Глава 2

С Эрвином покончено. Собственноручно Леви возложил его жизнь на алтарь ради высшей цели. Ради человечества. Ради самого Эрвина, в первую очередь. Зная – лишается друга, товарища, человека, который дал ему шанс и столько лет вел за собой. Зная – так будет правильно. Даже если внутри все стенало от несправедливости и бессмысленного, вечного вопроса "почему?". Почему – он родился и адаптировался. Почему – когда-то стал разведчиком и выжил еще раз. Почему – раз за разом вокруг него умирали другие, а Леви, обзаводясь шрамами как засечками на стене, отмечающими очередной труп на его руках, продолжал еще ходить по этому свету, увеличивая счетчик. Принимая сложные решения. Раз за, мать его, разом. Легко играть в сухое и якобы благородное "лучше уж это сделаю я", когда тебе насрать. Когда на руках столько крови, что еще один труп решившего напасть на них идиота ничего не изменит. Но убивать собственных друзей – совсем другое. Какой бы правильностью это решение ни было мотивировано, как бы ни втемяшивал себе в голову Леви, что Эрвин заигрался, легче не становилось. Когда убиваешь близких, оно всегда так. Легче не становится. Может, немного притупленнеей. Может, чуть реже вспоминаешь. Но легче? Нет. Возможно, думает Леви, рано или поздно этот груз станет настолько большим, что он просто треснет под его тяжестью. И даже поставленное целью, но какое-то недостижимое "сделать жертвы не напрасными" этого не изменит. Леви прекрасно помнил момент, в который Микаса приставила к его горлу клинок. Даже злился на нее, идиот, чувствуя клокочущую в груди несправедливость этого мира. Сейчас, лежа на неудобной койке, думал: а и убила бы?.. Вот так разом окончила бы все его терзания, даже не осознав, что одолжение ему сделала. Покачал головой. Разочарованно цыкнул. Видимо, для него это было бы слишком легко. Живучий он сукин сын, уйдет только с боем – а то и переживет всех, таща за собой охапку призраков, пока собственное тело не истлеет да не рассыплется в прах. Да, скорее всего, так и будет, мрачно заключает он. Уходить раньше времени, даже если бы и на своих условиях, кажется мелочным. Будет жить, значит. Дотащит отряд до уничтожения всех титанов, доживет то, что другие не дожили. А там уж посмотрит, в спокойном – реалистичном ли? – мире, глядишь, да сподобится фортуна на достойную кончину. О том, чтобы добиваться Аккерман, он все еще подумывал, только после произошедшего мысль эта отдавалась даже не азартом, а застарелой раной в груди. Обидой, возможно – ее неподчинение вышло за рамки очерченной линии "Эрен" и замкнуло круг, забирая под опеку и Арлерта. Леви знал, что она была права: хоть двигали ей так же, как и им, личные мотивы, эгоистичные. Оно и жгло – обида глупая. На то, что готова была убить. На то, что она дала понять, кто ее семья и превыше всего. На то, что Леви, разумеется, даже близко в тот круг не вхож – хотя и не должен был никогда, с чего бы? С того, что сам себе надумал да в мыслях накрутил? Или с того, что он, как командир, вечно вытаскивал из задниц каждого подчиненного, что норовил туда попасть? Изгоем ему быть не привыкать, хотя и в детстве это было оправдано выживанием. А все же была семья, а здесь – командир он всем и каждому, только любые его действия как бы продиктованы высшей целью, словно бы его личных чувств и заботы в них нет. Да и чего уж, их троицу руководства, наверное, тоже можно было бы назвать семьей. Странноватой, сформированной годами службы бок о бок, но… семьей. Одна Ханджи у него и осталась, выходит. Нужен он этой очкастой как будто, а она – ему. Не задумывался об этом Леви особо, да только видя троицу эту, Арлерт-Аккерман-Йегер, волей-неволей да зудело что-то внутри, что-то давно потерянное, выскобленное. Зависть это была, простая человеческая зависть. Таким вот крепким, человеческим отношениям, которые с детства – и до гробовой доски, во всех невеселых смыслах. Расклеился. Тяжело без Эрвина стало. Тот был со своими тараканами, но Леви ценил его, всегда шел следом: приказ есть приказ, у Эрвина есть цель, у него – заполненность внутри. А сейчас что? Цель есть у них всех, только все как будто порознь. Армин жив, и это было правильно, только даже после ужина все разбрелись кто куда, словно единение неразлучной троицы набивало оскомину всем присутствующим. Это было так… по-человечески. Настолько, что эта зудящая тоска позволяла отмахиваться от напоминания, что любил он Эрвина, по-своему, как друга и товарища – не