make me your woman (NC-17)

      — Спите сладко, — Крокодайл с улыбкой целует каждого сына в подставленные щёки, параллельно с этим думая о том, что чем ближе Эйс и Сабо приближаются к началу подросткового возраста, тем острее встаёт вопрос раздельных комнат.       Пространства в доме у них не то, чтобы было много, но можно было внести некоторые корректировки в планировку, чтобы дать мальчишкам личное пространство.       Но пока никто, кроме Ло, яростно защищающего свои личные границы (от всех, кроме Луффи — против него были бесполезны все уговоры), не требовал «своего местечка».       Эйс, Сабо и Луффи — в особенности, Луффи — были вполне удовлетворены тем, что жили в одной большой комнате и спали на одной кровати. Дети были счастливы — Крокодайл была счастлива и не поднимала этот вопрос до поры до времени.       — А сказка? — расстроенно надул губы Луффи, выглядывая из-за одеяла.       — А сказку вам прочитает Росинант, — улыбнулась Крокодайл, останавливаясь на пороге комнаты и поднимая голову, чтобы встретиться взглядом со взволнованно сжимающим книжку Донкихотом. — Всё пройдет хорошо, — начала тихо успокаивать его она, поправляя воротник пижамной рубашки. — Ты же помнишь алгоритм?       — Прочитать, задать вопросы, прочитать, попросить пересказать, — выпалил Росинант.       Крокодайл ласково засмеялась, очарованная его волнением перед первым чтением сказки на ночь (хотя давно уже не читали сказки, а поучительные басни, что удавалось вспомнить, и рассказы, которые Крокодайл придумывала сама).       Приподнявшись вверх с помощью песка, Крокодайл коснулась губами щеки Росинанта:       — У тебя всё получится.       И она вышла, подталкивая любимого мужчину в комнату с сыновьями и закрывая за ним дверь. Ну не съедят же они его, в самом деле. Хотя… Луффи может на эмоциях покусать — дурная привычка, доставшаяся ему от неё.       В юности все её любовники ходили искусанные, словно после драки с бешеной собакой. А это Крокодайл просто не могла выразить свои чувства.       Сама же Крокодайл, сделав пару шагов, легко постучала в покрашенную в чёрный дверь, ведущую в комнату Ло, и мягко поинтересовалась:       — Ло, я могу зайти?       Он не отвечал ей первые пятнадцать секунд, и Крокодайл решила, что сейчас всё ещё не время. Она была терпелива и не собиралась как-то давить на него, заставляя взаимодействовать с собой. Вздохнув, она развернулась, так как спальня её располагалась в другой стороне коридора, но…       Она услышала заветное слово, встрепенувшее её сознание подобно брошенному в воду камню:       — Входи, — тихо прозвучало по ту сторону.       Крокодайл медленно приоткрыла дверь. Комната Ло была полупустой, идеально чистой и не имеющей каких-либо предметов или вещей, характеризующих живущего здесь как подростка. Полки с медицинскими книгами, оборудование для опытов, манекены и атласы человеческого тела — могло показаться, что здесь живёт взрослый, серьезный хирург.       Он таким и был, в общем-то.       Пусть ещё и не совсем взрослым.       — Как у тебя здесь аутентично, — с искренним восторгом поделилась своим мнением Крокодайл, не ступая вглубь спальни.       Полулежащий на кровати с книгой в руках Ло вопросительно приподнял бровь, недоуменно и слегка смущённо уставившись на неё. Выглядел он по-домашнему мягко, но всё ещё немного напряжённо (это расстраивало, но Крокодайл понимала, что и гору невозможно покорить за месяц).       — Я пришла пожелать тебе спокойной ночи, — улыбнулась Крокодайл. — Не прошу от тебя ничего в ответ, но… Могу ли я позволить один каприз? — осторожно поинтересовалась она.       — Какой? — нахмурился Трафальгар, закрывая книгу и подбираясь так, словно она собиралась предложить ему идти красть фрукты из сада соседей (кстати, очень сладкие — младшие принесли их, все перепачканные в мякоти и соке).       — Поцелуй на ночь, — выдохнула Крокодайл. — Я целую тебя в лоб, ухожу — всё.       