Глава 13

      — Ты полный идиот.       Юнги отвернулся от Чонгука, ставшего ему противным, и посмотрел в окно. Сгущались чёрные тучи, предвещая грозу, погода не улучшалась день ото дня — наоборот, чувствуя настроение обитателей этого мира, всё ухудшалась и ухудшалась, вскоре являя гром и молнии. Юнги не боялся гроз, ведь сотни раз стоял под ними в людском мире, даже ничем не прикрывшись. Если древнему существу не страшна смерть, то зачем думать, что какой-то дождик испортит ему жизнь? Нет, Юнги не боялся суровых для людей погодных условий, наоборот, знал, что они ничем не навредят. Другое дело — дождь в аду, в месте, где в один момент может произойти революция, священное убийство, изнасилование и казнь. Сейчас, вторя погоде, вторя так и не унывающей буре, на втором этаже выла Хонджун от осознания потери, ужаса и разбитого на осколки сердца. И все эти звуки смешивались в какофонию, которая не собиралась заглушаться — только хотела оглушить до потери слуха.       — Я знаю.       Будь у демона вредные привычки, он бы закурил — тотчас же, как друг назвал его недалёким. Сам понимал. Но ведь уязвленное эго сложно спустить на землю, сложно притвориться, что тебя не задела любовь к другому существу, когда казалось, что они достигли относительного взаимопонимания. Конечно же, с точки зрения демона. Как Хонджун плачет, они слышали прекрасно, ведь она не смогла успокоиться даже через час, они слышали и проклятия, и мольбы, и стоны — да чего только не было, всё прошило, словно иглы с тонкими нитями, всё убило, всё вылетело наружу, словно пули, а слова превратились в неконтролируемый поток водопада.       — И даже не извинишься? За свою гордость, за то, что поступил неправильно и лишил невинную душу надежды на перерождение? — Юнги мог быть наставником, если бы не стал демоном, он бы своих учеников по голове не гладил ласково, но был к ним добр, как отец. И сейчас с Чонгуком происходило нечто подобное: он чувствовал, что его не ругали, а только хотели направить на что-то более великое, тёплое и доброе.       Только в том и отличие Юнги от Чонгука, что он более человечный, а Чонгук и не может быть человечным вовсе — предпочитал не обращать внимания на слёзы, мольбы — это всё лишь возбуждало. Его тянуло к похоти, его тянуло к слезам девушки, но не в том смысле, к которому привыкли люди, а к другому, своему.       А Хонджун, лёжа обнажённой на холодном полу, думала о том, что же всё-таки предпочтительнее, что же всё-таки лучше: такое существование или же смерть. Думала — и слёзы текли по щекам, скатываясь на доски, покрывали собой всё пространство и затекали в уши, а она не могла перестать плакать. Как Алиса, она ждала, что дом наполнится солёной влагой, а сама она всплывёт к потолку, а самой потянется к полу, ляжет, свернувшись в клубочек, и так и помрёт.       Только не учла она, что в этом мире нет для неё смерти.       Не учла и того, что организм, истощённый тревогой, истощённый слезами, истощённый кошмарами реальности и нереальности, захочет заснуть — так Хонджун и потерялась в тревожном сне без сновидений, сжалась в один большой комок без одеяла и живительного тепла. Только холод её обнимал.       Ощущения лишь преследовали её, словно специально: как Чимин гладил её по волосам, когда ещё был жив, как он улыбался, как шептал на ухо, касаясь его слегка-слегка губами, как потом заправлял обратно тёмные пряди и хитро улыбался. Некуда было себя деть Хонджун от ласки, некуда было деваться от слёз в реальности, как проснулась и поняла, что он не рядом и никогда не станет. Девушка схватилась за живот, выдохнула тяжело, натужно, и её затошнило — кислый привкус прокатился по языку и подкатил к горлу со стороны живота. Она вроде смогла, прочистив горло, избавиться от этого ужасного чувства, но веки будто засыпало песком.       