Глава 2

      Хонджун всегда знала, что хуже нет судьбы, которая уготована адом и адскими созданиями, что присутствовали в людских жизнях отнюдь не случайно. Все случаи разврата, похоти, насилия — во всём этом виноваты не только люди, искушённые, подверженные порокам, но и демоны, которые могли проникать в людской мир и творить бесчинства. Она не верила, конечно, во всё это, но с самого детства в голову были вбиты все заповеди, было рассказано о муках в аду, об ангелах на небесах, и девушка надеялась, что после смерти попадёт в рай.       Но не думала она, что попадёт в ад совсем скоро, буквально во время своей свадьбы.       Изорванное свадебное платье теперь больше напоминало серую тряпку, которую накинули на девушку, стыдясь её наготы, а босые ноги слабо скользили по чёрной, будто бы сожжённой и истлевшей траве. Под лопатками чувствовались камни, в руках застыл пепел, и Хонджун слегка перевернулась, открывая слипавшиеся от боли и какой-то странной усталости глаза. Ей не хотелось вставать, отчаянно не хотелось этого делать, потому что иначе придётся выпрямиться во весь рост и ранить нежную кожу стоп, но всё же пришлось, слегка оглянувшись, подняться, пошатнувшись и понадеявшись, что всё не настолько плохо, как она думала. Семья говорила шутя, что отправит их с Чимином в свадебное путешествие, но на райский остров с пятизвёздочным отелем и весёлыми постояльцами, готовыми рассказать тебе о себе всё, потому что через две недели вы разъедетесь по разным частям мира и забудете друг о друге, не нашлось денег. Кругом лишь чёрная пустошь с редкими-редкими раскидистыми деревьями, такими же угольными, без листьев и гнёзд в кронах. Здесь не было и не будет птиц, которые своим пением усладят любого, даже самого искушённого музыканта, здесь не было и не будет жизни, потому что вся эта холодная пустыня, полная камней и жёстких пучков травы, никогда и не была живой.       Если, Хонджун рассуждала, её похитил демон, то вся эта местность, вся эта земля — ад, самый настоящий, не придуманный писателями или же Данте Алигьери, а тот, который реально существует, который реально есть либо в параллельной вселенной, либо прямо под ногами у людей на глубине многих километров. Охватил ужас, девушка почувствовала, как затряслась всем телом, а потом подняла руки к голове — нет, на привычном месте не обнаружилось фаты, символа верности, которую она обещала хранить Чимину, не было причёски, из-за которой она так долго страдала. Лишь растрёпанные волосы, обрывки какой-то ткани и пепла нащупались на голове, и девушка всхлипнула, пытаясь понять, почему же именно она. Почему? Кругом так много людей, которые далеко не праведники, которые готовы родину продать за миску риса, но выбрали её, ничем не примечательную девушку, которая была в шаге от своего счастья. Счастья, которое она выбрала сама, не опираясь на мнение близких родственников, желающих видеть в ней жену священника.       Руки тоже были в саже, как и ноги, которые Хонджун с трудом переставляла; отсутствовали силы, но она старалась, шла вперёд, потому что это надо, потому что нельзя стоять на одном месте и ждать, когда её истерзают суровые ветра. Движение — жизнь, подтверждение того, что она ещё жива, что она может думать, общаться, бороться и делать всё, что делают живые люди. Пускай самой себе в данный момент она казалась отчаявшейся, мёртвой, никому не нужной, но она хотела жить настолько отчаянно, что, казалось, готова была носом землю рыть, чтобы выбраться из этого места. Места, которое станет её темницей, места, которое вызывало в ней лишь приступы острой боли, места, которое выбивало слёзы из глаз и кровь из стёртых ног.       Брела Хонджун, кажется, очень долго, потому что солнце, смотрящее на мир из-за пылевой завесы чёрных туч, начало клониться к закату. Поднималась прохлада, щипающая за икры и взметающая подол платья, который был многим короче, чем тот, что предназначался для свадьбы. С неё будто бы незадолго до пробуждения сдёрнули всё: платье, фату, честь, чистоту и невинность, оставив лишь пустую оболочку, которая с трудом пробиралась по острым камням. Но, о чудо, впереди показался дом.       