Глава 11

      Кажется, Чонгук впервые за всю вечность испугался. Он вернул себе первоначальный вид, отряхнул руки и посмотрел на Хонджун, скромно перед ним стоящую. Она больше ничего не говорила, будто не хотела, чтобы хоть ещё один звук срывался с её губ. Вместо этого она решила уйти. Просто развернулась, не глядя на демона, и неровной походкой направилась к лестнице.       После преодоления каждого страха наступает принятие. И Хонджун приняла то, что не смогла бы сделать до этого — приняла жестокость со смирением и попросила лишь передать привет старшему брату. Почему она такая всепрощающая? Почему она такая добрая? Разве дни, проведённые в аду, не должны ожесточить душу, не должны её покалечить? Слишком много вопросов и ни одного ответа ни на один.       Сон разума рождает чудовищ.       А если эти чудовища наяву, не является ли окружающая реальность сном?       Хонджун поднялась по лестнице полубоком, припадая к перилам. Пережитый стресс не задавился даже адреналином, текущем по венам в постоянном режиме, ей тяжело даже ползти по ступеням, хотя, казалось бы, нет в этом ничего сложного. На выдохе девушка всё же оказалась рядом с дверью в комнату, которую открывает внутрь, а потом устало к ней приваливается, закрыв. Нет ничего сложного в том, чтобы сойти с ума на чуть-чуть, когда видишь огромные крылья, залитые чёрной бездной зрачки и тотальный холод по коже. И она, кажется, тоже сошла с ума, раз допустила мысль, что Чонгук в своём истинном демоническом обличье… привлекательный. Было в нём что-то тревожное и вместе с тем притягательное, хотелось потрогать его крылья, ощутить, как они обнимают, как обнимает сам Чонгук.       Снова. Как тогда, когда он буквально вынул её из бури в дом, толкнул так, что на секунду воздух закончился в лёгких. Он так о ней заботится — это точно. Нет ничего болезненнее ласки и любви демона, который действительно на секунду задумался о том, что может потерять свою красивую и послушную игрушку. Хонджун улыбнулась, а потом сползла на пол, утыкаясь лбом в колени. На выдохе подумала, допустила мысль, что даже неплохо, что Тэхён порадовал её подарочками из дома детства, пускай в большинстве своём для неё самой ценности никакой не имели. Только кружка напоминала о предательстве, о том, что не всегда братская любовь — это хорошо, не всегда это по-настоящему, но это всегда с болью и отрицанием.       Может, Нам Джун и не испытывал к ней зависть тогда, когда они были маленькими. Может, только к подростковому возрасту понял, что ему сложно удержать внимание родителей на себе. Сложно конкурировать с маленькой девочкой, которую выстрадали в беременность, возлюбили в родах и продолжали любить и гладить по голове, охраняя, как редкий цветок. Сложно конкурировать, видя любовь к ближнему, но не к себе, а к кому-то постороннему, который не воспринимается членом семьи. Может, Нам Джуну стоило перерасти, может, стоило просто отпустить все обиды прямо на свадьбе, на которую был приглашён, и понять, что нелюбимая младшая сестрёнка уходит в чужую семью и в родной дом больше не вернётся?       Нам Джун мог быть хорошим, просто он был самую малость «странным» в детстве, и сейчас, в тотальном одиночестве, с непониманием и неуверенность в собственном будущем, Хонджун напряжённо думала, вспоминала, что же с ним было не так. А кажется, с братом всё было не так — он обнимал Лин А, обнимал девушек до этого, но посматривал на Чимина как на врага народа, как на того, кто не достоин даже внимания его сестрёнки. До этого Хонджун не придавала значения взглядам, сейчас же, анализируя, понимала, в чём дело.       Нам Джун ей завидовал: у неё были стабильные отношения, лёгкие, словно пёрышко, она выходит замуж, а в обозримом будущем появятся дети, обязательно девочка и мальчик, и чтобы они дружили, воспитывались Чимином в том числе тоже. В её идеалистическом семейном будущем всё хорошо: муж ласков до конца, хорошо зарабатывает, а также они все вместе по вечерам смотрят за вкусным ужином, приготовленным Хонджун, вечерние программы, обязательно развлекательные, чтобы смеяться до колик в животе. Сына бы Хонджун назвала Хонмином, будто специально соединяя первый слог её имени и последний слог имени супруга; а девочку бы назвали Ынче, потому что это имя нравилось и Чимину, и её самой. Даже не зная, каковы они в постели, даже не зная, каким кошмаром обернётся день их свадьбы, они планировали будущее. Счастливое будущее. И казалось бы, родственники не могут разрушить то, что одобряли всем своим видом, но, в случае Нам Джуна, не сердцем и душой. Но они разрушили.       — Я знаю, о чём ты думаешь.       Прямо перед Хонджун на корточки опустился Тэхён. Он неуловимо изменился: сменил причёску, из-за которой заострились скулы, а взгляд стал ещё пронзительнее. Просто выбритые виски, а он преобразился до неузнаваемости. И в этом изменённом облике, правда, ничего особо не поменялось — Тэхён как был добрым демоном с глазами, в которых таится и кипит печаль, таковым и остался, только немного себя украсил. Он и был красивым. Сейчас он просто лишь подчеркнул свою красоту.       — И о чём же? — Хонджун устало подняла голову и посмотрела таким же уставшим взглядом на мужчину. Он провёл по её плечам пальцами, слегка притянул к себе, и Хонджун подалась к нему, потянувшись для объятий. Кажется, в этот момент она больше всего хотела быть обнятой, понятой. — Даже я сама не понимаю, что же думаю, о чём думаю, какая грязь у меня скрыта внутри.       — Даже твоя грязь прекрасна, — прошептал Тэхён прямо её в макушку и напряжённо уставился на дверь. Прямо за ней, скрытый от Хонджун лишь перегородкой из дерева, стоял Чонгук. Тэхён остро, слишком уж явно чувствовал его эмоции, слишком понимал, о чём тот думает и сожалеет, и потому стало как-то не по себе. От старшего демона исходила ярость: ничем не прикрытая, даже вуалью равнодушия, она прожигала, плавила, и Тэхён постарался спрятать в объятиях самое ценное, что было в этой комнате: Хонджун. — Но будь осторожна. Иногда то, о чём ты мыслишь, исполняется. Тем более здесь.       — О чём ты?       Тэхён отошёл от девушки на шаг — Чонгук по ту сторону двери перестал плавить взглядом дверь, остановился, постарался успокоиться, но ревность жгла изнутри всё равно. И почему Хонджун так спокойно реагировала на прикосновения Тэхёна? Назвать её шлюхой язык не поворачивался, потому что она, вопреки всему, не испытывала никаких романтических чувств к самому младшему из находящихся в доме. Она просто знала, что её поддержат. Она просто знала, что Тэхён из тех мужчин, что ни за что не повысит голос. Она просто знала, что он её не обидит. Только если чуть-чуть — и всё равно же извинится, станет ходить за ней хвостом и добьётся прощения.       Хонджун же не каменная, а Тэхён сам по себе не настолько плохой. В нём больше от человека, чем от демона, который вероломно пытается развратить душу. Его даже можно назвать хорошим, хотя как такового света в нём маловато.       — О том, чтобы ты освободила свой разум, подумала о чём-то хорошем, иначе может произойти нечто плохое, — Тэхён засунул руки в карманы и оглянулся. На секунду показалось, что по стене что-то поползло, переплетаясь с досками, но демон быстро смахнул с себя наваждение. Ему не грозит сойти здесь с ума, потому что сущность дома равна его сущности, дом с ним играет, но не сможет выиграть, как в случае с Хонджун, что зябко обхватывает плечи и оглядывается. — Я не обладаю даром предвидения, могу только сказать, что кое-кто, — Тэхён посмотрел на дверь, но за ней не обнаружил тёмной, тяжёлой энергии Чонгука, — очень не любит, когда рядом с тобой кто-то посторонний находится. И я тоже отношусь к этим посторонним.       — Ты про Чонгука? — сердце на секунду замерло, девушка обернулась, но позади ничего и никого не обнаружила. — Значит, он…       Но, повернувшись обратно, Тэхёна Хонджун не обнаружила. Она не вздрогнула, ни единый мускул не дёрнулся, наоборот, она поняла, почему демон ушёл как можно скорее — не хотел перетряхивать грязное бельё Чонгука. Не хотел ворошить чувства самой Хонджун, что стояла, так и не пошевелившись, посередине комнаты. В тишине, говорят, проще сосредоточиться, но на самом деле — нет, всё то же самое, кругом одно и то же, те же стены, те же чувства, те же мысли, не дающие покоя. И зачем Тэхён приходил? Только взбередил свежие, и так сочащиеся кровью раны, заставил задуматься о том, о чём не следовало.       