и уважение.       Он громко смеётся, наблюдая внимательным, тяжёлым и вместе с тем неуловимо теплым взглядом за тем, как она склоняет голову.       Умная девчонка, смышлёная. Хитрая.       — Ты помогла моему сыну, — говорит он громко и благодарно, словно собираясь сделать ей после такого благородного поступка предложение, от которого она точно не сможет отказаться.       — Он помог и мне, — уверенно и твёрдо отвечает она, пытаясь игнорировать намёк в чужом голосе, и добавляет: — У нас друг перед другом нет обязательств.       — Как взросло говоришь, — усмехается он, задумчиво касаясь длинными большими пальцами своих усов. — Не рада находиться здесь?       — Рада, — честно признается Крокодайл. Она испытывала перед ним трепет ещё в прошлой жизни и иметь возможность оказаться перед ним сейчас так, лицом к лицу, было для неё невероятно воодушевляюще. — Но дело не в том, что я испытываю, находясь здесь, а в том, что может за этим последовать.       Он прищуривает глаза и, когда она продолжает упрямо, но не дерзко смотреть на него в ответ, громко смеётся.       — Ты мне нравишься! — говорит он настолько громко, что Крокодайл чувствует лёгкую дрожь. — Вступай в мою команду!       Крокодайл на мгновение прикрывает глаза.       Она знала, что так будет. Слишком уж Белоус любит подобных ей людей. Любит пленять, ломать их, лишая воли и свободы, но давая взамен потерянное в детстве чувство любви и поддержки. Он был чудовищем. Любящим чудовищем, не воспринимающим слово «нет».       — Я лучше брошусь в море, чем встану под чье-либо командование, — холодно протестует Крокодайл. — Этому никогда не бывать. При всём моём уважении к вам, — добавляет тише.       Он смотрит на неё как на маленькую букашку, пытающуюся вырваться из крепкой хватки любопытного человека. И это вызывает отвращение, протест глубоко внутри. Крокодайл решает подойти с другой стороны.       — Мы придерживаемся разной политики в отношении людей. Вы цените их жизни, а для меня же они лишь способ удовлетворения потребностей. Они ресурс. И всегда им будут — я никогда не прогнусь под чужие принципы, — громко, твердо, но в некоторой степени всё же раздражённо говорит Крокодайл, глядя в глаза Белоуса.       — Ты ещё юна, — он вновь касается своих усов и насмешливо улыбается. — И взгляды твои наверняка изменятся.       — Не спорю. Но они будут меняться только под воздействием времени и приобретения опыта, а не под чужим влиянием! — решительно отрезает Крокодайл.       Белоус молчит, рассеянно улыбаясь. И, когда Крокодайл думает, что ей придётся вырывать свою свободу зубами и кулаками, он легко смеётся:       — Убедила. Но на пир-то по случаю возвращения Марко останешься?       И, когда она кивает, чувствуя, как каменный валун напряжения и ожидания своей участи падает с плеч, люди, молчаливо окружавшие их, весело улюлюкают. Начинается подготовка к празднику.       Члены многочисленной уже сейчас команды Белоуса представляют собой незнакомых Крокодайл статистов, за исключением Татча и молодого-зеленого мальчишки-ананаса, то и дело поглядывающего на неё со своего места на другой стороне стола.       Крокодайл ведёт беседы обо всём и ни о чём одновременно, шутит и смеётся в ответ на чужие шутки, обмениваясь с сидящими рядом незнакомцами, что ими навсегда и останутся, вежливыми соприкосновениями пиал с саке, незаметно заменяющимися кружками с ромом.       Ей легко и спокойно впервые за два года, что она находится в море. Люди рядом с ней не желают ей смерти, не хотят её обокрасть или изнасиловать. Они остаются дружелюбными и не пытаются лезть к ней в душу, и это невольно заставляет Крокодайл наконец-то расслабиться.       Звучит бодрая мелодия, которую подхватывают все присутствующие здесь, и сидящие рядом с ней пираты встают со своих мест, оставляя Крокодайл одну. Она улыбается уголками губ, наблюдая за тем, как веселятся люди, и с некоторой тоской думает о том, что ей придётся покинуть их уже завтра.       