Осознание не накатывало волнами, как тошнота, а пришло с безысходностью и ужасом, что она теперь точно одна. Хонджун сжала руки в кулаки, сделала над собой усилие, приподнимаясь и хватая с кровати одеяло. Стало ненамного теплее, пускай камин давно погас, отдав весь жар, который накопился. Глаза Хонджун прикрылись, она чуть не замлела кошкой, но пришлось подняться и начать искать свою одежду, что была раскинута по всей комнате. Она оделась неторопливо, порой посматривая через плечо, лишь бы никто не увидел, а за окном бушевала недовольная стихия, что ей не позволили проглотить девушку без остатка, а Ким и хотелось не то что ветром стать — быть поглощённой. И желательно не злом, а именно стихией, которая сомкнёт прямо поперёк груди свою пасть.       Ей пора уже давно привыкнуть, что Чонгук всё сделает для того, чтобы указать своё место. Ей пора давно уже привыкнуть, что для него всё, что для неё родное, любимое и нежное, чуждое. Ему ничего не стоит разрушить всё, что Хонджун выстраивала годами, ему ничего стоит показать, как хрупка человеческая жизнь. Как хрупка сама Хонджун, ведь её поломало от одного только вида умершего жениха, который ни в коем случае не появился бы здесь по своей или чужой воле — никто не грешил на него, не называл грешником, не старался за руку утащить в грех сладострастия, в грех гордыни или иной, который не принято называть вслух.       Его за руку из святого Небытия твёрдой чёрной рукой вырвал демон, который и не собирался дарить никому вечность. Что ж, урок выучен на отлично и сдан в порядке зачёта. Никому не доверять — это раз. Никому не показывать своей слабости — это два.       Хонджун еле добрела до ванной комнаты, стирая плечи о несущие стены, скинула с себя одежду, которую могла и не надевать, а потом выдохнула, как только легла в ванну, заполняющуюся водой. Она прислонила руки к животу, прикрыла глаза и полностью отдалась водной стихии, чувствуя, как по коже проходят волны. Она ощутила себя скалой, омываемой водами необозримого океана, ощутила, как водоросли-волосы бьют по плечам, как пальцы схватились за гладкий камень. Хонджун подтянулась, приподнялась над водой, выключила кран и выдохнула. От кожи и воды шёл пар, девушка принялась тереть каждую пору, каждый изгиб, избавляя себя от прикосновений лжи, от ужаса, от поцелуев, которые не должны были никак ощущаться на теле.       Он отдала всю себя не тому. Хотела отдать Чимину, а даже он оказался ложным. Как и её любовь к брату. Как и все её представления о боге. Она соблюдала все правила, молилась, отмаливала себя и свою жизнь, но оказалось, что её всё это время не слышали, всё это время небеса молчали, потому что были немы, как рыбы. Всё это время бога рядом не было, потому что она согрешила.       По крайней мере, так считал почему-то Нам Джун, который ходил по земле и радовался жизни.       Хонджун потянулась за полотенцем, обернулась в него на выдохе и вышла в холод ванной. Спасибо, что хоть где-то в подземном мире можно было привести себя и мысли в порядок, пускай из зеркала на девушку смотрел самый настоящий монстр: огромные глаза тонули в красноте белков, опухшие губы требовали спокойствия, а заломанные наверх брови говорили лишь о непрекращающемся стрессе. И ничего не осталось давно от хорошей девушки, которая готова была на всё ради семьи. Сейчас бы свою шкуру спасти из этого дома, из объятий Чонгука.       — Ты в курсе, что связал вас навсегда? — Чонгук остановился посреди коридора. Он думал, что разговор с Юнги закончился, толком и не начавшись. Роль наставника отлично шла Юнги, он мог выломать с костями крылья, разбросать их по всей поверхности земного шара — и тогда совсем не найдёшь то, за чем бегал. Чонгук знал об этом не понаслышке — видел пару раз, когда он дрался с остальными демонами за территорию, влияние и, конечно же, женщин.       Пускай Похотью называли именно Чонгука, Юнги, имея имя, связанное с Гневом, любил женщин. Любил с ними проводить время, любил, когда они его обслуживали, потакали, а потом смеялись, говорили, поправляя смущённо платья, что лучше него у них никогда не было. Им было всё равно, что Юнги лишь отдалённо походил на человека в те годы, собирал себя из кусочков чего-то красивого и был словно мозаика: светлые волосы, тёмные глаза, бледная аристократическая кожа и при этом вид азиата. Это сейчас он понял, как надо выглядеть, принял новый облик, нравился даже самому себе, а женщинам тем более, потому и Хонджун ему доверилась.       — Знаю, — сказал Чонгук и склонил голову. — Тем и забавнее, не находишь?       — Не знаю, что ты здесь нашёл забавного, не понимаю тебя, но кажется, ты окончательно сошёл с ума, как только на горизонте показалась Хонджун. Ты же знаешь по моему примеру — нельзя настолько сильно привязываться к людям, — покачал головой Юнги и внезапно сделал шаг назад, как только Чонгук возник рядом, будто телепортировавшись. — Думаешь, ты можешь меня этим напугать?       — Не напугаю точно, — задумчиво произнёс Чонгук, — но предупрежу — ни слова больше. Иначе сам пожалеешь, что начал со мной разговаривать. Ты не духовник, не наставник, чтобы так рьяно пытаться вставить мозг мне в голову.       — Но ты хотя бы осознаёшь, что что-то не так, — Юнги прислонился плечом к стене и услышал краем уха, как отворилась дверь — это Хонджун вышла из ванной. — Иди к ней. Может, она в тебе не нуждается, но ты должен убедиться в этом сам. И должен показать, что в ней нуждаешься ты сам.       — Мне нельзя ей этого показывать.       — К сожалению, вы связаны. И виноват в этом ты сам.       Чонгук только цокнул языком. Он не испытывал сейчас ничего, кроме раздражения на друга, который подумал, что можно ему указывать. Нельзя — Чонгук не давал согласия, не хотел никого слышать. И только слышал, как, идя в комнату, Хонджун всхлипывала.       Несомненно, ей было больно, да настолько, что хотелось выйти за дверь и отдаться недовольной стихии. Она еле отговорила себя, повернув к комнате, вваливаясь в неё и падая лицом на подушку. Успокоение не настигло, не окутало одеялом, словно лоскутом, и даже холод в груди было не перебить. Хонджун окончательно поняла, что не убежит, не укроется. Если не Чонгук, то что-то другое её настигнет.       Она перевернулась на спину, всмотрелась в потолок и услышала краем уха, словно насмешку, треск пламени в камине. Перед ним, слегка согревая озябшие руки, сидел на корточках Тэхён. Он долгое время не поворачивался, только грелся, и только когда сама Хонджун пошевелилась, приподнимаясь на локте, полудемон обернулся, посмотрев на девушку глубокими тёмными глазами. Хонджун смогла только отвернуться, а потом, чувствуя себя незащищённой, уязвимой, проговорила:       — Чонгук, если это ты, пожалуйста, прекрати меня мучить. Если тебе это нравится — это прекрасно. Я не люблю это. Я хочу определённости…       — Не понимаю, о какой неопределённости ты говоришь, но перед тобой только я, Ким Тэхён, и никто больше, — сказал Тэхён и осторожно поднялся на ноги, хрустнув коленями. Ему показалось на секунду, что Хонджун дёрнулась, словно хотела скрыться от него, и остановился на расстоянии пары метров, не приближаясь. Именно это отличало его от Чонгука — чуткость, отсутствие напора, и Хонджун расслабила плечи, поняв, кто перед ней. Не опасность, не насилие, а Тэхён.       Тэхён, который готов был в её ногах валяться, а потом просто перестал боготворить девушку, что сейчас, словно потерянная, сидела на кровати, не зная, куда девать руки и ноги. Ей не хотелось, чтобы Тэхён её касался, чтобы он не принял ни грамма тьмы в себя, не стал подобен демону, которому всё равно на всех, кроме себя. Всё же для Хонджун тот, кто стоял рядом, был намного чище всего того ада, что её окружал.       — Значит, это точно ты, — на выдохе сказала девушка, а потом осторожно коснулась пальцами постели — указала, куда можно присесть, чтобы их руки и ноги никак не соприкоснулись. Кому-то из людей, чтобы успокоиться, необходимы объятия, тёплые поглаживания по плечам, поцелуи в макушку и ласковые слова. Хонджун же наказывала себя отсутствием прикосновений, потому что ей было проще себе сказать, что она грязная и недостойная всяческих контактов. — Наверно, всей своей небольшой семьёй смеётесь надо мной. Считаете, что я дура. Считаете, что забавно, что я готова возлечь с тем, за кого собиралась замуж?       