Глава 10.

Неделя за неделей плыли как облака перед скорым дождем. Чтобы занимать свои мысли, Джису в последнее время стала чаще убираться по дому и больше вникать в процесс поступления. Девушка совсем перестала вести себя, как раньше; она больше спит, меньше ест и ее мало что могло заставить улыбнуться. Радость любимому мороженому вспыхивала лишь на секунду, старая любимая песня помогла приободриться лишь на короткие три минуты и двадцать четыре секунды. Каждую ночь она ложилась с мыслью: «Пожалуйста, хотя бы не сегодня» — слетало у нее с крючка и пластинка начинала по новой. Главным симптомом неизменно оставались тягучие сомнения. Если бы у них был вкус, он бы напоминал скисшее молоко. Сомнения о том, точно ли нужно поступать на то направление, которая она выбрала, сомнения с тем, справиться ли она с вступительными экзаменами и смогут ли родители тянуть оплату обучения… «Сомнения, стоит ли поговорить с Чонсобом о том, какие чувства к нему я испытываю?» Эти мысли кусали измученное сознание девушки, терзали. Но с последней встречи эти сомнения мучили ежедневно, что превратило рутину Джису в болото. Интак перекрутил все свои извилины, чтобы найти время помочь подруге, но ему самому не помешала бы моральная поддержка. «— Ты должен вернуться домой» — кратко написал отец. Парень собрал все свои силы в кулак и ответил таким же коротким сообщением: «—Я приеду к тебе в офис, там поговорим» Спустя час он был уже возле пропускного пункта. Холодный пот выступал на лбу в крапинку, сгибы рук превращались в ледяные влажные полоски. Сумка, казалось, передавливала всю уверенность в собственных словах, словно ремешок был на шее, а не на плече. Пока юноша стоял на месте, крутясь и осматривая каменные джунгли в этом районе, позади послышался сухой кашель. И он сразу его узнал. Интак последний раз неровно выдохнул и сказал себе под нос в обороте: — Что ж, перед смертью не надышишься. Он подошел к отцу, и они прошли внутрь здания. Молча пройдя к лифтам по наполненному людьми коридору и рабочей атмосфере в воздухе, Интака пробрало насквозь страхом, что он окажется на том же месте, что и его отец, станет таким же. Флегматичный, лишенный радости, словно в прошлой жизни его прокляли за жуткие деяния или прожженный гедонизм. Гудящий лифт сдавливал перепонки, как будто вот-вот взорвется голова. Во рту пересохло. Подушечки пальцев скользили друг об друга, а рукава лонгслива казались теплее, чем собственное тело. С каждым шагом Интак начинал все больше себя останавливать от этой затеи. Было проще, когда он импульсивно сбежал из дома, было легче, когда родители абсолютно забыли о его существе. Так казалось. — Присаживайся тут, — привычно холодно указал господин Хван. Сын сделал как должно, сел на почти хрустящий диван сложив пальцы рук в замок. — Ты начнешь или я? — Ты так уверенно написал, что мы встретимся и поговорим, — набрал немного воздуха старший, — Уж думал у тебя серьезные намерения. Но я все вижу такого же мальчишку, что жмется по углам и озирается по сторонам. В голове произошел щелчок. Это механизм, который Интак всегда боялся запустить внутри себя. Процесс, который в глубине души он бы назвал «отцовский синдром ублюдка». Стать таким же лицемерным в кругах общества, быть предельно холодным и черствым в окружении своих близких людей. — Моя уверенность никуда не исчезала, это ты всегда хотел меня видеть слабым и никчемным, чтобы чувствовать, что зачем-то мне нужен, — холодно, в манере отца, парировал Интак. Господин Хван рассмеялся. Сухой, едкий смех, уносящийся в углы его большого, просторного, и, устроенного в стиле минимализма, кабинета. — Ты мне не нужен, Интак, и не был нужен никогда, — он сделал короткую паузу, прислоняя ухоженные пальцы к губам, а после продолжил, мерзко причмокнув, — Иметь ребенка в семье — статус. Раз уж ты взрослый, я