Глава 12

      — Она видит во мне кого-то другого, не меня самого, — внезапно сказал Чонгук, щурясь в свете лампочки, единственной на всю кухню. Остальные он разбил. Сам. Не гордится, конечно, этим, но не смог удержать вырывающуюся ярость на самого себя. Хонджун, может, ему и доверяла, может, и хотела его, но не целиком. Не всей душой. Не всеми частями тела, а так, просто, будто только потому, что Тэхён ей наскучил, а с сердцем Чонгука поиграть можно. Да, этот орган у него чёрен, как сама тьма, не испытывает того, что должны испытывать все остальные люди, что населяют Землю. Бессмертие в обмен на чувства? Звучит как выгодная сделка, потому что чувствовать можно лишь один раз в жизни.       А потом, если не ответят взаимностью, демон умирает.       — Ты её пугаешь, — сказал Юнги, ставя перед другом-хозяином чашку с чаем. Они полюбили этот напиток примерно сто лет назад, и пускай он не приносил радости, тепла и насыщения, в нотках они не чувствовали заявленных ароматов и вкусов, потому что не были тонкими впечатлительными натурами. Чай как чай — вкусный, конечно, но не настолько, чтобы его боготворить. — И манишь одновременно. Я не знаю, почему такое порой случается.       — Может, потому что я ей напоминаю кого-то? — Чонгук растянул губы в улыбке и глянул на дно чашки. Чаинки складывались на нём в замысловатые узоры. — Как думаешь, какова вероятность, что я найду свою смерть, если чаинки выстроятся определённым образом, когда я допью напиток?       — Ты же знаешь, что не умрёшь.       — А вдруг?       У каждого демона рано или поздно наступает кризис, когда ничего не хочется, кроме как познать искусство смерти. У Чонгука это началось в тот момент, когда он сопровождал Христофора Колумба при испанской королеве. Ему быстро наскучила роль юнги, но даже пробившись дальше, он понял, что не в карьерном успехе для него счастье. Потом он старался погружаться во все опасные затеи разом, что его находили, но ничто не приносило удовольствия, кроме ощущения, что его прямо сейчас порвут на кусочки, что его постараются сожрать, поглотить. Он давно думал о том, что будет, если его по-настоящему убьют, много об этом думал, так, будто в этом и есть его счастье.       Но также он думал о том, что будет с Преисподней, если один из её отцов-основателей погибнет. Может, мир исчезнет. Может, исчезнет зло. А может, ничего и не изменится, потому что в мире и так много всего случается, и не факт, что одна тростинка переломит хребет слону.       Чай всё же оказался выпит целиком, и Чонгук повертел кружку, всматриваясь в чёрные чаинки. За окном вновь барабанил красный дождь, капли крови засыхали на стекле, переплетались в кружева, но Юнги всё равно приоткрыл форточку, чтобы полюбоваться на пейзаж. В этот момент Чонгук посмотрел на чаинки под определённым углом, они и показали ему скалы, черноту и разлетевшиеся перья. Что было до этого — неизвестно, когда — неведомо, что случится потом — только глухая чёрная смерть. Чонгук всеми костями чувствовал, что это будет скоро. Чувствовал и желал даже намного сильнее, чем тела Ким Хонджун.       — Ну что ж, я думаю, что на этом мы можем разойтись, — спокойный голос Юнги прорезал пространство. Он взглянул на друга немного с сожалением, немного с покровительством, а потом расслабился. Это же Чонгук. Он зациклен, словно пластинка, на одном, а потом внезапно ставит проигрыватель на паузу и достаёт с полки следующую. — Не делай ничего поспешного, о чём будешь сожалеть, хорошо?       — Твой сын на поверхности? — не слушая друга, спросил Чонгук. Ему самому тоже хотелось исчезнуть на некоторое время, прогуляться, но он не слышал зова людей, никто не хотел сделок — им было нечего предложить. Юнги кивнул на вопрос, не сразу сосредоточившись. Он привык к переменчивому настроению друга, пускай и не знал, как в иной раз реагировать на это. — Попроси его притащить что-нибудь Хонджун. Но что-нибудь… чтобы это ей не напоминало о доме. Она обжигается о то одеяло, а к фотоальбому не прикасается, потому что там есть Нам Джун и её мама — два человека, одного из которых она ненавидит, а другую она любит больше всего на свете. Пусть купит что-нибудь.       — Купит? — Юнги вздрогнул — не каждый день такие просьбы сходят с уст друга.       — Да. Именно купит. Деньги у него есть, их достаточно. Но мне обязательно надо, чтобы Хонджун потом была… довольна.       — То ты не любишь её, потому что она не видит в тебе Чимина, — услышав это имя, Чонгук дёрнулся, будто от удара молнии, — не ври себе, я знаю, о чём говорю, то ты любишь и хочешь её баловать. Определись. Самому станет легче. Ей уж тем более.       — А если легче не станет? — Чонгук склонил голову набок и слегка дёрнул в руках кружку, рассыпая чайное видение. Юнги не должен знать, что скрыто на дне. — А если она так и будет?..       — Предстань перед ней в облике Чимина, — просто сказал Юнги. — Покажи, какой он мог быть, и тогда поймёшь, что она будет делать.       — Забавно, я тоже об этом думал, — Чонгук откинулся на спинку стула. Если у него самого и у друга схожи мысли, значит, стоит воплотить задуманное в реальность. — Что ж… тогда ничего не говори Тэхёну, кроме того, что мне нужны обычные земные вещи. Посмотрим, захочет ли Хонджун опорочить честь своего жениха.       — Какой ты всё-таки, Чонгук, забавный, — Юнги улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего весёлого. — Я ему всё скажу. Но не о нашем плане. Ты его знаешь — он может всё рассказать Хонджун. А тебе не нужны проблемы, пускай она далеко не уйдёт.       — Это точно.       Тэхён в это время прогуливался по улочкам Сеула бесцельно, бессвязно думая о том, что ему необходимо вернуться домой. Но дома тошно. Дома отвратительно. Ему не хотелось возвращаться в место, пропитанное страхом Хонджун, её удушьем и издевательствами над ней же самой. Чонгук её не пытал, и пальцем не касался в последнее время, но было нечто зловещее в его тёмном взгляде, в его сжатых зубах, в его руках, что теребили края портьер. Он изменился, как и Тэхён, никогда до этого не понимавший, что такое земная женщина примерно его возраста — всё же он попал в ад слишком рано.       Его зазывали в чайные, в бары, но Тэхён проходил мимо, даже когда ему вслед кричали нечто агрессивное и совсем уж нехорошее. Тэхён понимал, что эти люди просто пытаются заработать, их жизнь — краткий миг в его, и даже не стоит думать о том, что они заслужили быть рабами демонов. Они заслужили намного более лучшей жизни, чем есть сейчас, заслужили отсутствия боли, войны и смертей, заслужили отсутствие зла в жизни. Но если общество будет добрым со всех сторон, не нарушится ли всемирное равновесие?       Нам Джун возник прямо перед Тэхёном как будто из ниоткуда. Он шёл, опустив глаза в землю, и почти не заметил отголосок демона, только когда поднял лицо, заметил неожиданного спутника. На улице было прохладно — кажется, уже осень, наступил сентябрь, но Нам Джун потерялся в календарях, датах, числах, всё слилось для него в единой карусели разных цветов. Даже пёстрые листья, не спешащие плавно слетать с веток, не говорили ему о золоте природы, не говорили о времени, когда у него и у матери дни рождения. О матери, кажется, даже слишком многое напоминало, не столько природа, сколько окружающие люди. Он видел счастливых детей, братьев, сыновей, в конце концов наблюдал за влюблёнными парочками, которые прижимались друг к другу тёплыми локтями и краснели. И ему хотелось так же: быть счастливым сыном, в жизни которого не было премерзкой младшей сестры, примерным семьянином в будущем.       