Ло с пренебрежением морщится и ведёт плечом. По его выражению лица, полному сомнения и отторжения, Крокодайл с горечью принимает для себя, что сейчас действительно ещё не время. Она понимающе улыбается:       — Всё в порядке. Я не хочу давить на тебя. Так что просто пожелаю сладких снов, — она не получает в ответ ни слова и тихо закрывает за собой дверь.       С подростками тяжело. Но и она не просто мать, она попаданка, да ещё бывшая воспитательница. Опыта у неё было достаточно, к тому же, подобный подростковому кризис проявляется у малышни ещё в три года. А она его успешно пережила что с Эйсом, что с Луффи.       Зайдя в свою спальню, Крокодайл занялась вечерними процедурами. Пусть тело её в тридцать шесть ещё могло дать фору ей восемнадцатилетней, уход за собой стал неотъемлемой частью её повседневной жизни после появления детей. Нравилось сидеть так — перед зеркалом, нанося крема, лосьоны, пенки… Было в этом что-то умиротворяющее.       Вытерев руки, Крокодайл сменила одежду. Хотя, сказать, что именно «сменила» было нельзя. Она просто сняла с себя то, что носила в течение дня. И успешно выработала эту привычку у своих сыновей, так как терпеть не могла видеть, как люди ложатся спать в том, в чём ходили по дому или, не дай боги, ещё на улицу выходили.       Оставшись в одних трусах, Крокодайл потянулась и зевнула. Она не любила спать в топах, в футболках или майках, и отказалась от верхней одежды для сна ещё в период начала плавания. То есть, очень давно.       Расстилая постель, она с некоторой сонливой задумчивостью размышляла о том, что Росинант, спящий в гостевой спальне на первом этаже, наверняка не будет к ней заходить, так как лестница находилась рядом с комнатами мальчишек.       Она так сильно погрузилась в свои мысли, связанные с Донкихотом, с детьми и Робин в частности, обещающей приехать с хорошей новостью на днях, с домом, что не заметила, как отворилась дверь. Только грохот у порога вырвал её из вязких размышлений о быте.       Остановившись, Крокодайл молчаливо и растерянно посмотрела на упавшего на живот Росинанта, во все глаза уставившегося на неё в ответ.       Моргнув и опустив глаза на свою обнажённую грудь, Крокодайл издала мягкий звук, напоминающий короткое «оу», и прикрыла большую часть тела песком, тихо шуршащим при движении по плавным изгибам.       — Что-то случилось? — немного позабавленно спросила она, помогая этим же песком Росинанту встать с пола, но не подходя к покрасневшему Донкихоту близко. — С мальчиками или у тебя? — продолжила Крокодайл.       — С мальчиками всё хорошо, они заснули… И на вопросы хорошо отвечали. И рассказ им понравился, — невпопад пробормотал Росинант, неловко касаясь задней стороны шеи.       — Я рада, — с удовлетворением улыбнулась Крокодайл. — Тогда… что-то случилось у тебя?       — Я… — начала Росинант, бросая на Крокодайл непонятные, но долгие и пристальные взгляды. — У меня… — он вздыхает и твердо, решительно говорит: — Я хочу провести эту ночь с тобой.       У Крокодайл слегка сбивается дыхание.       — Ты имеешь в виду просто лечь вместе спать? — с дрожащим придыханием спрашивает Крокодайл, надеясь на совершенно противоположный ответ. Узнай об этом она двадцатилетней давности, задушила бы за такую робость перед мужчиной.       — Да, я имею в виду именно это, — кивает Росинант.       И плечи Крокодайл опускаются в разочаровании. Ах, обычный совместный сон. Но даже этого, качает головой она, отгоняя неуместные чувства, притаившиеся в груди, ей после всех этих лет будет достаточно — просто ощутить тепло его тела рядом.       Перед тем, как лечь в постель, Крокодайл ищет в гардеробе топ, что подойдёт для сна, понимая, что будет смущать Росинанта своей обнажённой грудью.       Когда они оба лежат под одеялом, укрытые сладостным сумраком ранней ночи, Крокодайл подаётся вперёд и оставляет лёгкий поцелуй на искусанных губах любимого, не подразумевая под ним ничего серьезного, лишь лёгкое прикосновение.       