Поняв, что не на того горячится, не тому высказывает, Хонджун резко замолчала. Тэхён смотрел на неё взглядом, который невозможно прочесть, невозможно угадать, но вроде как не осуждал, не смеялся, не старался показать даже жестом, что ему весело, что он действительно осуждает девушку, что он готов во всеуслышание обозвать её, назвать не такой, ущемить, унизить или вообще на кресте распять. Он — само спокойствие, бескрайнее море, в котором Хонджун плавала. Он не осудит, потому что его не осудят тоже никогда. Он лишь руки протянет, лишь приласкает.       Лишь он — оплот доверия в этом острове эмоционального ужаса.       — Я совсем не понимаю, о чём ты говоришь, если честно, — покачал головой Тэхён и еле усмехнулся. Он понятия не имел о том, что за его спиной обсуждали отец и Чонгук, ему это было неинтересно. Потому он в первый момент и не понял, почему Хонджун так встрепенулась, повысила голос, почему в её голосе было много тревоги и тоски. Теперь же понимает вроде бы. Но спросить, уточнить, чтобы не сделать лишний раз больно, побоялся. Ему больше нечего сказать, Хонджун тоже нечего сказать, если не хочет сызнова плакать и захлёбываться в истерике. — Ты можешь мне всё рассказать.       — Давай позже, — Хонджун обняла колени, притянула их к себе и прикрыла глаза. Такую съёжившуюся, сжатую, практически недышащую девушку Тэхён видел впервые, и ему хотелось хоть как-то облегчить её страдания. И почему-то он не смог даже пальцем к ней прикоснуться, потому что она не разрешала. Из щенячьей преданности невозможно выйти, невозможно поговорить по душам. И он просто поднялся на ноги, слегка заставляя доски под собой заскрипеть. — Побудь со мной.       — Как ты это представляешь? — прошептал Тэхён. — Ты не хочешь, чтобы я был рядом с тобой, потому что презираешь меня наравне со всеми. Но при этом просишь побыть рядом. Не эгоистка ли ты, Ким Хонджун? Ты в курсе, что это тоже грех? Или все смертные, которые чтили бога, вскоре приходят к тому, что эгоизм — это неплохое качество?       «Какая же ты жалкая», — слышалось в его словах.       У Хонджун заалели уши, прервалось дыхание, она отвернулась и решила затихнуть. Да, видимо, она дошла до того момента, когда ей проще пожалеть себя, чем признаться, что она в ком-то нуждается. Ей казалось, что здесь каждый сам за себя, каждому хочется спасти свою шкуру, каждому хочется укрыться тёплым одеялом, а не скрываться от бури, что стучит в окна.       — Я ухожу.       «Уходи», — и в голове больше ничего, белый шум, пустота и только крысы, убегающие с тонущего корабля.       Хонджун прислонила руки к животу, на выдохе зажмурилась. Она давно чувствовала в себе изменения, давно понимала, что с телом, с психикой что-то не то творится. Она женщина, она понимает. Только вот Чонгук никогда её не поймёт.       Мама рассказывала, что, когда она была беременна Хонджун, понимание, что у неё скоро будет ребёнок, пришло во сне. Она объясняла это так: «Я спала, бежала по полю, была счастлива, а на горизонте появился ребёнок. Прелестная девочка в розовом платье и с буйством волос на голове. Я предложила её причесать, и она послушно сидела подле меня, пока я расчёсывала её волосы. Как проснулась, забыла, что было. Через пять лет я тебе точно так же расчёсывала волосы, и ты тоже была одета в розовое платье. Именно в тот момент я поняла, что забыла, и поняла, что ты — мой дар Божий».       То, что сводит живот, что пропала менструация, что она стала сильно утомляться, указывало лишь на одно. И как бы Хонджун ни пряталась, как бы ни старалась от себя всех отгородить, одно оставалось неоспоримым: она беременна. Знала, что не получится никак прервать этот процесс, не получится откреститься, не получится скинуть плод, потому что не так воспитана. Была всегда уверена, что дети — это дар, потому что и для своей мамы была даром, и даже тот маленький человек, который развивается внутри неё, тоже дар. И одновременно с этим самое ужасное проклятие.       Чонгук был её первым, вторым, третьим. Никто больше к ней не прикасался, не смел, потому что знал, что получит от демона, который не брезгует ударить или же осадить словом. Не думала Хонджун, что забеременеет от него — они же разные виды, они же совсем не похожи, она человек. А он — потомок тех, кого бог изгнал из Рая. Но, хотя, они в чём-то да и похожи: Адама и Еву тоже из Рая изгнали. Но только на этом схожесть и заканчивается.       