Но зависть его губит до сих пор. Тэхён видел, как чёрные язвы покрывали ту тьму, что осталась от души Нам Джуна. Раз — и пиявка присосалась к сердцу, надулась до размеров воздушного шара, на котором можно улететь, ухватившись за край нитки, два — и она вгрызлась в рёбра, в кость, заставив мужчину содрогнуться. И не холодно ли ему без души? Бездушных людей видно сразу, ведь они дрожат даже в самой тёплой одежде, даже рядом с обогревателем. И Нам Джун тоже дрожал, проходя мимо Тэхёна и чувствуя, что от его кожи исходит пламя.       — Я ничего не просил, — его губы задрожали, он поднял глаза на демона, что непоколебимо стоял, не понимая, что происходит. Почему это Нам Джун к нему обратился, если не должен? — Я ничего не делал. Пожалуйста, пусть ваша братия от меня отстанет. Я заплатил свою цену.       «Но не раскаялся».       Нам Джуну жаль лишь себя — ему проще смотреть, как умирают охваченные болезнью дети, чем на жалкую царапину, что оставил на нём игривый котёнок. Он лелеял эту ранку, шептал на неё, но сам не мог даже краем глаза посмотреть на то, как плохо ближнему. Про Хонджун он давно забыл, как о страшном сне, после которого мать ночь напролёт сидит рядом с детской кроваткой и укачивает, о матери старался не вспоминать, потому что каждая мысль о ней болезненно врезалась в черепушку, а с отцом порвал все связи. Про Чимина он тем более не думал — не за чем, тем более если они так и не породнились, то зачем помнить о чужом человеке?       Все искры человеческого давно погасли.       — Я и не приставал к тебе, — Тэхён устало привалился к стене. Весь мыслительный процесс у него занял долю секунды, а Нам Джун уже расклеился, как младшеклассник, которого уличили в налепливании жвачки на стенку школьного туалета. — Я шёл по своему обычному маршруту и пребывал в мыслях. А ты всё нарушил.       — Как так получается — мы нарушители покоя друг друга? — Нам Джун достал пачку сигарет. Красные «Marlboro», а у самого в мыслях, что это то, что курят элиты. Закурил, подцепив огонёк из железной зажигалки, и закрыл глаза. — Да, получается, что так.       — И ты ведь ни капли не сожалеешь ни о чём, — проговорил на выдохе Тэхён. Нам Джун замер с поднесённой к губам сигаретой. — Не сожалеешь о смерти матери в первую очередь. Это отвратительно. Ты же знаешь, что тебя покарают свыше?       — Мне никто не указ, как и тебе, — Нам Джун всё же затянулся, а потом покачал головой. Для таких разговоров нужно нечто покрепче обычной сигареты. Нужно что-то, что заставит мозг перестроиться моментально, стать мягче, аморфнее. Сигареты перестали помогать справляться со стрессом, когда ему исполнилось шестнадцать. Алкоголь надоел, когда ему было двадцать два. Сейчас ему почти тридцать — и ему надоело жить. — Все мы существа свободные. Все мы стараемся только для себя любимых.       — Разве ты не любил свою мать?       Нам Джун вздрогнул, чуть ли не выронив из рук сигарету. Он не стал ничего говорить, но по его лицу Тэхёну всё стало ясно. Грустная улыбка появилась на губах — да уж, насколько надо быть ужасным человеком, чтобы так сильно ненавидеть существо, с которым прожил всю жизнь под одной крышей? Тэхён понимал людей, не настолько хорошо, как многие демоны, более ста лет скрывающиеся в толпах и наблюдающие за всем, что происходит, но всё же лучше, чем даже отец, который возжелал женщину, а потом страдал, как только им пришлось разъединиться.       — Не думаю, что я хотел быть рождённым, — всё-таки произнёс Нам Джун, — потому что тогда зачем я старался всё время сделать так, чтобы меня угробили?       Чонгук широким взмахом руки раздвинул ткани миров, смешивая границы в неприглядное месиво из неупокоенных душ, ужаса и тлена. Дул ветер то ли изнутри дыры, то ли снаружи, честно говоря, он уже ничего не понимал, только слепо действовал, подчиняясь мыслям, что не давали покоя. Древнее существо, видевшее зарождение огромной планеты, на которой есть жизнь, не смогло покорить себе одну-единственную человеческую девушку, которая отвернулась в тот самый момент, когда Чонгук думал, что скоро она падёт.       Но пал только демон.       Уж не была ли Хонджун подобна Лилит? Чонгук имел с ней дело один раз, больше не желал, потому что не хотел вновь оказываться в пепелище, по уши в грязи, ужасе. Он не человек, чтобы это испытывать. Он — демон, только почему-то все женщины, к которым он когда-либо испытывал интерес, каждый раз эмоционально втаптывали его в землю и погружали в ад.       Но сейчас интерес к человеческой девушке намного выше, чем к кому бы то ни было. Хонджун выводит его из равновесия, он тоже её выводит за рамки понятия общественной морали, заставляет быть сильнее и становиться всё сложнее, чем она была до него. Она ведь уже хамит старшим, уже спала с ним вне брака, желала его так, что подкашиваются ноги, а ему только оставалось себя сдерживать, потому что сопротивляться как таковым проявлениям её внимания сложно.       Среди душ, что до сих пор в Чистилище спят, дожидаясь суда над собой, ему надо найти особенную. Особенную, потому что она связана с Хонджун — ему следовало найти Пака Чимина, который не думал, что раз его тело зарыто на глубине почти в два метра, то его душу тем более не потревожат. Чонгук знал Закон, знал, что если похитит душу из Чистилища до суда, то человек как единица, как душа, никогда не переродится, прервётся цепочка Вечности. Он хотел просто посмотреть, как отреагирует на своего жениха Хонджун, и этот интерес, это любопытство обернулись трагедией: Чонгук схватил душу в руку — настолько она была маленькой, — и прислонил к своей груди.       Яркий свет поглотил демона, Чистилище выпихнуло из себя, как посторонний предмет, выдохнуло огненным жаром, запечатывая прореху в пространстве, и Чонгук взглянул на зеркало. С другой стороны на него смотрел Чимин: немного испуганный, как в день свадьбы, настороженный, с пухлыми чувственными губами и растрёпанными волосами. Именно в таком виде, лишь сменив одежду на более приземлённую, Чонгук и вышел на поиски Хонджун.       Она сидела перед входом в подвал. Вспоминала, как там, по ступеням вниз, сидела будто совсем недавно, как тряслась от страха, как лодыжки, саднящие до сих пор, покусывали Страхи. Помнила, как испугалась сильнее осознания, что она мертва для мира сверху, для мира людей, и упёрла подбородок в колени. Она услышала шаги ещё до того, как поняла, что они направляются к ней, обернулась и наткнулась взглядом на Чимина.       Чимина. Жениха. Возлюбленного. Наречённого. Человека, которого любила и ради которого готова была пожертвовать всем, чем только можно, лишь бы он был счастлив. Они на редкость похожие люди, будто душами связанные: не делали ничего предосудительного, будто выросли не в том столетии, не в то время, когда скромность и невинность в почёте. Сердце Хонджун зашлось в безудержном стуке, она резко подскочила на ноги, не смея даже выдохнуть, только закрыла рот ладонью и издала всхлип.       В начале было не слово, а слёзы, потому что без слёз не придумаешь ни языка, ни эмоций, ни ограничений.       — Чимин… — и Хонджун бросилась на мужчину, что обнял её, словно драгоценное сокровище, привычно зарылся носом в волосы и слегка надавил на талию, как тогда, когда они стояли накануне около квартиры, в которой девушка жила с родителями, и шептали, что завтра встретятся уже как муж и жена.       Только встретились, так и не венчанные, так и не замужние, в аду, где Хонджун плакала до разрыва сердца, а Чонгук руками Чимина, нежными, любимыми девушкой, гладил её по спине, плечам, голове. Воспоминания человека накатывали на демона волной: вот его детство, счастливое, полное ласки родителей, уважения к ним, любви. Вот подростковое время, когда он впервые обжёгся, влюбившись не в ту, и решил, что посвятит жизнь любви к Богу, но если Бог женщина, то имя её — Ким Хонджун. Именно в её сердце, в её доброту он и влюбился, зная, что она никогда не предаст, никогда не изменит и будет с ним даже больше вечности.       И с каждым таким прикосновением к душе, будто душе ребёнка, столь же нежной и непорочной, Чонгук понимал, почему между собой и Чимином Хонджун в любом случае выберет Чимина. Он человек, он не концентрированное зло, что лелеялось в колыбели вечности, воспитывалось космосом и учило людей лишь плохому, тому, что порицается. Чону не хватало хоть капельки света. Но если будет этот свет, то он рискует стать человеком.       — Как ты тут оказался? — Хонджун прикоснулась тёплыми губами к его щеке, гладко выбритой, и Чонгук ощутил, как всё, что она чувствует, влилось в тело, в душу. Это сам Чимин, ещё не до конца исчезнувший, потянулся к её внутреннему свету, к её любви, настоящей, искренней, и на миг натолкнулся на глухой барьер — это Чонгук не дал ему пробраться, показаться на поверхности, сказать: «Я тут, значит, я существую». Демон подавил всплеск энергии, шепнув чётко человеку: «Я тут главный, а значит, ты не существуешь». — Нет, давай лучше я сама угадаю. Ты очнулся посреди пустыни, у деревьев, и пошёл просто туда, куда глаза глядят, а потом нашёл этот дом. Ты не выглядишь морально убитым, как я в первый день, значит, ты уже некоторое время здесь… оппа, почему ты молчишь?..       — Я молчу, потому что не могу подобрать слов, как же сильно люблю тебя.       Хонджун потянулась к лицу Чимина губами, обласкала тёплые щёки, одарила вниманием широкий лоб, а потом плавно поцеловала губы, хранящие следы её поцелуев, далёких будто бы. Её уста за всё время несколько раз прокляли, заклеймили, убили, а Чимин каким был, таким и остался, лишь стал более мягким в чертах лица, в глазах скользило больше тепла, чем раньше, он казался слишком влюблённым, чем всегда, и Хонджун поняла сквозь пелену слёз, как же соскучилась. Его не хватало здесь, его не хватает в сердце, его не хватает в реальности.       — За что же и тебя убили, Чимин? — Хонджун прижалась прямо к его небьющемуся сердцу, провела пальцами по локтям, а потом руки свела за его спиной. — За что же и с тобой Нам Джун был так жесток? Почему он не дал хотя бы тебе шанс на счастье, а лишил нас обоих будущего?       Чонгук, сжав челюсти, понимал, что любви у Хонджун больше к оболочке, которую он взял поносить, чем к сути. Ведь если бы она чувствовала его демоническую суть, то не стала бы так исступлённо тянуться за поцелуем, закрывать глаза, когда он гладил её, а потом льнуть, как будто он благословение для неё, а не наказание.       — За то, что мы были слишком счастливы.       Чонгук немногословен, потому что боится сказать лишнего, боится раньше срока обезличить себя, показать насквозь гнилое нутро. Пусть Хонджун тешит себя иллюзиями, пока он позволяет, пусть Хонджун будет счастлива на миг, потому что далее следуют лишь годы страданий, ужаса и насилия. Нет, Чонгук не жесток сам по себе — это просто натура просит немного придушить, немного ударить, немного заставить страдать.       