могу тебе сказать об этом в лицо. Я соблюдал статус примерного семейного человека, чтобы люди не могли позволить себе сказать хоть что-то плохое в сторону моей фамилии. — Отлично, тогда зачем мне возвращаться в дом? — перебил Интак, теряя контроль перед прямолинейностью отца. — Потому что ты еще не достиг совершеннолетия. — До моего дня рождения месяц, — парень мельком глянул на семейную фотографию на рабочем столе, — Не думаю, что мое присутствие дома на месяц погоду тебе в социальном статусе сделают. — И что ты предлагаешь? — У меня есть свой доход, я не живу с вами, и продолжу жить своей жизнью. Интак был уверен в своих последних словах, потому что он цеплялся за «свою жизнь». Все детство было потрачено на попытки заслужить любовь родителей, и возможно из них двоих мать и правда была той, кто любит, только не умела выражать это так, чтобы Интак понял ее. Слова матери до сих пор иногда звучали в голове парня: «Если ты не способен увидеть всю ту любовь, что мы тебе даем, значит ты не умеешь любить». Однажды Юна рассказала Интаку о прочтенной книге, где говорилось «чтобы люди понимали любовь друг друга, нужно говорить на языках любви, которые нам понятны». Парня это навело на мысль, что возможно мама действительно проявляла любовь по отношению к нему, но только так, как бы она поняла ее для себя. И попытки сына заслужить любовь родителей тоже были непонятным языком для них. Этот плотный пласт недопонимания опустошил сосуды членов семьи Хван и раскрошил их на мелкие кусочки. Сейчас Интак уже не нуждался в любви родителей. Это осталось дрожью в руках, как только в голове всплывают воспоминания о прожитых тяжелых днях детства и юношества, осталось частым биением сердца и холодным потом, выступающим спустя несколько минут. И это то, что еще предстоит переосмыслить и жить дальше. — Давай оставим все, как есть. Я не создаю проблем, не высовываюсь, а по наступлению совершеннолетия мы забываем друг друга. — Нам в любом случае придется идти подписывать бумаги на завещание в будущем. — Потом с этим разберемся. Если сменится номер — я пришлю тебе новый. Интак собирался уходить, но перед этим бросил: — Знаешь, я бы никогда не хотел стать таким отцом, как ты. Я надеюсь, что не стану. — Придется постараться, — усмехнулся старший Хван, — В тебе течет моя кровь. После этих слов вышел с этажа, а после и здания, он расправил плечи и облегченно выдохнул вверх. «На какое-то время с этим покончено» — подумал он.

***

— Тогда приходи с ней, я не против, — проговорил Чонсоб в телефон и попрощался. Ребята договорились встретиться напротив знакомой всем кофейни и прогуляться, поскольку они давно не собирались. Последняя встреча, окислившись, осела в голове юноши как ошибка. Неверная нота, лишний бит в ритмичной мелодии. Он не хотел говорить того, что сказал. В тишине мысли всегда громче, и даже музыка не помогала ему. Парень прошелся по комнате и лег на кровать, пытаясь сосредоточиться: — Мы просто увидимся как друзья и хорошо проведем время. Все будет, как обычно. Ничего больше не поменяется, — убеждал он себя вслух, — Она ничего не чувствует ко мне, я должен это принять. Я должен. По телевизору в гостиной шли новости, которые слушал отец во время завтрака. Обычно там не говорилось ни о чем, за что мог ушами зацепиться Чонсоб, но одна новость привлекла его внимание, хоть и ненадолго: «— В связи с беспорядками и ухудшением военно-политической ситуации с границей между Республикой Корея и Корейской Народно-Демократической Республикой мы сообщаем, что в текущий призывной период в армию Южной Кореи следуют некоторые правки, которые…» Чонсоб вышел из комнаты, взял пульт и выключил новостной ящик. — Если мы скоро увидимся, мне нужно быть готовым к тому, что она будет вести себя отстраненно. Парень думал, что это затянувшееся начало конца их дружбы.