Хонджун покачала головой. Если надо думать о хорошем, то стоит задуматься о родителях, о Чимине, в конце концов помолиться, встав на колени в углу. Так и произошло: утыкаясь в доски лбом, Хонджун сложила руки перед собой и зажмурилась. Она молила Чимина прийти к ней хотя бы во сне, ласково погладить по голове, выслушать её мольбы, выслушать её страхи и сожаления. Но они не пересекутся — только Чонгук знал, что несчастный жених оказался на пороге Чистилища, а значит, он не сможет никак взаимодействовать с бывшей невестой. Он ни о чём не думает, не соображает, его душу до сих пор взвешивают и не могут принять решения, куда бы его отправить — в Рай, на перерождение или в Ад, к бывшей невесте, чтобы он так же, как и она, скитался по пустыне.       Хонджун казалось, что пусть он будет в аду, рядом, защитит, если понадобится, но пусть только не перерождается в какого-нибудь другого человека. Конечно, девушка допускала мысль о том, что он даже в Аду не уживётся или же станет совсем другим. Она же изменилась под влиянием Чонгука, под влиянием обстоятельств. Тогда и Чимин тоже изменится: он не был изнеженным мальчиком, он просто воспитывался в строгой религиозной среде и потому был тихим, но при этом подмечающим малейшие детали, скромным, но в то же время сильным. Это и понравилось Хонджун в первую очередь в нём — осознание собственной защищённости, которое сохранялось до того момента, как она подошла к алтарю.       Теперь же у неё не было даже чувства безопасности.       — Не стоит молиться в стенах, в которых тебя не услышат, — шепнул на ухо Чонгук, но даже этот шёпот не заставил вздрогнуть. Святая молитва защищает не хуже видения жениха перед алтарём в свадебном наряде. — Не стоит молиться, когда у тебя на коже метка ада, — пальцы, ледяные, словно ветер, прошлись по коже. — Не стоит говорить святых слов рядом с демоном, который этой святости не боится.       — А что ты хочешь, чтобы я делала? — устало спросила девушка. Она до сих пор сидела на коленях, до сих пор смотрела в стену и не понимала, почему Чонгук делает это. Почему он возникает, когда ему заблагорассудится, почему делает всё, чтобы она не оставалась одна? — Я не хочу молиться тебе, чтобы не тешить твоё самолюбие.       — А мне и не надо. Не надо в принципе молиться, если не знаешь, какие слова нужно сказать.       И об этом говорит демон? Если он встанет рядом и станет молиться, показывая пример, Хонджун окончательно потеряет веру, окончательно поймёт, что ничего хорошего и светлого на самом деле нет, всё придумано специально, чтобы люди, глупые люди думали, что могут держать всё под контролем. Надежда умирает последней вместе с оборванной надеждой на нечто хорошее, и Чонгук не опустился на колени, не показал, как надо, как правильно, не посмел покуситься на святое, на то, что близко Хонджун. Он только осквернил с подачи брата её семью и опорочил честь.       — Но для каждого такие слова — свои, они не могут быть общими, — девушка ушла в себя, опустилась на ягодицы и поняла, что не может нормально думать. Рядом с Чонгуком все мысли схлопываются, хочется лишь отводить глаза и не смотреть так пристально. Хонджун научилась не пялиться, с самого детства умеет это, потому что вера не позволяет смотреть дольше, чем следует. — И почему вообще об этом говоришь со мной именно ты? Ты — демон, слуга тьмы, ты не подчиняешься Богу. Так почему?..       — Потому что порой не твой Бог на пусть истинный наставляет, а плохие привычки, отвратительная компания и такие же люди, пустые и ничего не значащие, — кажется, он специально сказал «люди», чтобы Хонджун вздрогнула и обернулась. Она так и стояла на коленях — он выпрямился, возвышаясь над девушкой, и не было в его образе ничего, что так или иначе потрясало воображение. Просто… мужчина. Обычный, до дрожи в пальцах обычный мужчина, только с более бледным лицом и с более тёмным взглядом. — А потом вы все вместе ищете Бога, не зная, что он скрыт, как и Дьявол, в деталях.       — И что мы ещё не можем осознать? — горечь осела на языке девушки, но она чувствовала острую необходимость говорить, острую необходимость дотянуться до Чонгука. Пускай Хонджун не собиралась подниматься, вставать на ноги, отряхивать колени от налипшей грязи, она смотрела на него, словно раба, снизу вверх, задирая голову так, что начало ломить шею. — Насколько мы глупы, Чонгук? Расскажи.       «Расскажи, чтобы я поняла, сколько в тебе литров высокомерия перемешано вместе с презрением к племени человеческому».       Кажется, Чонгук всё это почувствовал, опустился прямо перед девушкой на колени и склонил голову к плечу, не понимая, что не так. Хонджун — человек, ей и не должно быть ни за кого обидно, только лишь за себя любимую. Он чувствовал, что она была из тех, кто себя любит, но вполне обычно, без перегиба в сторону раболепия в сторону себя любимой. Не любила бы — не отставила своё мнение, не стала бы шевелиться, а тут воскресла, словно птица феникс, из пепла, и стала ещё более лакомым кусочком.       — А ты далеко не такая, какой была на первых порах, — произнёс задумчиво демон. — Ты далеко не такая, какой я привык тебя воспринимать. Тем интереснее, не думаешь, Ким Хонджун?       А у Хонджун в голове только одно: «Скройся, скройся, скройся» подчёркнуто, курсивом, зачёркнуто, всеми цветами радуги и с оттенками ужаса. Это не посыл Чонгуку уйти как можно скорее, это посыл самой себе: укройся от взора, стань невидимой, но не смотри в глаза, которые сначала затащили в ад, а теперь тут и закроют навсегда. Не смотри на губы, ведь их сила может запечатать навсегда в стене, что за спиной. Но всё же демон потянулся к ней, прикрыл глаза и слегка коснулся губ Хонджун, что внутри затрепетала. С каждым разом в Чонгуке открывались новые грани, новые страницы так и не начатой никем рукописи. И даже его губы в этот раз были другими: горячими, сухими, с лёгкими ранками и совсем уж горьким привкусом пепла.       — Ты задыхаешься, — произнёс демон так, словно констатировал факт. А ведь Хонджун действительно задыхалась, задыхалась от эмоций, хотя губы были приоткрыты, а кислород поступал в лёгкие. Всё с Чонгуком было слишком: слишком без кислорода, слишком с ужасом и слишком с пониманием, что она далеко не убежит даже по собственной воле. — А почему?       — Не хватает воздуха, — Хонджун схватилась за грудь, признаваясь честно в своей слабости.       — Нет, это просто потому, что внутренние демоны, которых ты пытаешься побороть, стараются вылезти из тебя. Им тесно в тебе. Выпусти их.       В какой момент Хонджун перестала быть рабой Божьей и стала рабой Дьявольской? В какой момент кротость Евы ушла, уступив место безрассудству Лилит, которая не постеснялась спуститься из Райского сада в самый удалённый уголок Ада? Хонджун улыбнулась, когда Чонгук прикоснулся к ней самой, прикоснулся к груди, слегка вздымающейся, и пришлось даже на секунду закрыть глаза, практически от наслаждения зажмуриться и только потом оттолкнуться от него. Пусть не трогает тогда, когда хочет, ведь она не позволяет.       — Я не позволю тебе диктовать мне, что делать, — сказала Хонджун, храбро взглянув в глаза Чонгука. Ни один мускул не шевельнулся на его лице, ни одно движение не выдало нервов или злости за неповиновение. Девушка некоторое время смотрела на него, не смея даже выдохнуть, а потом поняла: она может дерзить ему сколько угодно, пока Чонгук в хорошем настроении.       Она может им управлять, пока он позволяет.       — Но ты же знаешь, что если ты что-то сделаешь — и это что-то мне понравится, то ты будешь вознаграждена. К богу взывать не стоит, потому что он и так тебя не услышит, а ко мне — можно, потому что я приду по первому же зову, по первому же твоему дыханию в сторону желания, которое могу исполнить только я, — Чонгук говорил это уже в губы, соблазнял, нашёптывал практически со всех сторон в уши, готовые выслушивать каждый его стон, каждое его слово. — Ну же, Хонджун. Я знаю, что ты хочешь сделать. Я чувствую это.       — И что же я хочу сделать? — Хонджун ощутила на губах дыхание Чонгука, его желание, и улыбнулась вновь — настолько очевидно возжелать смертную не мог никто. Она могла насквозь пронзить демона отказом, могла заставить его распороть себе брюхо, убить Нам Джуна, но…       Ей было интересно.       