Росинант трепетно берёт её лицо в ладони, с охотой отвечая на неспешный, неглубокий поцелуй. Нежная, кроткая ласка соскучившихся друг по другу людей, молчаливо делящихся тоской по чужому теплу. Росинант нежно улыбается, когда Крокодайл отстраняется, пряча своё лицо в изгибе его шеи.       — Мне тебя так не хватало, — шёпотом признаётся он, касаясь губами пахнущих закатным солнцем, тёплым ветром и бесконечной любовью волос Крокодайл. — После того, как я прикоснулся к тебе душой и сердцем, даже эти небольшие две недели показались мне сущим кошмаром.       Крокодайл легко смеется, немного отстраняясь и вновь заглядывая в тепло и влюбленно глядящие на неё карие прикрытые глаза. Она разделяла его чувства — не было ни одного дня, когда Крокодайл не тосковала по нему, о чём говорит ему, оставляя крохотные поцелуи на подбородке, скулах и губах. Но у неё были дети, а у Росинанта лишь его отец да куча работы в Маринфорде.       — Кстати, я забыла спросить, когда ты вернулся… Как там Гарп? Ты передал ему фото?       — Он был очень рад увидеть фотографии, всё пихал их в лицо Сэнгоку-сану и бурно восторгался, — с улыбкой поделился воспоминанием Росинант, нежно и невесомо лаская пальцами черты лица Крокодайл — щеки, брови, скулы, линию челюсти, приоткрытые губы. — И сказал, что раз уж они в безопасности и растут здоровыми, сильными и сообразительными детьми, то всё хорошо.       — Ещё бы они такими не росли, — закатила глаза Крокодайл и легко куснула кончик пальца Росинанта, проследившего контур её губ. — Раз уж он доволен моими методами воспитания, можно организовать встречу где-нибудь в Алубарне… Передашь ему при следующей встрече? — с некоторой неуверенностью в голосе спросила Крокодайл.       — Конечно, если таково твоё желание… — улыбнулся Росинант, целуя закрытые веки Крокодайл.       Они поудобнее устроились в объятиях друг друга. Крокодайл прижалась грудью к спокойно вздымающейся грудной клетке Росинанта, закинула на его талию ногу и обняла за неё же.       Донкихот же, не двигаясь тот небольшой промежуток времени, что устраивалась Крокодайл, целомудренно положил ладонь на спину, стараясь не давить своей рукой.       Они собрались спать. День был насыщенный — Росинант вернулся в середине дня, был встречен счастливыми криками Луффи, не отлипающего от него до самого вечера, поцелуями от Крокодайл, объятиями от остальных детей и Роксаны, и «торжественным» обедом, плавно перетекшим в ужин, с которым помогал каждый член семьи.       Трудовое воспитание было неотъемлемой составляющей — Крокодайл учила мальчишек готовить, зашивать и стирать свою одежду, сажать и полоть овощи и фрукты, чинить свои игрушки, книжки, если есть возможность. Так что блюда готовили все вместе и с большим удовольствием.       Крокодайл расслабилась, начиная дышать в унисон с любимым, чтобы побыстрее погрузиться в сон… Но он не пришёл к ней ни в первые пять минут, ни в последующие десять, ни даже через полчаса… Внутреннее напряжение, которое она старательно игнорировала, ныло в груди.       Она приоткрыла глаза и слегка вздрогнула, когда поняла, что Росинант смотрел на неё всё это время, а она даже не чувствовала.       — Не спится? — тихо и немного хрипловато спросил он, отведя взгляд в сторону.       — Да… — невесело улыбнулась Крокодайл, — странное чувство. Не даёт уснуть… А ты почему не спишь?       — Я думаю о том, какой я трус, что не сделал первый шаг, — проникновенно зашептал Росинант, ловя растерянный взгляд. — Ты лежишь в моих объятиях. Я чувствую биение твоего сердца. В любое мгновение я могу прикоснуться к тебе, — его ладонь ложится на щёку. — Но страх, сжимающий моё горло, не позволяет мне сделать что-то большее.       Крокодайл задыхается.       — Что-то большее? — спрашивает она, ненавязчиво скользя рукой по ткани пижамной рубашки на широкой спине Донкихота. — Например, такое? — срывается с её губ прежде, чем она подаётся вперёд, впиваясь жадным поцелуем в приоткрытый рот.       