***

— Как так получается, что ты каждый раз еще не уехала? — поинтересовался Соб. — А вот все тебе расскажи, — ехидно ответила Юна, обвивая руку Интака. — А где Джису? — спросил он. Чонсоб пожал плечами и в тот же момент стал размышлять, почему подруга задерживается. Его лицо не выражало ярких эмоций, брови были расслаблены, губы спокойно сомкнуты, и лишь указательный, щёлкающий по заусенцу большого пальца выдавали тихую тревогу. Друзья сходили за кофе и взяли порцию карамельного айс-латте опаздывающей, терпеливо ожидая у назначенного места. «Может она не хочет приходить из-за меня?» — лишь на секунду задумался Чонсоб. Как вдруг за углом показались знакомые кроссовки. Девушка вышла, отряхивая пышную белую юбку с розовыми вкраплениями в виде бусинок и маленьких ленточек бантиком. Волнистые волосы уложены на правое плечо, однотонный белый топ. Короткую, не застёгнутую куртку придерживала сумка на тонком ремешке. Подруга торопливо подбежала к остальным: — Извините, что я так долго, водитель автобуса возмущался, как долго я ищу проездной. — И поэтому ты опоздала на десять с лишним минут? — спросила Юна, обнимая Джису. «Я же не могу сказать, что подбирала лучшее из своего гардероба и не рассчитала время…» — пронеслось в ее голове. Но подруга уловила повисшие в воздухе неловкие нотки. — Это твой, — коротко произнес Соб, передавая стакан с напитком. Джису кивнула в знак благодарности и скоро перевела взгляд на Интака. Тот, в свою очередь, повел друзей по наводке Юны, которая жаждала посетить с друзьями выставку. — Я уверена, вам понравится! Вы любите всякие легенды и мифы? — увлеченно тараторила девушка, — Там есть и картины, интересные экспонаты, исторические вещички! Несколько секций, посвященные разным направлением — это так круто! Группа друзей шла не торопясь, обсуждая грядущие впечатления от выставки и выдвигала и раздумывала, стоит ли брать услуги экскурсовода. Периодически Чонсоб поглядывал в сторону Джису, которая словно и не замечала его. Но если Интак мог в некоторые моменты присмотреться и заметить выступающий пот на лбу подруги, то его друг — нет. «Они каждый зациклен на своем видении этой ситуации» — подумал парень и хмыкнул, возвращаясь к неустанному восхвалению выставки от Юны. Через недолгие двенадцать минут они пришли к дверям большого здания, украшенного постерами и плакатом о проходящем внутри мероприятии. Друзья вошли внутрь, и Интак с Юной достаточно быстро потерялись в пучине интересующихся искусством людей. Чонсоб неловко прошел вперед, рассматривая картины. «Она постоянно это делает!» — про себя злилась Джису на старую подругу. Шаги девушки повторялись след в след за лучшим другом, а взгляд цеплялся то тут, то там. Приглушенный свет в помещении приятно ложился на окружение. Атмосфера была живой, краски на полотнах были частью какой-то истории, которую знает лишь автор, а любителям искусства оставалось лишь догадываться о том, как оно могло быть на самом деле. Небольшие подписи с названиями неприметно висели под рамами картин. Полушепот окружал, словно поток листьев на ветру. Он танцевал, где-то становился эмоциональнее и громче, а где-то тише, чтобы тайна оставалась в кругах обсуждений. — Обратите внимание на картину в эпоху Корё под названием «Легенда о ткаче и лунной тени», — безмятежно представлял экскурсовод группе людей, — До сих пор корейское общество гадает, насколько правдива легенда, а автор картины молчал до последнего вздоха. — А от чего он умер? — полюбопытствовала женщина средних лет в группе. — Погиб при пожаре, детали его кончины неизвестны. Мы знаем лишь то, что история его картины трагична. Людей взволновал лишь вопрос о легенде. Экскурсовод сложил планшет в одну руку и прокашлялся, готовясь к истолкованию легенды. — Я хочу послушать! — шепнула Джису и устремилась к толпе, просачиваясь сквозь остальных интересующихся. Несколько зрелых мужчин отказывались пропускать девушку вперед, но тут знакомая рука протянулась из-под ее плеча и двинула туловища незнакомцев. Девушка глянула назад и увидела лучшего друга, что пыхтел и пытался дать ей