Из праведницы она превратилась в хищницу. Из хищницы — в добытчицу. И ей было просто интересно, насколько далеко могли зайти такие отношения. Она чувствовала, что Чонгук к ней относится совсем по-другому, она чувствовала интерес в свою сторону. Она желала напиться этими эмоциями, схватить Чонгука, пригвоздить к месту и спросить:       «И как долго мы будем ходить вокруг да около?»       А Чонгук мог бегать вокруг бесконечно долго — это у него впереди целая вечность, а не у девушки, которая хочет свободы. Но она же свободна, может передвигаться куда хочет, может уйти когда вздумается, только не выживет, не переживёт смерчей и силы других демонов, даже если они почувствуют, что Хонджун убежала, считай, от их отца-основателя.       — Ты хочешь… меня, — это не был вопросительный тон, это констатация факта, слегка-слегка политая, словно сиропом, игрой в хорошего парня. Конечно, Чонгук лукавил, но какой демон без лукавства, и Хонджун приняла правила игры.       Хочет так хочет — только кивнула, и то слегка, словно чтобы не раскрывать секрет раньше времени. Интересом Хонджун преисполнилась тогда, когда Чонгук показался перед ней в истинном обличье, когда увидел, что она не боится. Их взаимный интерес не обусловлен любовной тягой.       Но почему-то Чонгук обхватил шею Хонджун рукой, сжав так, чтобы она могла дышать, и поцеловал. Не просто прижался губами в целомудренном поцелуе, а растерзал губы так, что потекла кровь, которую демон с удовольствием проглотил. Чонгук обхватил девушку за талию, помогая ей подняться, и прижал к себе максимально крепко, так, словно боялся потерять, а она боялась шевельнуться, потому что боялась заслужить злость, боялась удара.       Но Чонгук её не ударит. Честно — он больше никогда её не ударит.       Демон подхватил девушку под бёдра, упирая её спиной в стену, а руки Хонджун оплели шею Чонгука так, словно она хочет его задушить. Но разгорающийся внутри пожар не давал перейти к действиям, которые могут не только человека убить, но и существо, которое видело зарождение Земли. Видело, как люди учились разжигать огонь, как раскалывались на страны, как войной шли друг на друга, как умирали и молились то Богу, то Сатане.       И он увидел, как у Хонджун сломалась вера, ведь действительно: её не слышали. Её слышал только Чонгук. Каждую её мысль, каждый её вздох, каждое её желание. Она старалась хоть как-то хранить верность Чимину, но не могла противиться магнетизму. Словно на неё наложили проклятие, заставили обхватить руками тело демона, заставили не сопротивляться. Чонгуку было приятно, потому что он знал — просто усилил волю девушки, просто дал ей немного мысленного топлива в свою сторону.       — Тебе хорошо?       «Мне отвратительно», — а сама продолжила целовать губы, не знавшие никогда любви. Потому что даже Хонджун его не любит. Лишь боится, потому что знает — Чонгук может ударить. Пускай он и пообещал себе, что ни за что и никогда, но демонам свойственно забывать собственные обещания и всё, связанное с честью. Чонгук может быть бесконечном честен с самим собой, но с Хонджун лишь наполовину.       Девушка почувствовала, как под спиной прогнулись пружины, как простыня смялась под ногами, как Чонгук поцеловал её шею и выдохнул, ненадолго приводя в себя. Но Хонджун было тяжело удержаться от стона: она прикрыла глаза, чуть приоткрыла рот и ощутила, как на эти движения и звуки среагировал демон. Его руки прошлись по рёбрам, пересчитали их от одного до двенадцати, затем притянули к себе сильнее, ближе, так, что переплелись ноги и пальцы. Они не единый организм, но стараются к этому прийти, Чонгук имеет желание лишь портить всё на своём пути, а не созидать, а Хонджун… она может созидать.       Она же женщина.       И её сердце сейчас в лапах хищника, слегка неподатливое, слегка тревожное, но при этом чуткое, бьющееся, до сих пор живое. У него были попытки заглушиться, уйти в небытие, но хозяйка его слишком сильна. Слишком много энергии в этом маленьком комочке, который просто хочет… свободы.       — Не надо, — прошептала девушка, когда Чонгук зарылся носом куда-то в мягкий живот, выдохнул, а Хонджун закинула голову, закусила губу и уставилась в потолок. — Не надо быть нежным со мной, потому что я знаю, какой ты на самом деле.       — А разве плохо быть таким? — зубы сомкнулись на коже, живот сократился, и Хонджун несильно, но ощутимо ударила демона по плечу. — Понимаю тебя. Понимаю твои чувства. Но ты должна быть покорна.       — Почему я кому-то должна? — Хонджун стиснула зубы, а рука автоматически потянулась к шее и висящей на ней цепочке. Крест порезал внутреннюю сторону пальца, но кровь не выступила — отошёл лишь верхний слой кожи. — Почему я не могу распоряжаться собственной свободой?       — За свободой наступает ответственность — то, чего люди не любят, — Чонгук лёг рядом, положил ладонь на плечо девушки, и она посмотрела на него с ненавистью, нелюбовью, но при этом что-то было в глазах такое, что даже саму Хонджун заставило засомневаться в собственных мыслях. Слишком уж она стала непредсказуема. Даже по отношению к самой себе. — Я тебе ограничиваю свободу, но при этом забираю ответственность на себя? Я думаю, это взаимовыгодное сотрудничество, не находишь?       — Не нахожу, — но сама для объятий и ласки к демону потянулась.       Всяко существо любви ищет. Всяко существо ласку ищет. Глаза Хонджун зажмурились, и она вдохнула аромат, что окружал Чонгука со всех сторон: пепел, кровь, жар и вместе с тем — лёд, обжигающе холодное столкнулось с обжигающе горячим, и даже внутреннее пламя, которое поселилось в девушке, не могло перебить перепада. Хонджун закусила губу до крови, плотнее прижалась к демону и закрыла глаза.       Может, она и не в безопасности, может, ей и плохо рядом с Чонгуком, но сейчас его объятия парадоксально успокаивали. Не как объятия Тэхёна, который больше воспринимался как несчастный влюблённый мальчишка, запутавшийся, но старающийся для девушки. А как покровитель. Он действительно таковым и является — покровителем, потому и отгоняет всех и каждого, потому и бдит за ней, потому и находится рядом, мысли слышит и касается так, как даже бывший жених не касался.       Он ведь теперь имеет на это полное право.       — Я всё равно боюсь тебя, — прошептала Хонджун, измученная переживаниями. Внутри у неё ничего не осталось — лишь выжженное поле, лишь сочувствие к самой себе и попытка закрыть глаза на то, что она обнимается с демоном, который затащил её в ад.       Это всё равно что обниматься с врагом, что уже наставил остриё ножа прямо между лопатками. Хуже только обняться со старшим братом, который и не ждёт её на поверхности.       — Может, тебе и стоит бояться, — проговорил Чонгук прямо в макушку девушки, сгибаясь и закрывая глаза. Ему хотелось спать рядом с ней, делить постель, прижиматься всем телом и дышать её ароматом. — А может, и не стоит? В любом случае, ты сама должна решить, какие чувства испытывать ко мне.       А у Хонджун мыслей-то особо и нет, только ужас.       Она знала, что такое любовь: родительская, от мужчины к женщине, знала, какова любовь в книгах и в жизни, и не смешивала никогда понятия. Только один раз позволила себе усомниться, и этот один раз — сейчас, в объятиях Чонгука, смотря в его бездонно-чёрные глаза, надеясь на спасение и в то же время на то, что её не спасут. Потому что спасать не от кого и не за чем.       Чимин не появится здесь. Тэхён не станет сызнова пытаться её спасти. Юнги отступит в тень и покачает головой на любую просьбу. А Чонгуку нет никакой выгоды в её исчезновении из царства теней.       Ему, наоборот, очень нравится с ней играть.       Хонджун так и заснула в объятиях демона, которого раньше молила к себе не прикасаться. Теперь же внутри кольца его рук спокойно, тепло и безопасно, пускай и самую малость страшно. Она ведь человеческая душа, человеческая девушка. Она просто ищет тепла. И нет ничего плохого в том, что прижалась к тому, кто её не сможет должным образом согреть.       