Он отличается от того, что был полчаса назад. Если от предыдущего в груди порхали бабочки, то от этого у Крокодайл сладостно сжимается в низу живота и подгибаются пальцы на ногах. Поцелуй жадный, влажный, стремительный и поглощающий. Поглощающий едва трепыхающуюся душу, преподнесенную на блюдце их любви.       Росинант дрожаще стонет в её губы, вцепившись длинными пальцами в плечи Крокодайл, и выглядит так, словно отчаянно жаждал этого поцелуя все две недели и наконец, словно блуждающий по пустыне, дорвался до своего источника жизни. Крокодайл понимает, что, захоти он затушить разгорающийся между ними пожар, она свяжет его и не позволит это сделать.       Она отрывается от его губ, срывая недовольное мычание, и меняет своё положение, садясь на живот Росинанта и заставляя его распахнуть глаза и задушено выдохнуть в тот момент, когда она стягивает с себя топ.       Свет в комнате выключен, а лунного хватает лишь для того, чтобы белоснежными полосами скользить по поверхности пола. Но даже и этого достаточно для того, чтобы у Росинанта сбило дыхание от представшего перед ним вида.       Восседающая на нём женщина великолепна. Её сильное, смертоносное, обманчиво хрупкое тело кажется произведением искусства — всё в нем настолько гармонично, настолько чувственно, настолько прекрасно, что Росинант в благоговении приподнимает руку.       И Крокодайл кладёт её себе на грудь.       Росинант обводит кончиками пальцев едва ощутимые шрамы от растяжек, с нежностью и восхищением лаская их, и завороженно соскальзывает на тёмный сосок, теплый и твёрдый.       Крокодайл шумно выдыхает в ответ на неспешную, вдумчивую ласку, глядя на него из-под ресниц. Ей нравится — и Росинант позволяет себе продолжить. У него во рту собирается слюна, когда в голове яркой вспышкой возникает неожиданное желание.       — Позволь мне… — осторожно шепчет он. — Позволь коснуться твоей груди губами?       Крокодайл рассеянно моргает, отчего-то воспринимая прикосновения Росинанта острее и ярче, нежели прикосновения её предыдущих любовников. Было ли дело в том, что она любила Донкихота, в отличие от других, она не знала.       — Всё, что угодно, — выдыхает Крокодайл. — Я позволю тебе всё, что ты захочешь, mi Corazón…       Она слегка сдвигается и наклоняется так, что покачивающаяся от движений грудь оказывается над лицом лежащего Росинанта, вцепляясь пальцами в изголовье кровати для опоры. Донкихот кладёт одну руку на бедро Крокодайл, невесомо рисуя на нём волны и зигзаги, а второй придерживает грудь Крокодайл.       Его лицо горит, а рот наполнен слюной, когда язык обводит сосок по часовой стрелке, и Крокодайл тихонько вздыхает, поощряя дальнейшие действия. Всё ещё ощущая сковывающую его неловкость, Росинант приникает губами к соску. Крокодайл вздрагивает, сжимая деревянное изголовье до едва слышного хруста дерева.       Он не начинает сосать, как думает Крокодайл, лишь обводит влажным горячим языком, немного играясь и слегка (скорее от отсутствия опыта, нежели искренне желая это) прикусывает сосок, со взволнованным вздохом отстраняясь.       — Я сделал тебе больно? — спрашивает он, выглядя растерянно и виновато.       Крокодайл очарованно смеется и отрицательно качает головой. Ну как можно быть таким милым и горячим одновременно?       Она целует его, обнимая ладонями любимое лицо и пытаясь выразить через этот незначительный в её понимании жест привязанности всю свою любовь, разрывающую её изнутри. Она никогда ещё не любила так ни одного мужчину.       — Как далеко ты хочешь зайти? Ты хочешь войти в меня? Или чтобы я сделала тебе минет? — со спокойным, даже мягким выражением лица спрашивает Крокодайл.       Росинант неловко поджимает губу. Его очень смущало то, что она говорила об этом так… легко и беззаботно. Но ответить всё-таки нужно было.       — Я хочу… яхочувойтивтебя, — одними губами, быстро и неразборчиво тараторит Росинант, распахивая глаза, когда последний слог срывается с его губ.       