так исступленно, как Микаса – Эрена, только жизнь бы отдал. Что и к Ханджи тепло относится – прошли с очкастой огонь и воду, чего уж, впереди трубы остались. Отмахиваться вообще было проще: так и жил; пока раздражаешься, получается уходить от боли. Раздражение – можно использовать; боль – может убить. Рано. Свое Леви еще и не отжил. Долг – болезненно постукивает в висках. Долг превыше всего. Не сразу понимает, что к нему стучат. Хмурится. Отбой уже наступил, только вот Леви знает этот стук – он знает, как стучит каждый из солдат. Думает, может, не ответить? Уйдет ли?.. Видеть ее не хочется. Он должен злиться. Леви решает, что уйдет. И почему-то даже скопившаяся обида вдруг не душит, а выталкивает с койки – и он, набрасывая рубаху и быстро ее застегивая, ладно хоть штаны не снимал, подходит к двери и открывает. На лице Аккерман какая-то тоскливая решимость. Прощения, что ли, просить будет? Пустое, не нужно оно ему. Она ведь спасала друга, брата почти – и была права; пусть так и считает, извиняются разве за такое? Она делает шаг внутрь, и Леви волей-неволей приходится отойти, пропуская ее. Притворив дверь, он ждет. Зачем бы ни пришла, раз здесь – значит, было нужно. После отбоя к нему в кабинет обычно не шастают. Пока стоит истуканом, сдержанно глядя в ее лицо – даже злости будто бы и нет, так, сплошное циничное понимание. И вот, за этим пониманием сам не замечает, как выражение лица Микасы меняется, а губы вдруг накрывают его. Леви хмурится, кости обдает льдом. Просчитался. Ждет – прикосновение сухое и неумелое, открываться он ему не спешит. Микаса сводит брови треугольником, словно не может решить сложную математическую задачу и рассчитать, куда и как надо оттолкнуться на УПМ. Леви изучает ее лицо. Ее ресницы опускаются, и Микаса целует его настойчивей – самую малость, вкладывая больше чувства, больше не напора, но какой-то глупой нежности. И Леви, нехотя, поддается; приоткрывает рот, впуская ее внутрь, неумелую, но не желающую этого признавать. Он и сам был больше героем, нежели любовником, скромные подвиги можно было пересчитать по пальцам одной руки. Не ему было думать о личной жизни, да и пустое это в таком мире. Ненужное, если б только грудную клетку на замок закрыть можно было. Все ж таки Аккерман в свое сердце пустил, и почти готов вот так задешево отдать и душу. Даром, что юная еще, наверняка не понимает, во что впутывается. Пришла, куда пустили – нашла, кто поймет и не прогонит, а ежели и выгонит, так трепаться не станет. Границы проверила, раз выплакаться дал тогда. Думает, легче станет, дурочка. Ой дурочка… Он не будет ей мешать. Глупо с его стороны, конечно, наивно. Один из самых опрометчивых поступков в жизни. А все ж таки это будет ее решение, не его. Так он себя оправдывает? Воздуха в легких становится мало, и Леви отстраняется. Ждет – слова или ухода, но Микаса и сама его сейчас изучает. Обмен взглядами у них выходит недолгий, и когда она вновь прикасается губами к его губам, он встречает ее – чувствуя, что на его едва заметное движение вперед, на то, как он готовно приоткрывает рот, Микаса реагирует сразу. Льнет всем телом, будто этого и ждала. Хмурится, но кладет руку ему на щеку, удерживая близко. И целует. Целует, целует, целует. Леви кажется это неправильным, противоестественным. Прикосновение к щеке обжигает и отдает чем-то слишком личным, вовсе не предназначенным ему. Внутри все бурлит, требует остановить ее и понять мотивы, а то и просто молча выставить за дверь и забыть, не дав себя использовать, только Леви стоит и позволяет себя целовать, отвечая, чувствуя этот убивающий его контраст. Она пришла сама, вне зависимости от причины. Этого достаточно. Нет. И никогда не будет, знает он. Он раздевает ее не спеша, стирая собственную выдержку в песок, но позволяя передумать. Микаса его – быстро, думать ни о чем вовсе не желая. Леви достаточно, достаточно, достаточно, и когда они опускаются на его койку, он целует ее сам – так, что прошибает до кончиков пальцев. Так, что если она пришла представлять, что на его месте другой – бесполезно. Так, что Леви сам позволяет себе забыться и чувствовать, что она – его. Хотя бы в этот момент. Все, что он может себе позволить. Так необходимо. Так… недостаточно. Он трахает ее медленно, со вкусом. Наслаждается каждым мгновением, не спешит, но и не мучает их обоих. Нет уж, дорогая, раздраженно бросает в мыслях самому себе, решила остаться – не откажусь. Не от тебя, слишком уж долго твое