Всего в нём понемногу — и капелька света даже в самом жестоком демоне тоже есть.       — Я старалась не выносить наше счастье, старалась держать всё при себе, но неужели Нам Джун слышал даже мысли, когда я их запирала за сотнями замков? — Хонджун почувствовала лёгкое прикосновение губ сначала к виску, потом к щеке, потом к шее, а следом — к плечу. Сладко, маняще, немного против сути Чимина, но затем расслабилась. Они оба в аду, причём она достаточно давно, а он пускай и недавно, но пропитался атмосферой так же, как и она. Запутавшиеся, заблудшие овечки, которым при жизни не хватило нежности, не хватило любви. Они не трогали друг друга почти, почти не наслаждались друг другом, но теперь у них целая вечность, если Чонгук не испортит момент, не придёт тогда, когда она не хочет.       — Не мог он не прочитать любви в твоих глазах, — Чимин перехватил бывшую невесту за руку и повёл куда-то вперёд, к лестнице. — Но я читал её, как самую лучшую книгу, знал, как стихотворение из воскресной школы, наизусть. И люблю тебя точно так же, как и тогда. Ничто не изменит моей любви.       Чимин слишком много сказал о любви сейчас — будто, думается Хонджун, навёрстывает то, что не произошло в реальности. Прижал к себе за талию, снова прислонил лицо к волосам, поцеловал мимолётом в макушку, а потом перехватил за руку. У Хонджун внутри море разлилось при виде широкой спины Чимина чуть впереди от себя, грудь затопило чувство любви и безопасности. И ведь появилась крохотная иллюзия, что у них что-то получится в загробном мире, потому что они по-настоящему друг для друга созданы. Она прислонилась губами к его плечу, вдыхая знакомый мужской аромат терпкой ёлки и слегка-слегка амбры, кожи. Это его духи, те, что он любил, или же это игра воображения?       Или же всё это — сплошной обман, когда демоны, с кем она живёт, принимают обличье человека?       Пусть таким обманом занимается Тэхён — ему Хонджун простит все невыплаканные слёзы, всю тоску по Чимину, о котором она чрезвычайно мало думала всё это время, и сказать больше нечего — он затащил её в комнату, тёплую, с зажжённым камином, с тёплым одеялом на кровати, с бокалами, полными вина. И тут почувствовалась первая фальшь, первая ложь, на которую Хонджун постаралась закрыть глаза. Чимин не любил алкоголь, проходил спешным шагом мимо соответствующих магазинов и полок, даже для готовки не брал, как изредка брала мама Хонджун. Татуировку на шее стало нещадно печь, когда Чимин сел на кровать практически по-хозяйски, расставив широко колени, а девушка встала промеж них, положив хрупкие руки на его плечи. Тут же и вторая фальшь — так Чимин никогда не делал, все его фантазии были невинными, воздушными, не такими, как сейчас.       Его взгляд сейчас без зазрения совести исследовал любимые изгибы, а потом руки потянули на себя, и Хонджун оказалась сидящей на коленях Чимина. Он прислонил к её губам бокал с вином, легко, но при этом настойчиво, заставил слегка выпить, сжимая припухлое бедро. Мягкость, покорность Хонджун открылась именно сейчас, как и шея с просвечивающими через кожу жилами, и Чонгук сглотнул практически голодную слюну — ему хотелось впиться зубами в шею, прокусить её, а потом зализывать раны. А Хонджун покорно выпила половину бокала.       Кровь Иисуса выпита, осталось его тело. Но ни закуски, ничего нет, а Чимин увлёк за собой девушку на кровать, прямо на тёмное и скользкое постельное бельё, привлекая к себе, закидывая одну ногу себе на тело и поглаживая кожу, покрывающуюся мурашками. Он позволил себе один поцелуй прямо меж ключиц и ощутил запах влечения, что исходил от девушки. Она желала Чимина до дрожи.       