пройти как можно ближе к экскурсоводу. Она мысленно его поблагодарила и пошла вперед. Встав почти под носом у мужчины с планшетом, она неловко почесала щеку и стала внимательно слушать. — Видите, как лунный свет струится по холсту, как тени деревьев переплетаются с серебряными нитями? — Указал он, не касаясь полотна, — Это не просто пейзаж — это история, полная тишины и невысказанных чувств. История, которая разворачивалась в древнем королевстве Корё, — экскурсовод выдержал театральную паузу, создавая интригующую и трепетную атмосферу, а затем продолжил, — Перед вами — легенда о Ханбите и Сольхи. Он был ткачом, чьи руки превращали лунный свет в узоры. Она — художницей, чьи кисти оживляли шёлк тенями цветов. Они росли вместе, и с годами их дружба стала похожа на тонкий свиток — прекрасный, но слишком хрупкий, чтобы на нём написать главное слово. Оба любили. Оба боялись разрушить то, что было. Когда Сольхи дарила Ханбиту рисунок луны, он хранил его, но не говорил, что видел в этих линиях её душу. Когда он дарил ей платок, вытканный из серебряных нитей, она прижимала его к сердцу, но не спрашивала, что значит узор. А потом взошла полная луна. В ту ночь по деревне разнеслась весть: если признаться в любви под старым деревом у храма, богиня луны Чанси подарит счастье. Ханбит больше не мог молчать. На празднике фонарей он протянул Сольхи шкатулку — внутри лежало ожерелье из лунного камня. Сердце Джису пропустило удар. А Чонсоб, стоящий позади всех, невольно открыл поясную сумку, в которой лежал сделанный им браслет и глянул на него, мягко хмуря брови и смыкая губы. — Каждую бусину он выточил сам, — завороженно рассказывал экскурсовод, — Думая о ней. Но девушка отшатнулась. Она сказала: «Не надо слов… Иначе мы потеряем то, что есть». Сольхи боялась, что «люблю» однажды станет «прощай». И их пути разошлись. В группе людей прошелся расстроенный короткий гул. После этого мужчина продолжил: — Ханбит исчез в горах, а Сольхи осталась, сжимая в руках ожерелье, которое так и не надела. Но однажды ночью она увидела его лодку — он плыл к острову, где, как гласит предание, находят покой те, чьи сердца разбиты. Она звала его, но лодка растаяла в тумане. А на пороге её дома упал камень — светящийся как луна. Взяв его в руки, Сольхи услышала голос Ханбита: «Если когда-нибудь передумаешь… разбей камень», — мужчина поправил планшет, — Но она не решилась. Прошли годы. Старая Сольхи принесла камень к тому самому дереву… и с тех пор в полную луну на ней виден силуэт ткача, а на земле — тень девушки, тянущей к нему руки. Но они никогда не соприкоснутся. Потому что иногда страх сильнее любви. А камень всё ещё лежит у храма. Говорят, если разбить его, можно услышать шёпот тех самых несказанных слов. Но никто не решается. Эта легенда — о том, как мы сами создаём свою вечную разлуку. Возможно, глядя на эту картину, вы тоже вспомните слова, которые так и не были произнесены… Экскурсовод быстро и незаметно восстановил дыхание после насыщенной истории, а затем произнес: — Перейдём к следующему полотну? Люди прошли вслед за мужчиной, а пара друзей осталась стоять на своих местах. Чонсоб внимательно наблюдал за подругой, не решаясь идти дальше. Девушка сжала ремешок сумки и вгляделась в картину. Сольхи, героиня легенды, стояла на берегу в ханбоке лилового оттенка, а под ее ногами усыпанные увядшие пионы. Между пальцев виднелись белые с блеском бусины ожерелья, что падали с ее рук. Лунный свет падал на голову, а лицо выражало глубокое сожаление и отчаяние. На другой стороне картины стоял мужчина в лодке, что четко размывалась в отражении воды, и тонкие нити неровно тянулись ввысь. Силуэт Ханбита на картине был изображен нечетко, из-за чего на лице Джису появился прищур. Сама того не замечая, по лицу девушки потекли слезы. — Джису? — тихо спросил Чонсоб позади. Подруга резко вдохнула, словно просыпаясь ото сна. Она незаметно смахнула капли слез и повернулась к нему с натянутой улыбкой: — Красивая история, правда? Чонсоб выдохнул, — Да, правда красивая. Картина несет в себе трагичную и поэтичную историю. ***