присутствие меня мучило – только догадываешься ли ты об этом? Хоть и крепко держит такое желанное сердце Йегер, хоть и не плохой он человек, да только не любит, оба это знают. Достаточно ли этого, чтобы у другого, чтобы у него был шанс?.. Не откажусь, утверждается Леви, входя на всю длину и чувствуя, как тело пробирает истомой. И тебе хорошо сделаю, пусть и неправильно. Целует шею, плечи, грудь – куда только может дотянуться, грубовато, неловко, чувственно. Своей тебя сделаю, черт возьми. Знает, что несбыточно, да только все естество кричит – в меня вплетайся да заботься сколько хочешь. Если хочешь, я твой. Как капитан, как мужчина. Как боец, как любовник. Только прими. Только дай понять, что это возможно. Кончает чувственно, бурно – в кулак и на ее живот, сразу после самой Микасы. Стонет коротко, как раненый зверь на последнем издыхании. Необходимо и достаточно. Наконец-то именно так. Всего на мгновение – аксиома сошлась. Она уходит не сразу. Сперва лежат, как будто после такого есть, что сказать. Ночь пройдет, и все, что было, смоет долгом, привязанностями – каждому свое, знает Леви. Молча дает ей обтереться выуженным из формы платком, вытирает руку сам, а потом мрачно смотрит, как она покидает его комнату. Спокойная, почти умиротворенная, явно скрывающая истинные эмоции, а может, и не чувствующая их – принимая опустошение и легкость. Дверь закрывается, унося иллюзию, что Микаса была – или могла бы быть – его, вместе с собой. Ничего не меняется. Как было, так и есть – с утра смотрит на него без тени смущения, оставив личное только для тех, кого любит. Леви принимает правила, хороня воспоминание где-то глубоко. А и все же, парой дней позже, когда солдаты устраивают небольшой импровизированный праздник, он присоединяется к ним, даже говорит изредка, пока ему не задают вопрос, что бы он хотел для себя. Пожимает плечами, передавая возможность ответить кому понаивнее. И чувствует, волосы на загривке чуть ли не дыбом встают – она смотрит на него, будто бы безразлично, да только зная, молчат обычно о самом больном. Леви подхватывает кружку с чаем и усаживается с ней рядом. Думает, примеряет, анализирует – Микаса спокойна, но интерес осязаем, хоть и не покажет явно. И по-прежнему – ни тени смущения. Достойная преемница выйдет. Хотя... "Хочу тебя добиться, Аккерман", – склоняется он и шепчет ей в ухо свойски, будто доверяя секрет. Дерзость, конечно, ребячество, да только и сдохнуть недолго, так что Леви позволяет себе самую малость. Необходимое, чтобы почувствовать себя живым не только от боли. Недостаточное, чтобы от горечи уйти. Микаса замирает. Скулы вспыхивают, и у Леви дергаются уголки губ, искренне так, впервые за долгое время – от веселости, пускай и горькой. Да, Аккерман. Тебя. Все его тело от этой играющей откровенности пр-рям мурашит, а в животе тя-янет, приятно так, знакомо... предательски. Микасе только и остается, что сомкнуть ноги, неумело, неловко – тут же выдавая, что все она помнит и действительно ей понравилось. Вся ведь зарделась, Леви чувствует, едва ли не ерзать хочется – даром, что ночь да все вокруг пьяные уже, никто их и не замечает. Забрав частичку ее сердца и оставив ей свое, Леви уходит. Все что хотел, сказал. Дальше – ее. В этот день она, ожидаемо, тоже к нему не приходит. Он проводит ночь, рассматривая тени на своем столе, находя спокойствие в едва уловимом запахе заварки из давно остывшей кружки. Закономерно. Аксиома. Истина непреложная. Когда-то, впрочем, аксиомой было и то, что он сдохнет в Подземном городе, не пережив мать. Поборется еще. Пока есть долг, да смерть забирать не спешит. Спустя несколько месяцев, когда чертов Йегер становится все более отстраненным, она приходит вновь. Вплетается в него, днем – совершенно непоколебимая, живущая спрятанной под маской болью; ночью – растерянная, страстная. Несколько лет, вплоть до самого его отъезда с Зиком, где бы они ни были, Микаса находит способ приходить к нему по ночам. Когда Эрен сбегает – даже остается изредка до утра, словно бы его, Леви, присутствие может хоть как-то залатать образовавшуюся в ее груди пустоту. ...Если бы он только знал, как. Если бы только знал, что это возможно. Они словно два гребаных воздушных шарика, оставшихся без хозяев, понимает Леви в какой-то момент. Он – навсегда, по собственной воле; она – вынужденно, отброшенная в сторону как ненужная, мешающая игрушка. Их нити переплелись. Ему остается лишь считать время до того, как они порвутся.