Когда Хонджун раскрыла глаза, Чонгука уже рядом не было, только чуть примятая часть постели выдавала, что кто-то всё-таки лежал совсем-совсем близко, на расстоянии выдоха. На подушке лежало чёрное, словно обсидиан, перо, кожа до сих пор хранила остатки прикосновений, и девушка, простонав, зарылась лицом в простыню. Внутри странным цветком распускалась боль — вроде бы та, которую можно победить, которую можно подавить, но вроде и не хотелось бороться лишний раз, потому что не за чем.       Хонджун вышла из своей комнаты подавленная и мятая, как тогда, когда нашла на пороге подарки от Тэхёна. В этот раз за дверью лежали вязаный заяц с бровками-домиками, семейный фотоальбом и одеяло. Девушка опустилась на колени, попытавшись взять всё в свои руки, но ощутила накатившую слабость, глаза закрылись — и она упала прямо на одеяло, вдыхая запах дома.       Мама всегда стирала вещи с кондиционером с запахом вишни и магнолии. Это сочетание нравилось всей семье: папа только эти бутылки и заказывал, Нам Джун только их и советовал своим девушкам, а мама учила Хонджун, как правильно стирать бельё. Говорила, что не проще сдать бельё в прачечную, намного лучше всё сделать самим, чем доверять этот ритуал бездушной машине. Бельё, что стирала мама, всегда было свежим, белым, пахло прекрасно и долго сохраняло тот самый аромат вишни. Вот и от одеяла пахло так же — свеже, сладко, вишнёво, и девушка не смогла оторвать лицо от ткани.       Это дом. Это мама. Это нечто родное и трепетное. Никогда больше она не почувствует всего того, что чувствует сейчас, потому что мать умерла, а сама Хонджун не выберется из ада.       Сейчас она была как никогда благодарна Тэхёну.       Только спустя несколько минут удалось подняться на ноги и затащить всё в комнату, сев на кровать и разложив перед собой вещи. Заяц сразу отправился на подушку осматривать помещение глазами-бусинками, а фотоальбом скрылся под одеялом, потому что Хонджун, кажется, пока была не готова смотреть на свои детские снимки. И смысл сидеть над вещами и оплакивать далёкое детство, далёкую любовь и маму, которую слезами не вернёшь?       Мёртвые живут на земле, пока о них помнят — так говорит сердце. И Хонджун, утирая глаза, думала только об одном: «Где же они живут, такие недоступные?» Где-то рядом, наверно. Где-то в уголке между третьим и четвёртым ребром, которые считал Чонгук то ли сегодня, то ли вчера прямо на этой кровати.       — Всё будет хорошо, мама, — шепнула Хонджун и прижала руку к груди. Гулко билось сердце, словно птица. — Я обещаю, что выберусь и накажу оппу. Ведь именно он виноват в том, что разрушил наше счастье.       Тэхён, стоя за дверью комнаты Хонджун, всё это слышал. Слышал — и у самого сердце рвалось на кусочки из-за услышанного.       — Ты ей не помощник, — сказал Юнги, выходя из темноты. Он сам только что вернулся с земли — наблюдал за Нам Джуном, его жизнью, и мог сказать, что ничего так и не изменилось. Этот человек до сих пор не собирался даже думать вставать на путь истинный, пускай и искренне скорбел по матери.       — Тогда никто ей не помощник, — ответил Тэхён. — Я хочу, чтобы она хоть чему-то радовалась в этой жизни. Может, воспоминания хоть чуть ей помогут.       — Ты уверен, что не калечишь её этим? — Тэхён вздрогнул. — Ей и так несладко из-за Чонгука. Её и так вечно одолевают сомнения. Она и так думает, как бы всё это поскорее закончилось, а ты всё приходишь, приходишь и приходишь. Может, стоит наконец точно оставить попытки?       — Может быть, — на выдохе произнёс Тэхён.       Но даже Юнги знал — его сына ничего не остановит. Тэхён тоже знал — его ничто не остановит. Потому только продолжил качать головой, а в конце улыбнулся отцу.       — Благослови Господь это дитя, чтобы оно не сильно мучилось, — проговорил Тэхён, а Юнги вздрогнул. — Я не могу её защитить от чувств, которые она уже испытывает. Я не могу её защитить от страстей, которые её окружают. Я не могу облегчить её судьбу. Я могу только быть наблюдающим. Прошу не за себя, а за Ким Хонджун, ту девушку, что натерпелась слишком много.       — Ты в курсе, где ты это говоришь и кому? — у Юнги пересохло горло, и он откашлялся.       — В курсе, — сказал Тэхён и усмехнулся. — Только, к сожалению, даже такая мольба не будет услышана, пускай она и самая искренняя.