Это всё равно что она забеременеет, всего лишь сев на стул. Невозможно. Но, может, всё-таки нечто человеческое есть в демоне, что пугал её до сердечного приступа, что показывал привязанность, к которому привязалась теперь и она сама? И что же это за привязанность такая, что она то хочет его видеть, то не хочет?       И что же это за любовь с его стороны такая — делать настолько больно, что даже первые чувства и подростковые треволнения меркнут по сравнению с тем, с каким льдом в голосе с ней разговаривал Чонгук.       Через полчаса вновь удалось заснуть, пускай жажда и голод тиранили горло вместе с языком. Хотелось себя наказать настолько строго, насколько возможно, хотелось сделать себе плохо, не просто ущипнув, а целенаправленно удушив подушкой. Хонджун мучилась, постоянно ворочалась и сквозь шум, что рвал уши, слышала слова: «Будь сильной».       Сон резко изменился: она стояла в поле, среди травы, что поднималась ей до пояса, и оглядывалась, будто в поисках кого-то. Горький аромат полыни доносился откуда-то с востока, а привкус смолы так и раскрывался во рту. Казалось, она стояла на поляне у леса, но рядом не было ни одного крошечного деревца, только она, бескрайний горизонт зелёного полога и человек, стоящий чуть в отдалении. В этом человеке она узнала почему-то Чимина, который, как оказалось, потерял способность к перерождению.       — Чимин!       Он обернулся, улыбнулся так тепло, так нежно, что Хонджун сразу поняла — это её Чимин, её любовь, вся её жизнь и проклятие. Знать ему об этом было необязательно, он только ведал о бескрайней любви и доверии. Не странно, что он пришёл во сне. Странно, что он сделал это слишком поздно.       — Любовь моя, душа моя, — всё говорил он, будто не смея остановиться, целовал её руки, щёки — понимал, это последняя встреча. Сегодня его душа умерла, но отголоски памяти сохранились и воссоздались во сне любимой невесты, которая никогда не станет женой. Им обоим было грустно до невозможности, оба еле сдерживали себя, оба старались подбодриться. Но не получалось. — Я люблю тебя, Ким Хонджун, очень люблю.       «А я уже ни в чём не уверена», — но сухие губы шептали «люблю», прижимались к Чимину в ответ и искали спасения, которого не было. Умирать страшно. Жить страшно. Существовать в доме, полном демонов, страшно.       — Как мне избежать всего, что может случиться? — шепнула девушка своему избраннику, как они опустились в траву. Будто их кто-то мог во сне видеть — но нет, на самом деле, никого не было рядом, только палящее солнце и травы, издающие сладко-горький аромат.       — От судьбы не убежишь, а если и попытаешься — всё равно пройдёшь те же самые испытания, только позднее, — проговорил Чимин и прижался носом к плечу Хонджун. — Мы были испытанием друг для друга тоже. Наш брак, точнее, его попытка, — это испытание для вселенной. Мы всё равно друг к другу вернёмся, кто бы что ни говорил.       — Да, — Хонджун вытерла слезу, — мы вернёмся друг к другу.       Сейчас Чимин — просто воспоминание, маленький лучик света, но не настоящий мужчина. Сейчас, как только Хонджун почувствует, что готова проснуться, она очнётся, а затем пропадут и это поле, и сам ласково улыбающийся Чимин. Она старалась напитаться, словно прекрасным ароматом, всем, что сейчас происходит, но не могла даже самой себе гарантировать того, что они друг к другу вернутся. Может, если и её душу отбракуют, скажут, что она достойна только улечься в колыбели и заснуть вечным сном, они окажутся рядом, буквально в соседних кроватках, как дети в садиках во время тихого часа.       — Обещай, что если будет сын, то ты назовёшь его моим именем, — улыбнулся то ли призрак из воспоминаний, то ли сам Чимин, прислоняя ладошку к её пока ещё не набухшему от тяжести плода животу. — Пообещай, что будешь любить его и заботиться. Обещаешь ведь?       — Обещаю.       