Крокодайл моргает, а затем ласково хмыкает:       — Умничка, что сказал это, — и слезает с него, следом поясняя свои действия напрягшемуся мужчине: — Нам нужна смазка… Это только в книжках можно без проблем вставить член в неподготовленное для проникновения отверстие. Мы взрослые люди и заниматься таким не будем, — Крокодайл приподнимает указательный палец вверх и отходит к своему туалетному столику.       У неё были смазки с разными вкусами, пара игрушек, заменявших ей человеческих партнёров в течение всех этих девяти лет. Забавно даже, телефон не изобрели, а вибраторы — на любой вкус.       Взяв обычную, безвкусную смазку, Крокодайл возвращается на кровать к молчаливо наблюдающему за ней Росинанту. Она вручает ему небольшую бутылочку и командует:       — Садись, будешь сейчас учиться как подготавливать любимую женщину к сексу с проникновением. А то по твоим бурным реакциям понятно, что ты вагину только в учебниках по биологии видал, — с ехидной, но ласковой ухмылкой шутит Крокодайл, устраиваясь на подушках.       — И тебя это не смущает? Ну, то, что я никогда ни с кем не спал… — спрашивает Росинант, садясь меж разведённых ног.       — Наоборот, я всегда отдавала предпочтение неопытным партнёрам, — замурлыкала Крокодайл, томно глядя на этого большого, но такого неловкого мальчишку. — Вас не нужно переучивать. А все реакции искренние и очень яркие. Начать заниматься сексом никогда не поздно, mi Corazón. А теперь сними с меня трусы, и мы приступим…       Росинант прикусывает нижнюю губу и осторожно стягивает тонкую черную ткань с кружевными полупрозрачными вставками. Он сглатывает, обводя смущенным взглядом лобок и половые губы. Всё это кажется сном, видением, бредом воспалённого сознания…       Позволяя любимому ещё некоторое время с восторгом и страхом попялиться на себя, Крокодайл отдаёт следующую команду, приказывая вылить на пальцы смазку и разогреть её. Росинант действует строго по инструкциям — он не льет много, старательно растирает прозрачную жидкость между пальцев.       Он вставляет указательный после словесной отмашки, медленно погружая фалангу за фалангой. Кончиком большого касается клитора, осторожно обводя его по часовой стрелке. По тому, как дёргается и начинает тяжело дышать Крокодайл, Росинант понимает, что клитор — это чуть ли не основная эрогенная зона. Крокодайл подтверждает это, рассказывая между тяжёлыми вздохами о женском оргазме и способах его получения.       Всё происходит неторопливо, нежно и расслабленно. Крокодайл спустя время разрешает добавить второй палец, и Росинант учится растягивать горячие, влажные и давящие стенки влагалища «ножницами», раздвигая пальцы внутри. Крокодайл хвалит его, притягивая к себе для поцелуя:       — Мой хороший мальчик, у тебя так замечательно получается, да… Продолжай, продолжай.       Её хрипы тонут в поцелуе, и Росинант с некоторой дрожью понимает, что похвала Крокодайл, извивающейся под ним, такой открытой, такой прекрасной, отдаётся глухим пламенем, разрядом тока в полувставшем члене. Он никогда прежде не думал о том, что простая похвала может так сильно возбуждать его.       Поцелуй всё такой же чувственный, неспешный, но уже глубокий, раскрывающий грани эмоций, перетекающих из хрупкой нежности в невыносимую жажду.       Крокодайл шепчет ему, что он может добавить третий палец. Ощущая уже тремя пальцами приятный жар влагалища, Росинант не перестает ласкать клитор, находя занимательным то, как чувствительно реагирует на прикосновения к нему Крокодайл. Её выгибает не от распирающих изнутри трёх пальцев, а от чувства трения, вызванного старательно воспроизводящимся с некоторой периодичностью давлением подушечки большого пальца.       В следующий раз, думает он, не совсем уверенный в том, что Крокодайл всё понравится, и он всё-таки будет, он хотел бы постараться довести Крокодайл до оргазма, стимулируя исключительно клитор. Мысль об этом приятно согревает и без того пылающее нутро.       — Росинант, — влажно выдыхает Крокодайл, глядя на любимого пронзительно чёрными глазами, глядящими словно в самую душу, обнажая её и баюкая. — Раздевайся… Я хочу оседлать тебя, — хрипло, но твёрдо говорит она.       