Чимина или же Чонгука, что пробрался ему под кожу и стал с ним и его воспоминаниями единым целым?       — Я хочу тебя, — проговорил Чимин те слова, которые никогда даже в мыслях смелых не проскальзывали, а Хонджун подалась к нему, прикрыв глаза и раскрываясь. Это её согласие, это её «я тоже».       Хонджун целовала Чимина так, как не целовалась с Чонгуком, притягивала его к себе, словно пытаясь утопить в собственном море, названном в честь их пары, выплывала на поверхность только для того, чтобы получить поцелуй в шею или расстегнуть одну из пуговиц на рубашке Чимина. Это будто действительно та самая одежда, в которую он был одет на свадьбе — Хонджун уже плохо помнила, но знала, что, когда желаешь человека, вся одежда кажется бесконечной.       Чимин вжал Хонджун в постель. Или Чонгук. Демон сам запутался, кто он, знал только, что его затапливает любовь, его затапливают чувства, он просто сорвал одежду с девушки, осыпая поцелуями-бриллиантами всё её тело. Он спустился к груди, облизал соски с ареолами, провёл губами по животу и поймал дрожь, когда Хонджун стала сопротивляться.       — Не стоит, не стоит, — обнажённая и телом, и душой, уверенная, что перед ней собственный жених, а не наглый клон, она стеснялась, как впервые, и боялась испортить Чимина. — Я… я не могу, Чи…мин!       Он провёл языком по клитору, слегка распахивая её бёдра, закидывая их себе на плечи для удобства, и посмотрел на свою… девушку, пленницу? Игрушку? Даже слов нет, кто она, у Хонджун нет роли, она сейчас порабощена наслаждением, что голова закинута на подушки, а горло уже пересохло от стона, полного удовольствия. Вот, однако, как бывает, когда человек не по принуждению любит, а по-настоящему. И слёзы в глазах искренние, и каждый стон, каждая дрожь словно зарубка на сердце. К языку присоединились пальцы, массируя, гладя, расширяя, а Хонджун вцепилась пальцами в одеяло, завыв от наслаждения и удовольствия.       — Чимин, я не знала, что ты так умеешь, — и ведь ни в одном уголке сознания не всплыло, что такими же движениями мог одаривать и демон. Слёзы на глазах выглядели слишком притягательно, и Чонгук еле удержал себя. Прикрыл веки, выдохнул, а потом скользнул вверх, потянувшись к губам девушки.       Он был слишком возбуждён.       — Я умею разное, — прошептал он, а потом перехватил рукой оба запястья не сопротивляющейся девушки. Хонджун смотрела на своего жениха, словно страждущая, и улыбнулась, сильнее разводя колени, чтобы Чимин оказался между.       Не было ли это всё самообманом?       Хонджун простонала прямо в губы мужчины, когда он ввёл член внутрь неё. Они стали одним целым — в первый и последний раз, и Чонгук прислонился лицом к груди девушки, сразу беря комфортный для него самого темп — быстрый, обрывочный, чтобы Хонджун не задавала лишних вопросов, чтобы дышать не успевала, чтобы не могла осознать, что происходит. Она схватилась пальцами за одеяло вновь, а потом подняла руку, поглаживая волосы Чимина.       Как же она всего этого хотела — только Бог знал, только Бог её и слышал.       Они перевернулись — Хонджун оседлала бёдра Чимина, вводя в себя головку, слегка дразня, слегка играя, улыбнулась и на выдохе опустилась полностью, слегка внутри сжимаясь. Чимин уронил руки на её ягодицы, поглаживая, сжимая, направляя, а затем приподнялся и укусил всё же за ключицу.       