Он не представлял из себя ничего особенного, ничего необычного: такого же цвета, как и всё вокруг, с провалами окон и в некоторых местах обвалившейся крышей, только был большой, словно дворец, с явно не использующимися многими комнатами. Но, кажется, в нём кто-то жил, потому что слабый неверный свет всё же пробивался наружу и давал надежду, что Хонджун приютят, дадут еды и воды, а потом позволят отмыться от пепла и сажи, что щипала ранки на теле. Никогда она ещё не была рада хоть какому-нибудь живому существу, которое встречалось по пути, да ещё, как назло, полил дождь, окрашивая и девушку, и местность в багряные оттенки, будто кровь лилась из туч. Задрожав и зажмурившись, Хонджун решила, что следует добежать до неизвестных людей, которые здесь построили дом, практически будто бы на отшибе цивилизации, и попросить приюта. Ей ничего не надо, кроме сна и еды, она ни на что не будет претендовать и всё сделает, лишь бы найти хоть капельку света в багровой тьме, которая окружала её, ласкала за руки и шептала на ухо: «Быть тебе здесь вовек». Нет, она найдёт выход отсюда, у каждой двери есть замок, а для замка — ключ, нет сплошного цикла там, где он не предусмотрен.       Когда девушка достигла порога, дождь настолько усилился, что бил по плечам крупными каплями, что будто бы пузырились и сжигали всё, к чему прикасались. На плечах расцвели ожоги, руки дрожали, а ноги уже не держали свою хозяйку, желая подкоситься, чтобы упасть на землю и удариться коленями, на которых уже показывалась маленькая сыпь синяков разных размеров. Хонджун сглотнула, подготовившись морально биться в дверь кулаками, потому что у неё больше нет выхода, что делать, есть только страх, заставляющий руки и стопы мёрзнуть, а также стремление выжить любой ценой. Даже если не получится найти приюта, придётся под крышей хлипкого крыльца, на доски которого она слабо осела, переждать ливень. Кислота цвета крови разъедала всё на своём пути и застывала разводами, будто кто-то поранился и расплескал всё по траве. С одной стороны, завораживающе прекрасно, с другой стороны, паршиво настолько, что Ким затошнило от ужаса, от осознания, что такого в их мире, в людском, на земле, нет совсем и быть не должно — противоестественно, плохо, сразу говорит о плохой атмосфере и каре небесной.       Хонджун всё же нашла в себе силы подползти к двери вплотную, присев на коврике, как собака, мечтающая о защищённой конуре, в которой расстелен старый не нужный хозяевам плед, а сверху прибита табличка с кличкой. Это её дом, и она счастлива, что в него нет доступа никому, кроме неё самой. Жаль только, что, возможно, из-за разыгравшейся непогоды никому не будет дела до девушки, которая хотела тепла.       Дверь, которая перед ней располагалась, не походила на обычную: вычищенная до блеска ручка, будто бы покрытая золотом, имела собственный глаз зелёного цвета, который моргал веками без ресниц и пристально всматривался в незваную гостью. Здесь редко ходили люди, редко кто-либо вовсе задерживался, потому что это чёрная пустошь — здесь умирают в муках, но не скребутся обломанными ногтями о доски и не смотрят так проникновенно, что хочется пойти против своих принципов.       Ни на кого не надейся, никого не люби, никому не причиняй добра — девиз места, в котором против воли оказалась Хонджун. Она же, наоборот, надеялась, любила и была доброй, и этот мир чувствовал в ней чужака, опасного иноземца, который должен быть либо под строгим присмотром, либо в сопровождении кого-либо.       Собрав все силы, которые только остались, девушка сжала руку в кулак и несколько раз постучала. Занозы впились в пальцы, сразу начиная надсадно болеть, и Хонджун цокнула языком, обхватывая второй рукой запястье и лелея его. Мама в детстве говорила, что это нормально, когда набиваются шишки и вгоняются до самого конца занозы, но не говорила, что есть кое-что пострашнее всего этого.       — Кто там? — раздался мужской голос, и у Ким расширились глаза до предела, она отползла на метр от двери, лишь бы её не зашибли. — Какого чёрта?       