Странно, что Чимин так принял новость о беременности, о которой Хонджун не рассуждала даже вслух. Странно, что отнёсся к ней так, будто это само собой разумеющееся, будто так и надо. Кислота расползлась по языку и достигла гортани, протекая в желудок. Это потеря. Это любовь. Это пройдёт, стерпится, исчезнет. А ребёнок останется. Он будет Чимином.       Только её Чимином.       Сон померк, оставив после себя лишь тепло от поцелуев и понимание, что судьбе на Хонджун чихать. В голове осталось лишь воспоминание о Чимине, его призрачная любовь и такая же призрачная надежда, что всё наладится. Наверно. Может быть. Неточно, но скорее всего. Сон оставил девушку с ощущением, что надо родить — но на каком она сама сроке? Окончательно запутавшись в датах, даже не ставя мелом засечки и не перечёркивая их, Хонджун и не могла знать, какой сейчас день, сколько в сумме дней она провела в аду по воле своего брата.       Живот не успел вырасти, самочувствие ещё не ухудшилось, но уже начали возникать сомнения в себе и ощущение, что совсем скоро случится нечто, из-за которого жить не захочется.       Спасибо Тэхёну, у неё была обувь и одежда. Спасибо всем остальным, она знала, где искать выход, и как только открыла дверь, сразу повернула к лестнице. Она выйдет за порог. А там будь что будет, а там пусть хоть буря её утащит, хоть другие демоны.       В доме стояла тишина, даже под ногами не скрипели доски, крича, словно сигнализация, о том, что кто-то, кто должен сидеть на одном месте и не высовываться, покинул безопасное помещение. Видимо, никого не было здесь, все либо на улице, либо ушли на землю, чтобы там, словно урожай, собрать души грешников. А может, они занимаются чем-то другим: эти самые души и соблазняют на грех. Или какие такие дела могут быть у демонов? Хонджун не знала, да и, в принципе, знать не хотела.       По лестнице она спускалась, не слыша абсолютно ничего. Даже извечный дом не шёл, даже буря не завывала, словно зная, что прямо в её лапы идёт человек. Даже у самой Хонджун в голове, кроме мольбы о спасении, ничего не было. Может, бог в данном случае и есть пожирающая людей буря, а иначе как отсюда можно уйти? Она не заслужит прощения Нам Джуна, она не сможет прийти к нему во сне, как успевшая попрощаться с ней мама. Да и хочет ли? Сама она не сможет отсюда выбраться. Значит, нужна помощь.       Ковёр, разбухший от воды, чавкал под ногами, тряпичные кроссовки практически намокли, но это не беда. Главное — успеть выйти до того, как вернутся хозяева. Ей намного проще уйти незамеченной, чем страдать, зная, что вслед ей смотрели и никто не посмел остановить. Именно поэтому она схватилась за ручку двери на выдохе и толкнула её, наконец выходя на жар улицы и вдыхая её аромат всеми лёгкими. Ей не стало хорошо, словно Хонджун наконец избавилась от грязи и пыли. Ей стало хуже — потому что если буря её поглотит, она поглотит и ребёнка заодно.       И когда она успела полюбить существо, что расширяет её матку, сдвигает органы и может родиться, как настоящий демон, с рогами и крыльями, прямо в своего папочку?       А ведь может, и правду говорят, что чем отвратительнее существо, тем больше заботы о нём проявляет женщина. Хонджун никогда не представляла, как будет ухаживать за ребёнком. Так может, и не стоит даже думать об этом прямо сейчас?       Буря, вертя оранжевый песок в свете закатывающегося за горизонт солнца, будто почувствовала её, человек. Остановилась, присмотрелась и облизнулась — вкус человека, его души, его тела растаял в безгранично голодной утробе, полной таких же душ, не успевших убежать. Только она, Хонджун, и не будет убежать. Первый шаг она сделала — покинула пределы дома, переступила порог.       Второй шаг дался ощутимо тяжелее — её ступни будто приклеились к полу, не захотели отпускать, и даже поднявшийся ветер был не в силах оторвать её от земли, завертеть в торнадо и затем подарить такое нужное забвение. Хонджун закрыла глаза и на выдохе сделала ещё один шаг вперёд.       Песок прошёлся по её щекам, волосам, запутываясь и даря ожерелья, упрашивая таким образом сделать третий, последний шаг. Буря не чувствовала, что внутри Хонджун, человека, рос наполовину демон, которому не мешал песок, не мешала буря, и он воспротивился. Маленькое существо внутри живота толкнуло маму ногами от бури, от соблазна смерти, но третий шаг лишь наполовину был сделан, а песок взметнулся, преграждая человеческой женщине путь.       