Оставить эту беззаботную атмосферу доверия, надёжности и безопасности…       — Не хочешь присоединиться к ним, йой? — интересуется присевший рядом Марко, забавно склоняя голову и беззастенчиво рассматривая её.       Крокодайл скашивает на него взгляд и с усмешкой качает головой, ставя на стол кружку:       — Я пою и танцую просто ужасно. Вечер будет испорчен.       — Не согласен. Двигаешься ты изящно, уверенно и властно, — протестующие качает своей ананасовой головой Марко, — так что, думаю… — он замолкает, когда замечает пристальный взгляд из-под длинных чёрных ресниц. Девушка смотрит на него с лёгкой усмешкой, опершись щекой о кулак. Марко отводит взгляд.       — Так что думаешь? — спрашивает Крокодайл, ощущая странную, игривую атмосферу. Словно бы… Словно бы она флиртовала с ним. Но она ведь это не делает? Или… Пытаться отрицать глупо. Она действительно начала флиртовать с этой ананасовой головешкой.       — Думаю, и танцуешь ты… хорошо, — мальчишка неловко трет шею и глядит на неё мягко, робко.       Крокодайл, в это мгновение остро осознав разницу в их ментальном возрасте, тихо, немного умиленно рассмеялась. Что она хотела от вчерашнего ребёнка? Фениксу всего шестнадцать, а ей внутренне уже больше тридцати лет. Извращенка…       Но юная кошка внутри, вполне соответствующая физическому возрасту и уже взбудораженная их очаровательной беседой, выгибает спину. Ей хочется ластиться к этому забавному парнишке, игриво касаться его, может — даже немного укусить.       Крокодайл рассеянно качает головой. О чём она только думает?       Она встаёт и, прежде чем уйти, хрипловато и несколько самоуничижительно произносит:       — Не думаю, что я — тот самый человек, Марко.       Она проходит мимо толпы танцующих и поющих людей, ощущая как горячей кожи касается холодный воздух. Пьяное сознание стремительно поглощают тоскливые мысли, рваные и незаметно перетекающие одна в другую, они липко оседают на поверхности черепа.       Она встает у фальшборта, направляя взгляд в сторону горизонта. Небо давно заволокло иссиня-чёрное полотно тьмы, усеянное мириадами звёзд, будто бы и знакомых, и нет. Они никогда не были одиноки, в отличие от неё.       Прохладный ветер пробирается под ткань рубашки, нежно лаская спину и живот. Крокодайл прикрывает глаза. Хорошо, спокойно. Одиноко… Ей так одиноко!       Ей так хочется тепла. Так хочется хоть на несколько часов обмануть себя и почувствовать неравнодушную близость. Ей так хочется…!       Она разворачивается, чтобы вернуться назад к Фениксу, но он успевает первым: ловко оказывается рядом и ставит на фальшборт по обе стороны от её тела руки, заставляя её взволнованно вздохнуть.       — Марко… — одними губами произносит Крокодайл.       — Я думаю, ты — тот самый человек, Крокодайл, — легко, беззаботно улыбается мальчишка и подаётся вперёд.       Они целуются неспешно и вдумчиво: Крокодайл не помнит, как это делать, а Марко и вовсе не знает. Она кладёт ладонь на гладкую щёку и языком касается искусанных губ, с охотой приоткрывающихся в ответ на её ласковое прикосновение. Их языки сплетаются, и Марко прижимается к ней плотнее, обнимая за тонкую талию.       Он действует осторожно и уступчиво, не желая давить своей инициативой, и Крокодайл трогает это — то, как ненавязчиво он заботится о ней даже в такой момент.       Крокодайл отстраняется и касается губами линии челюсти, невесомо прослеживая поцелуями путь до уха. Марко шумно выдыхает и мягко смеётся:       — Никогда не думал, что мой первый поцелуй будет после того, как меня похитят и продержат в плену три дня.       — Зато запомнится на всю жизнь, — усмехается Крокодайл, пробираясь холодными пальцами под распахнутую гавайку и касаясь широкой спины. Марко немного вздрагивает, и она прижимается к нему грудью, заглядывая в глаза: — Ты хочешь?       — Если ты позволишь мне, — он улыбается и целует её в уголок губ.       И, что ж… Она позволяет.