Перед ней стоял донельзя бледный мужчина с высветленными волосами, по виду такой же кореец, как и она, даже никакого акцента не слышалось. Если собрат, то можно попросить помощи, конечно, если он не захлопнет прям перед её носом дверь, не вышвырнет с крыльца или… не пристанет. Хонджун не знала, чего боялась больше всего из всех этих вариантов, знала лишь, что надо просить, молить о помощи, иначе ничего не получится.       — Прошу вас, господин, — губы еле-еле хотели разлепляться, еле-еле слушались хозяйку, которая не ведала, что говорить, но хотела найти отклика, помощи, — помогите мне.       Мужчина, стоящий на пороге зловещего чёрного дома, вздрогнул, уже который раз оглядывая сидящую перед собой девушку с голых кровоточащих ног до растрёпанных волос, которые когда-то давно были свадебной причёской. Он разбирался, слишком хорошо знал, что представляли из себя земные девушки с изорванными белыми платьями — не за праведные поступки сюда попадали, но закрыть перед ней дверь, когда она проделала такой длинный путь, будет верхом цинизма и ненависти к роду людскому. А он всё же людей любил.       По-своему, конечно, но любил.       — Чем тебе помочь? — Хонджун восприняла эти слова как призыв к действию, поднимаясь на ноги, хватаясь за балясины, и улыбнулась. Знала, что улыбка способна склонять к добродетели даже самых злых людей, пускай таковым новый знакомый не казался. Он хотел помочь, всё это девушка высмотрела в змеиных зрачках ярко-янтарных глаз с вертикальным зрачком, но не испугалась почему-то. Страх наступит потом, потому что все чувства притупились благодаря нахлынувшей радости, что она наконец-то кого-то встретила, да не просто «кого-то», а того, кто готов ей помочь.       — Я не знаю, где нахожусь, мне нужна крыша над головой и… чего-нибудь поесть, — последнее она произнесла очень тихо, стискивая ткань платья на животе. — Я отплачу вам добром на добро, поверьте, господин, мне нет резона портить хоть как-то ваш дом и ваш уклад жизни. Я просто немного посплю, наберусь сил и, обещаю, покину ваш дом, как только вы скажете, что я задержалась слишком надолго.       Девушка не внушала страха или же опасений, лишь жалость, которая заставила мужчину отступить на шаг, в глубь дома, а потом вздохнуть и протянуть к ней руку. Всё же живое существо, относительно, конечно, тепла и ласки достойно, тем более женщина, а женщины — неприкосновенный народ, который можно только ласкать и осыпать поцелуями, но никак не проклятиями и побоями. Даже у демонов есть свой кодекс чести, и если это не твой грешник, который встал пред тобой на колени, то не стоит даже притрагиваться к нему лишний раз. Мужчина не чувствовал на этой девушке чью-либо печать, не ощущал никакого знакомого запаха, потому что с большинством собратьев был знаком даже не через пятые руки. Не ощущал он и опасности, будто бы она не засланная для какой-то проверки, а просто девушка, которой не повезло. Судя по порванному свадебному платью, действительно не повезло.       Хонджун с какой-то яростной готовностью вцепилась в протянутую руку, спешно поднимаясь на ноги и поджимая пальцы на них. Пятки саднило, щиколотки щипало, она не могла стоять на голых досках и подошла к мягкому коврику, который мгновенно впитал в себя всю кровь с девичьих ног. Он нежным ворсом стал обволакивать ступни, и девушка готова уже который раз на него упасть, но незнакомец, решивший впустить её в свой дом, подхватил на руки, внезапно оказавшись достаточно сильным. Никакого тепла от него Джун не чувствовала, лишь силу, выносливость, и было удивительным, что он не согнулся под её тяжестью и даже не охнул, будто бы по сто раз на дню втаскивал незнакомок, продрогших и голодных, в свой дом.       