Наступила чернота — не спасительная, а тяжёлая, опустившаяся на плечи чёрным пиджаком. Завизжала буря так, что заложило уши, послышался гром, чей-то посторонний крик, а Хонджун упала коленями прямо на веранду, морщась, глотая тошноту и холод, что льдинкой образовался в горле. Только потом она почувствовала на локтях железную хватку, только потом ощутила, как её прижали к себе, как на выдохе обняли, как подбородок скользнул по лопаткам.       Её обнимал Чонгук, накрыв, словно палатка. А с бурей сразился Юнги, разрезав воронку из песка, что поглотила бы Хонджун, на две равные части. Песок осел на землю, измученную палящим солнцем, растворился, облака развеялись, а Юнги встряхнул клинком, который повидал много сражений. В его взгляде, направленном на Хонджун, не было осуждения, не было презрения — не было вообще ничего, к чему она привыкла. Там было лишь одно сплошное понимание.       «Хотела умереть? Я тебя понимаю. Бессмертные существа без души даже такую роскошь не могут себе позволить, а ты можешь хотя бы попытаться».       — Глупая, — прошептал Чонгук прямо в ухо Хонджун, и она ощутила, как на глаза начали наворачиваться слёзы. Не это она хотела услышать. Далеко не это. — Ты думала, что так просто уйдёшь? Ты же знаешь, что не получится?       — Она не знает, но чувствует, — проговорил Юнги, — потому что пока она беременна, она не сможет и шагу ступить без твоего ведома. А потом — как пойдёт. Моя женщина ко мне не настолько сильно привязалась, как и я к ней, как только Тэхён достиг того возраста, что может сам выбирать, с кем оставаться, он пошёл со мной. А твоя не понимает, что происходит.       «Они говорят обо мне так, будто меня тут нет».       — Я буду знать, где ты находишься, в любом случае, потому что я съел душу твоего возлюбленного, а также ты беременна, — Чонгук провёл пальцами по животу Хонджун, — от меня. Прими этот факт. И в следующий раз мы опять тебя спасём. Это не акт любви по отношению к тебе — это акт любви по отношению к ребёнку.       — Детей среди наших рождается очень мало, — проговорил Юнги, стирая песок с клинка. Он выглядел блестящим, будто о нём заботились намного больше, чем о чём-то другом. Словно реликвия. Словно это единственное оружие в доме, о котором действительно стоит позаботиться. — И тот, кого ты вынашиваешь, надежда, что демоны не вымрут как вид, что нас не заменит стихия.       — Мне-то что от этого? — спросила девушка, выныривая из объятий Чонгука и вставая на ноги. Она не чувствовала себя настолько сильной, как следовало. Она чувствовала себя слабой, потому что ей чётко сказали: «Мы о тебе позаботимся, а ты, главное, выноси ребёнка». Избавиться от плода никогда так не хотелось, как прямо сейчас. Даже в воображении, когда она думала мельком, что станет с телом, она лелеяла любовь.       Сейчас любви и не было.       — Защита от всех бед, болезней, внимание и забота в пределах разумного, — ответил за Чонгука Юнги. Старший демон, видимо, и не собирался говорить, просто отвернулся. Видимо, окончательно принял для себя позицию Юнги, словно наставника. — И ты будешь обязана родить. Обязана будешь подарить аду нового демона.       — Это не вяжется с моим взглядом на мир, — Хонджун почувствовала себя обезумевшей, умалишённой, и схватилась за голову. Солнце будто остановилось закатываться за горизонт, решив дождаться окончания конфликта, чтобы потом утолить любопытство облаков и обратной стороны ада. — Это не вяжется с тем, как сам Чонгук ко мне относится. Это не вяжется с тем, что вы оба, — она указала на Юнги и Чонгука, — испытываете ко мне и как испытываете меня. Почему я…       — Потому что должна, — Чонгук прижался к ней со спины, водя носом по плечу, как недавно во сне сделал Чимин, а Юнги оказался спереди, но не прикоснулся к девушке. — Тебя всё равно там, на земле, никто не ждёт. Так почему бы и не выполнить нашу маленькую прихоть?