Хонджун ахнула, а потом обхватила плечи Чимина руками, но предложила кое-где оставить следы. Чонгук следовал за её пальцами к припухшим соскам, к бьющейся на шее жилке, к губам, жаждущим поцелуев. Он двигался внутри девушки, что змеёй извивалась на его члене, и всё-таки демоническая сущность не смогла сдержаться, в отличие от Чонгука, который еле сдерживал себя, чтобы не кончить внутрь девушки.       Глаза налились чернотой и пустотой, вены покраснели и вздулись на лице, но Хонджун пока ничего не замечала — просунув руку между их телами, Чонгук ласкал её клитор, заставляя кончить, а она закинула голову назад, раскрыв пухлые губы. Она не видела, как личина Чимина стремительно сгорала, как и она сама от ласк, как под серой кожей проклёвывались черты Чонгука, который напряжённо продолжал двигаться, но не мог сдержаться.       Когда трансформация закончилась, Хонджун прострелил оргазм, и она с закрытыми глазами прижалась лбом к плечу, а потом слепо потянулась за поцелуем. И лишь в процессе поцелуя раскрыла глаза, увидев перед собой…       Чонгука.       — Что? — только и сорвалось с её губ, а Чонгук грубо вцепился в её бёдра, разбивая негу после оргазма, насаживая с новой и новой силой, изливаясь через пару секунд прямо в дрожащее тело, скованное страхом, неверием и предательством.       А потом Хонджун сползла с постели на пол, прикрываясь дрожащими руками, не веря глазам и ушам. Прямо перед ней на кровати действительно сидел Чонгук — обнажённый, слегка красный, напряжённый после секса, и выпивающий до дна стакан вина, который предназначался Чимину. Осознание накатило волной стыда, и Хонджун всхлипнула. Это ведь всё был обман, как же так получилось?       — За что ты так со мной? — лишь сорвалось с губ.       Не знакома демонам ни честь, ни совесть. Но все мысли пришлось при себе держать, пришлось рот на замок закрыть и не говорить больше ничего, потому что и так выплеснула всё, что можно — и ощущение предательства, и ощущение покинутости, и ненужность. Он даже не встал следом, не протянул руку, а казалось, Хонджун успокоилась, перестала Чонгука во всём винить, перестала бояться. Но он всё такой же непредсказуемый.       — Хотел посмотреть, что же с тобой не так, — сказал он, склонив голову набок. А потом легко протянул руки и посадил Хонджун себе на колени, целуя в мягкие не сопротивляющиеся губы. Она их вытерла тыльной стороной ладони — настолько неосознанный жест, что Чонгук горько улыбнулся. — И кого же ты больше любишь. Видимо, тебе нужна была только оболочка Чимина, а не сам Чимин.       — Не говори так, — девушку затрясло от ненависти, она стиснула кулаки и посмотрела на демона. — Не смей даже говорить о Чимине!       — Пожалуйста, — демон грубо спихнул девушку со своих коленей, и она ударилась о пол, что перестал казаться тёплым. И как только она повелась на этот морок, эту иллюзию? Стоило сразу раскусить план хитрого демона. — Не буду больше говорить о Чимине. Не будешь больше ты ничего знать о нём. Кроме одного.       Хонджун подняла глаза на Чонгука — испуганная, но при этом злая, решительная, но при этом боязливая, она ждала, когда ей скажут хоть что-то.       — Это был первый и последний раз, когда ты думаешь, что Чимин находится изнутри, потому что я похитил его душу из Чистилища и поглотил, — с каждым словом Хонджун чувствовала бурлящую внутри истерику и понимала, что следующие предложения обернётся концом для неё самой и её трепетной любви. — А это значит, что Чимин никогда не вернётся ни к тебе, ни к кому бы то ни было. Его души больше не существует. Он сам больше не существует. Убегай, Ким Хонджун, если сможешь. Убегай как можно дальше отсюда, если так хочешь.       Чонгук, одевшись, ушёл из комнаты с догорающим камином, а Хонджун так и осталась разбитой лежать на холодном полу, содрогаясь в рыданиях.