В прихожей оказалось тепло: вытянутая, уходящая в темноту, она не вызывала страха, лишь зеркала по стенам, расположенные друг напротив друга и создающие бесконечный коридор, немного пугали. Не сказать что Хонджун боялась зеркал и отражений, но каждый раз, когда в заведениях в привычной жизни встречалось подобное явление, она чувствовала мурашки по рукам и ногам, сотни и тысячи себя, которые смотрели друг другу в глаза, смеялись, как она, поднимали ладони, как она, а потом заканчивали своё представление побегом за пределы зеркал. Страха не было, был лишь дискомфорт, после которого Хонджун старалась как можно скорее покинуть помещение, ссылаясь на то, что ей необходимо на воздух.       — Можно узнать, как вас зовут? — девушку усадили на стул в прихожей, мужчина принялся в небольшом комоде искать необходимые вещи — пакет с тряпками, чтобы стереть с обнажённых ног кровь, и тапочки, чтобы та не нахватала заноз. Потом придётся ещё пройти по коридору в ванную, чтобы набрать таз с тёплой водой, но это уже относительные мелочи, с которыми он управится быстро.       — Мин Юнги, — проговорил мужчина, давая тряпки и тапочки девушке, — а вы? Откуда вы? Здесь людей, — он показательно выделил это слово, — не встречалось уже много лет.       — Как же, — Хонджун вздрогнула, практически игнорируя вопрос о том, кто она такая, — вы же человек… а меня зовут Ким Хонджун, приятно познакомиться!       — Не все, кто вам встречаются по жизни или после смерти — люди, — Юнги вздохнул и щелчком пальца зажёг все свечи в коридоре. Глаза новой знакомой расширились, она поперхнулась воздухом, а потом пригвоздила Мина к месту огнём своих глаз. Таким огнём встречают грешников в том крае ада, где для них самое место, но Юнги грешником не был. Просто демоном. Обычным среднестатистическим демоном. — Приятно, конечно, что меня считают за человека, но таковым я никогда и не был.       — Тогда кто же вы?       Вместо ответа Юнги поспешил вдоль по коридору, вскоре доходя до резной двери и открывая её. Никогда он не нервничал так при разговоре со смертным, никогда не думал, что может оказаться настолько беззащитным перед женщиной. Это пугало немного, заставляло сомневаться в собственной демонической полноценности, а потому он долго набирал воду в железный таз, повидавший многое. Чонгук выкрал эту вещицу с одного сатанистского обряда на земле, долго смеялся, когда кучка людей, желающая принести жертву демонам, кричала от страха, потому что исчезло не баранье мясо, не фрукты, окропленные кровью, а железный таз, пара ножей и одна из чёрных свеч. Юнги тогда долго морщил нос и говорил, что свеча просто окрашена чёрным, это не то, что он ожидал, ножи кинул на кухню, а таз — под ванну, чтобы в случае чего можно было его использовать по прямому назначению. Теперь он пригодился.       Хонджун в это время ещё сильнее оглянулась, чтобы запомнить каждую досочку, каждую черту дома, в который попала. Нет, ей до сих пор не верилось, что она там, где с детства оказаться боялась, а слова Юнги о том, что его «считают за человека» были непонятны и вызывали подозрение. Если они в аду, то он демон, это понятно, но кто тогда сама по себе Хонджун? Живым людям путь сюда закрыт, но она не грешила, жила праведно, собиралась стать счастливой… но не получилось. Между ней и счастьем встала пуленепробиваемая стена, которую неизвестно кто построил. Хотелось подумать над этим, поразмышлять, были ли вообще враги, желающие помешать ей, но послышались шаги Юнги, и Джун подняла глаза. Мужчина держал в руках обычный железный таз, наполненный водой, а потом опустил его прямо к ногам девушки.       — Я не Иисус, чтобы обмывать вам ноги, — произнёс он, заставив девушку улыбнуться, — так что давайте сами.       — А не будет ли у вас лекарств? Мне бы выдрать парочку заноз, потому что очень больно ходить, так ещё и от крови всё надо обработать, — Юнги на мгновение задумался, а потом прищёлкнул пальцами.       