Донкихот отстраняется, торопливо срывая с себя пижаму — рубашку и брюки — и нижнее бельё. И ложится обратно на своё место, охотно отвечая на нежный, успокаивающий пламя внутри поцелуй. Крокодайл выпрямляется, оставив крохотный поцелуй напоследок, и с самодовольной, совершенно пошлой улыбкой обхватывает ствол твердого члена Росинанта.       — Какой красивый, — с придыханием восторженно шепчет Крокодайл, глядя из-под ресниц на испещренный венами прямой ствол большого, толстого члена с розовой головкой.       Росинант смущённо зажмуривает глаза и разрушено стонет, когда Крокодайл начинает влажными пальцами ласкать головку члена, обводя её, сжимая, потирая так умело, что его едва не подкидывает на кровати. Давление, трение, скорость её движений — всё это вкупе друг с другом сочетается так идеально, что Росинант едва успевает использовать силу фрукта перед тем, как из его груди вырывается крик.       Крокодайл до этого издавала тихие, мягкие, томные звуки, не выходящие за пределы комнаты, но он…       Росинант кричит.       Да, ему доставляли удовольствие не только мастурбацией, но и минетом, но ещё ни одна не была так хороша в том, чтобы выбивать из него весь дух одними лишь пальцами. Росинант скулит, жмурит глаза, кричит — но этого не слышно.       Впрочем, Крокодайл и не нужно слышать. Она чувствует реакцию на свои действия самым чувствительным органом мужского тела, так любимым ей наравне с мужской накаченной грудью.       Крокодайл отпускает член, приподнимается и выгибается, насаживаясь на ствол, но не стремительно и резко, как ей хотелось бы, а медленно, сантиметр за сантиметром.       Росинант болезненно вжимает пальцы в её бедра, чувствуя как его член погружается во что-то невероятно горячее, узкое, влажное и словно бы даже пульсирующее. Это так хорошо — он никогда не ощущал такого прежде. Ему хочется остаться в этом мгновении единения с любимой женщиной навсегда.       Наблюдая за закатившим глаза от удовольствия и дрожащим от него же Росинантом, Крокодайл отстранённо думает о том, что они что-то забыли сделать. Что-то очень важное… Но, поняв, что в зареве возбуждения она вряд ли вспомнит об этом, Крокодайл приподнимается и резко опускается, выбивая из Росинанта очередной немой крик.       Первые пару минут, дорвавшись до члена Росинанта, она скачет на нём так быстро, так сильно и с таким упоением, что, когда замечает слезы на пылающем румянцем лице любимого, едва не падает. Никто никогда не плакал, занимаясь с ней сексом. Что это значит? Ему больно? Ему настолько хорошо, что он не смог сдержать эмоции?       Когда Донкихот кладёт на щеки Крокодайл ладонь и нежно улыбается, она теряется ещё больше, но когда он произносит:       — Я так сильно люблю тебя.       Крокодайл задыхается. Это в первый раз, когда он сказал ей слова любви.       Росинант переворачивает её, нависая сверху и с восторгом лаская руками и взглядом отзывчиво изгибающееся тело. Крокодайл скрещивает ноги на его пояснице, стоит ему перейти от благоговейных ласк к продолжению действа. Движется он любовно, но мощно и неожиданно уверенно. Каждый толчок пробирает Крокодайл до дрожи, до алых полос от ногтей на широкой влажной спине.       Они целуются, и Росинант ускоряется, чувствуя, как оргазм, подобно волне величественного океана, медленно и степенно накрывает берега его тела и разума. Но зная, что Крокодайл вряд ли кончит от стимуляции стенок влагалища, он возвращается к ласке клитора, но уже более резкой, немного агрессивной, но неизменно нежной.       Крокодайл кончает и сокращающимся стенками болезненно сжимает толстый член внутри себя, заставляя Росинанта кончить следом, заполняя её горячей спермой.       Он медленно и осторожно выходит из неё, опуская ноги, и заботливо касается красного лица, хрипло спрашивая:       — Всё хорошо?       Крокодайл смеется, и в лёгком поцелуе шепчет:       — Всё великолепно.