Тотчас же будто из воздуха появилась аптечка — старая сумка, почти рассохшаяся от времени, держащая форму только из-за магии демона, который её призвал. Как-то шутки ради во время Корейской войны они с Чонгуком пробрались на поверхность и ограбили госпиталь, который стоял за нынешним КНДР, взяли тонну сувениров и попрятали в этом доме. Они знали, что от нехватки медикаментов в том месте умерло намного больше людей, чем планировалось, но им было всё равно — они демоны, они приходят в мир земной и по призыву, и просто так, и чтобы позабавиться, и чтобы выполнить задание, за которое потом получат грешную душу. После Корейской войны Юнги успокоился, перестал вести себя как повеса и затаился в глубине ада, в собственном доме, решив, что ему проще вести тихую бессмертную жизнь. Прошло вроде как больше семидесяти лет и пока не было ни одного случая, когда демону захотелось повеселиться, и это, наверное, к лучшему.       — Упс, тут всё просрочено лет на пятьдесят, — медикаменты совершенно не годились — уже заплесневели, покрылись пылью, лишь вата могла хоть чем-то помочь, и Хонджун вздохнула, решив дать понять, что справится и без всего этого. Она передала аптечку обратно Юнги и поставила ноги в таз с тёплой водой.       Утром перед свадьбой она была полна мыслей и надежд, желала лишь счастья, причём не только себе, но и всем гостям, которые решили разделить с ней и Чимином этот сладостный момент. Она мылась в такой же тёплой воде, что сейчас омывала ноги, и мечтала, чтобы именно в этот день всё прошло идеально. Жаль, что не случилось того самого «идеально», жаль, что случилось лишь странное похищение, переместившее её сюда. Захотелось плакать от бессилия и беспомощности, но вода слишком стремительно окрашивалась в красный и чёрный, потому приходилось действовать быстро. Юнги пару раз менял воду в тазу, пока ступни не стали такими же, какими были ещё утром: чистыми, правда, с редкими занозами и ранами на пятках, которые даже обмотать было нечем. Девушка лишь протёрла всё спиртом, который умудрился не истратиться за столько лет в военной аптечке, что пахла болезнями, голодом и смертью. Кожу щипало и жгло, но Хонджун выдержала это испытание и натянула на чистые ступни тапочки, которые ей дал Юнги.       — Вы очень тихая для человека, который оказался не по своей воле в аду и видит перед собой демона, — девушке пришлось зацепиться за локоть Юнги, чтобы пройти дальше по коридору. До сих пор оставался дискомфорт, когда она глядела на зеркала, но страх угасал с каждой секундой, проведённой рядом с Мином. С ним было почему-то спокойно, ему хотелось доверять, потому что он не пытался показать силу, власть и доминировать. Он наоборот, будто бы помогал со всем справиться и ввести в курс дела. — Неужели вы из «этих»?       — Из кого «из этих»? — непонятливо спросила Хонджун. Она лишь могла причислить себя к верующим людям, но ни к кому бы то ни было ещё. Не сектантка, не сатанистка, просто обычная девушка, прислушивающаяся к Библии всю свою жизнь. — Я немного не понимаю, о чём вы.       — Я про сатанистов. Они приходят сверху, нарушают наши правила и не удивляются, что кругом одним демоны, а вам… вам будто всё равно. Вы будто бы смирились со своим незавидным положением, потому что для людей этот мир полон опасностей и неизведанного.       Хонджун вдруг остановилась. Нет, всё это бред, всё это нереальность, всё это просто странное место, в которое её закинул демон, который похитил её со свадьбы. Всё же она не до конца отчаялась, чтобы самой себе подтвердить — да, она в аду, рядом с ней демон, который одним щелчком пальцев может не только зажечь пламя свечей и призвать аптечку, но и задушить её этим же щелчком, убить, рассыпать на атомы, чтобы больше никто не видел её тела, не слышал её голоса, не замечал искр в глазах.       — Может, и смирилась, но делать нечего — пришлось это сделать, — Хонджун вздохнула. — Не каждый день просыпаешься посреди бесконечной чёрной пустоши и понимаешь, что не знаешь, куда идти. Только вперёд, не запинаясь и не сворачивая со своего пути. Всё это время я усиленно молилась, чтобы прийти хоть куда-нибудь, хоть к какому-нибудь дому… и я обнаружила ваш.       — Он не только мой, — свет зажёгся у лестницы, и Хонджун понадеялась, что её не спустят с верхней ступени вниз, дабы убить, чтобы не мучилась. Но есть ли смерть в аду, или грешнику уготованы только безграничные страдания? — Здесь много кто живёт из наших. И все демоны. Есть прислуга — низшие демоны. Но надо будет подумать, куда определить вас. Вы не демон. Вы и не грешница. Откуда же вы взялись?       И Хонджун хотела рассказать свою историю: про сорванную свадьбу, которая долго назначалась, собиралась по кусочкам, но в итоге демон проник в церковь, осквернив дом божий, и забрал её с собой, только вот бросил, будто бы наигравшись, оставив девушку лежащей у дерева, которое отбрасывало тёмную вязкую тень. Только вот ей не дали ничего сказать. Послышались шаги, спускающиеся по лестнице, и совсем скоро на площадке, прямо перед Юнги и Хонджун, показался мужчина: бледный, высокий, в вечернем костюме. Но его глаза сразу не понравились девушке: тёмные, обволакивающие, как вся обстановка вокруг, и он хищно улыбнулся, склоняясь и заглядывая прямо в лицо напуганной девушки. Она ощутила силу, страшную силу, которая истекала через поры, которая плескалась в его глазах и грозилась разорвать девушку на части даже без щелчка пальцев, и захотелось резко спрятаться за Юнги, который хотя бы не внушал никаких опасений.       — Жертва чужой зависти, — его слова отдались змеиным шипением в ушах, и Хонджун ощутила настолько резкий дискомфорт, что потупила взгляд, разглядывая начищенные ботинки перед собой. — Да уж, тебя помотало сегодня с погодой. Как тебе наши кровавые дожди?       Хонджун, конечно, узнала этот голос, узнала его обладателя и эти глаза вместе с руками, которые подталкивали её к грехопадению. Узнала всё, что только можно, увидела всё, пытаясь отвести глаза на обстановку вокруг, но ни на чём взгляд не задерживался, будто бы назло, хотя посмотреть было на что: кружева, занавеси, и всё такое красно-чёрное, навевающее воспоминания о вампирах из прочитанных в подростковом возрасте книг и просмотренных тогда же фильмах. Только вот когда ровесницы влюблялись в симпатичных вампиров и дерзких оборотней, Хонджун жалела главных героинь, потому что в приключения они зачастую попадали не по своему желанию, а по указкам злых существ. Ну, или же, как говорила подруга, Суджи, «по собственной глупости», и на это Ким только улыбалась — нельзя говорить, что человек глуп, до конца не разобравшись в нём.       — Зависти? — Юнги опешил, посмотрев на Хонджун, а потом смерил нового демона в их кружке взглядом. Видимо, они дружили, но не настолько хорошо, чтобы разговаривать задушевно перед камином за чашечкой чая. — Интересно даже, кто позавидовал такой девушке. На ней нет твоего клейма, Чонгук. На ней вообще нет никакого клейма. Кто она?       — Ким Хонджун, которой я сорвал свадьбу, — Чонгук ухмыльнулся, его рука потянулась к Хонджун и достаточно грубо схватила её за подбородок, поднимая. На его взгляд и вкус, красивая девушка, покорная, интересная и своеобразная. Он чувствовал от неё аромат невинности, будоражащий всё внутри, ощущал её мягкую кожу под пальцами, и ему не терпелось узнать, какова же Ким Хонджун на самом деле, не со слов её брата, конечно же. Он не собирался раскрывать ей тайну, жертвой чьей зависти она стала, но в будущем догадается сама, не стоит ей давать хоть каких-то подсказок. — Пока пусть будет под твоей опекой. Мне больше некому её доверить.       — Опять оставляешь на меня свою игрушку? — недовольство прорывалось через ледяное спокойствие, и Хонджун испугалась — она единственная смертная здесь, а это значит, если случится поединок, он заденет её. — И как тебе только не стыдно.       — Ты слишком человечен, Юнги, — Чонгук прошёл мимо Хонджун, будто бы намеренно задевая её плечом, которое было острым и достаточно широким, — и эти качества надо выбивать из себя, потому что тебе совершенно не нужно быть или просто притворяться человеком, когда ты всесилен. Притворство — удел низших демонов. Позволь ей помыться и поесть. Выдели комнату рядом с нами.       — Почему вы такой? За что меня сюда сослали? — всё же разлепились непослушные губы, и Чонгук хмыкнул — однако попалась интересная девушка, не без изюминки, раз, постигнув строгое воспитание, всё ещё смела открывать рот. — И кто… кто настолько сильно меня ненавидит?..       — Всему своё время, Ким Хонджун, — произнёс Чонгук, и девушка ощутила на локтях стальную хватку — это Юнги обхватил её, чтобы та не дёрнулась в сторону другого демона, так как не знал, чего от неё ожидать. Но Хонджун стояла, просто дрожа и понимая, что ей до отвращения плохо и горько, тем более этот демон, Чонгук, был слишком самонадеян и слишком нервировал её. — Обо всём узнаешь, как только наступит нужный момент. Будь пока гостьей, — он специально выделил «пока», из-за чего кровь застыла в жилах, — потому что никто не знает, что будет даже завтра.       — Наша судьба предрешена, — возразила Хонджун.       — Только не у демонов, — улыбнулся Чонгук. — Мы бессмертны, моя дорогая, и наша судьба — дальняя дорога, которую никому не постичь, кроме нас самих. Ничего не предрешено, всё возможно поменять, изменить под себя, и никто ничего не скажет.       — Я вам не дорогая, — сказала девушка, и Юнги захлопнул ей рот — если скажет хоть ещё что-то, Чонгук взорвётся, даст волю агрессии и не посмотрит, что перед ним человек. Хотя, нет, он посмотрит, увидит, что это женщина, набросится, свершит пошлое насилие, а потом оставит её, изорванную и кровоточащую, плакать на кровати в окружении мягких перин. Он знал друга давно и прекрасно представлял, что он мог сделать, а что потом сделает с самим Мином — подумать страшно, потому что много раз уже оставлял закрытым в подвале за то, что старший больше не участвует в увеселениях. Юнги просто перестало это интересовать, ему перестало нравиться куда-то бежать, кого-то выслеживать, а потом разгребать последствия Дикой охоты — в прошлый такой раз им пришлось заставить американцев сбросить атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки.       — Для меня ты будешь и дешёвой, и дорогой, и той, которой я захочу тебя видеть, — Чонгук резко обернулся, и Хонджун поёжилась, пугаясь льдов в глазах, надеясь, что они не выльются за радужку и не разрубят её пополам. — Планы меняются, хён. Накорми её, вымой и пока помести в подвал. Пусть хорошенечко там полежит и подумает над собственным поведением.       — Будет сделано, — практически неслышно прошелестел голос Юнги, и Хонджун опустила плечи — незачем бороться, если из борьбы ничего не выйдет.       — И да, Хонджун, — Чонгук внезапно остановился на ступени, оборачиваясь и смотря прямо на девушку. В его глазах было всё: отвращение, жестокость, лёгкая жалость к незавидной судьба и какое-то странное, тёмное предвкушение, которое заставило кровь в жилах девушки застыть уже в который раз. В нём не было ничего светлого, в нём не было ничего хорошего. В нём лишь темнота и сырость холодного подвала, в котором обитают крысы. — Человеческому миру ты больше никогда не будешь принадлежать. Захочешь на поверхность — сначала замоли прощение у того человека, который столь отчаянно тебе завидует, но мы тебя к нему не пустим.       «А следовательно, здесь ты навсегда», — читалось в змеиных устах, а потом Чонгук растянул губы в улыбке, будто бы приободрив, но девушка судорожно забилась в руках Юнги. У кого вымолить это самое прощение? И вообще, каково это — возносить молитву, находясь при этом в аду?       Чонгук спустился по лестнице, держась за перила, а Хонджун ощутила, как впервые в крови забурлила всепоглощающая ярость, направленная на этого непонятного мужчину, который похитил её с собственной свадьбы, который теперь распоряжался, чтобы Юнги отправил её в подвал. Девушка не могла представить, что её ждало там, внизу, но ей отчаянно не хотелось вообще бывать в том месте — даже в подвал дома, в котором все эти годы жила, она никогда не спускалась, потому что боролась с детскими страхами и отвращением, что захватывал паутиной и не давал дышать. Джун помнила собственное детство, помнила, как старший брат, громко смеясь, толкал её в тот самый подвал, закрывал дверь, а потом отец так орал на сына, что тот был вынужден показать, где «спрятал» сестричку.       Хонджун помнила, как, сидя на холодном бетонном полу, поджимала к себе колени, чтобы согреться, помнила, как дрожала от страха, потому что увидела уже крысу, что заинтересованно вышла к ней. Девочка тогда завизжала — не услышал никто, а грызун, такой грязный, пропахший мокрой шерстью и мертвечиной, спрятался в норке, пища и предупреждая сородичей, что туда идти не надо, там человек, который совершенно не рад компании, а ещё у него нет ни кусочка съестного. Если на поверхности крысы страшные, мохнатые, с длинными зубами и лысыми хвостами, то какие они здесь, в аду? Такие же грязные? Такие же неприятные? Хонджун проще ночь провести рядом с телом в гробу, чем делить одно пространство, вязко сужающееся вокруг, с крысами, которые могли искусать и убить.       Юнги подогрел еду, пока Хонджун стояла под струями душа и пыталась сбросить с себя ощущение, что Чонгук стоит за её спиной и смотрит, наблюдает, пытается понять, что она сделает в следующую секунду. От этого становилось страшно, она попеременно прикладывала руки к груди и животу, а потом тронула будто бы пощипывающий затылок с находящейся там татуировкой. В аду не пусто, Шекспир, бесов полон целый мир. Неплохая идея для новой татуировки, если она когда-нибудь решится сделать ещё, если когда-нибудь попадёт снова в свой мир, на землю, где всё такое родное и знакомое. Жаль, что Хонджун не знала, что делать дальше, и решила пока не искушать судьбу, покоряясь.       — Удивительно, что он так с тобой спокойно говорил, — Хонджун подняла голову, оторвавшись от мяса и риса — не ожидала, что Юнги так быстро перейдёт на неформальную речь, — я про Чонгука. Он не церемонится со случайными людьми, которых утащил сюда. Он просто должен был бросить тебя в пустоши, но ты нашла путь сюда, в тот дом, где он живёт. Это походит на чудо.       — Это просто стремление выжить, — сказала девушка, — я люблю жизнь и хочу жить. И я очень сильно хочу на землю, к своему жениху, чтобы мы сыграли свадьбу и… у нас всё было замечательно. Я не хочу, чтобы он думал, что я не люблю его.       — Любовь прекрасна, только, к сожалению, нихуя не спасает, когда дело касается ада, — Юнги вздохнул и выпил то, что было в кружке. — Доедай. Раз отдан приказ, что ты должна быть в подвале, значит, посидишь там пару часиков.       — Почему ты такой спокойный? — прошептала Хонджун, тоже переходя на неформальную речь. Почему-то с этим демоном ей было спокойно и комфортно, он не заставлял бояться и не вёл себя как скот, который только-только понял, что перед ним девушка, беззащитная, которой никто не поможет. — Будто бы… будто бы к вам так часто попадают люди.       — Бывало раньше, — Юнги отставил от себя кружку. — И все сначала смиряются. Потом начинают кричать. Потом снова наступает смирение. Но Чонгук прав — тебе надо вымолить прощение, но этого никак не сделать, потому что путь наверх тебе закрыт. Пока тот, кто проклял, сам тебя не простит, ты будешь находиться здесь. Не стареть, оставаться такой же, как в день прибытия, но… как только ступишь на родную землю, все годы, проведённые тут, изменят лицо и тело. Мне, возможно, жаль, но я не могу испытывать тех эмоций, которые называют человеческими. Я не отношусь к тебе с сожалением. Ты просто очередная, которой не повезло переступить какому-то человеку дорогу.       — Только в твоих речах сожаление моей судьбе, — девушка отставила от себя миску, насытившись. Она не съела и половины — пропал аппетит, с одной стороны, с другой — она привыкла есть мало. Только, кажется, придётся поменять свои привычки, потому что неизвестно, сколько она ещё здесь просидит, неизвестно, через какое время ей выдастся возможность поесть, а голод будет резать живот и заставлять содрогаться каждый раз, как только кто-то скажет хоть слово о еде.       Юнги провёл Хонджун к неприметной дверце под лестницей, открыл её ключом, что висел на шее, и дал волю девушке спуститься в темноту. Она пошла вниз, содрогаясь от стылого ужаса, а как только ступни коснулись пола, погрязнув в чём-то липком и едком, дверь захлопнулась. Кругом воцарилась тьма. А Хонджун поняла, что этот подвал намного ужаснее того, что располагался в отчем доме — этот подвал был живым существом, которое стискивало стенки вокруг.