Глава 14

      Хонджун лежала.       Кажется, даже ничего не надо было больше демонам, как отсутствие движений с её стороны. Кажется, сейчас даже ничего не нужно было и самой Хонджун, которая только прислоняла руки к животу и слушала себя. Внутри бушевали грозы и молнии, буря поднималась — это рос маленький ребёнок, который сохранит в себе черты и человека, и демона.       Камин горел, согревая крохотное помещение, но ноги и сердце почему-то были холодными, словно в них засунули лёд. Хонджун жмурилась, пытаясь вспомнить, что такое настоящее тепло, родное, любимое, которое было, когда она жила вместе с родителями и готовилась к свадьбе, но всё исчезло, как только она подумала о торжестве. Как же она была счастлива, когда мамы, её и Чимина, помогали ей собираться, как она была счастлива, когда увидела своего жениха. И как же она стала несчастлива сейчас.       С Чимином они обсуждали детей, как-то организовав свидание в ресторане в пригороде — им просто хотелось уехать из столицы, но недалеко, чтобы хватило времени вернуться и быть дома не ночью. Он хотел мальчика и девочку, а у Хонджун с ним полностью совпадали и чаяния, и желания. Даже договорились, как назовут их: девочку будут звать обязательно Сольхён, а мальчика — Дживон, посмеялись да даже в шутку потом говорили, что ждут своих Сольхён и Дживона как можно скорее.       К сожалению, Хонджун не могла понять, кто же к ней пришёл, мальчик или девочка. По ощущениям, ребёнка там не было, была лишь буря, был лишь ужас и ощущение, что внутри сидит существо, которое она никогда не сможет полюбить.       Хонджун не нравилось быть одной, и она всё же однажды нашла в себе силы поговорить с Тэхёном и извиниться. Они скрепили перемирие объятиями, и вот уже полудемон таскал ей сладости, которые, к сожалению, складывались в тумбочку, потому что у девушки не было аппетита, и даже какие-то милые вещи. Например, он принёс ей большую игрушку в виде Стича из мультика «Лило и Стич» с функцией дыхания.       — Вообще, такие штуки, я видел, покупают маленьким детям, чтобы они не боялись засыпать, — произнёс Тэхён, гладя милого пришельца по плюшевым ушам, а потом передавая его новой владелице. — Но я думаю, тебе он тоже не помешает.       И действительно — в первую же самую ночь, как только Хонджун надавила на животик игрушки, она заснула так крепко и без кошмаров, как никогда до этого. Может, ей действительно нужен был кто-то, кто будет так же дышать, успокаивая. При этом Хонджун не хотела, чтобы это был кто-то из тройки демонов, что находились рядом, не хотела, чтобы это был посторонний. Игрушка, подаренная на добрых началах, пока подходит.       А что потом?       Мама мало рассказывала про свою беременность, отец в принципе не интересовался женским организмом и штукам, что ему сопутствовали, подруг как таковых было мало, тех, кто уже обрёл счастье материнства — тем более. У Нам Джуна тоже не было детей, да и Хонджун сомневалась, что с его отсутствием эмпатии он станет чутким мужем в период беременности и лучшим отцом для неродившегося ребёнка. Его даже раздражали дети! Это Хонджун могла посидеть с маленькими кузенами и кузинами на коленях, помочь построить им башенки, разложить пазлы, а Нам Джун уходил сразу, как только к нему тянулись пухлые детские ручки.       — Я не обязан и не хочу с ними даже разговаривать — они ничего умного сказать не могут, — говорил он тогда и отворачивался, не видя, что на лицах маленьких братьев и сестёр застыло выражение расстройства и даже небольшой злости. Потом дети, конечно, забывали о своих эмоций, но осадок на душе Хонджун оставался.       Наверно, в тот момент она и задумалась крепко о том, что не станет рассказывать своим детям, какой у них замечательный дядя. Может, с того момента и началась серьёзная неприязнь, пускай они родственники и не должны обращать внимания на склоки. Они брат и сестра, не просто родственники, а по-настоящему родные друг другу люди! Но Нам Джун плевал с высоты на то, что Хонджун думает о них как о брате и сестре.       Он же её никогда не любил.       Руки вновь оказались на животе, и Хонджун пересилила себя — закрыла глаза. Представила, что у неё всё хорошо. Подумала о том, что она в безопасности, в любви, да и вообще её окружают лишь только те люди, которыми она дорожит и которые дорожат ею. И даже не заметила, как по щеке скатилась слеза от осознания, что в безопасности она никогда не будет.       Очнулась она из-за того, что прямо у ног раздался выдох — громкий, протяжный, будто кто-то, кто пришёл, очень сильно устал ждать, когда Хонджун очнётся. Она несмело приоткрыла один глаз, а потом на выдохе приподнялась. Кажется, ситуация повторялась, ведь прямо у её ног, около камина, сидел Тэхён.       — Вообще, я пришёл с витаминами для беременных и фруктами, — произнёс он несколько смущённо, а потом поднял с пола пакет и водрузил его на кровать. Тотчас же помещение окутал аромат апельсинов, яблок и бананов. Как же давно Хонджун не лакомилась ими! И спасибо Господу за такого человека, как Тэхён, который в сто раз более чуткий, живой и тёплый, чем все остальные, кто здесь живёт.       — Не стоило, Тэхён, — смущённо поблагодарила девушка и открыла пластиковый пакет. Фруктов было немало, затесалась даже шоколадка, а нескольких банок витаминов хватило бы и на долгие годы. — Я, честно, поражена…       — Всё это сказал Чонгук купить, — эти слова, словно вожжи, ударили по сердцу и самообладанию девушки, но она пришла в себя так же резко, как и замирала секундой ранее. — Он сказал, что беспокоится о тебе. Ведь ты теперь, считай, мать его ребёнка.       Хонджун отвела глаза. Чисто технически — да, он прав. Она носит под сердцем малыша, видеть которого не хочет, да и в принципе он нежеланный ребёнок. Мама говорила, что если не дай бог её изнасилуют, она будет рожать, потому что прерывание беременности запрещено, а если попытается сама — это значит, что она отступница, что она не достойна любви Его и не достойна этого самого ребёнка. Мама говорила, что каждый ребёнок, что появляется на планете — это дар матери.       Но может ли быть даром существо, если оно зачато в насилии, если оно не любимо собственной матерью, если эта самая мать не ждёт его так, как обычная женщина вместе с любящим мужем?       — Даже не «считай», — на выдохе сказала Хонджун и быстро очистила апельсин. Передала половину Тэхёну — он, конечно, не так сильно нуждался в еде, потому что совсем недавно поел, но всё же благодарно кивнул и отправил в рот кисло-сладкую дольку. — Зачем он это сделал…       — Считается, что если всё-таки женщина понесла от демона, то этого очень сильно хотел сам демон, — Хонджун подавилась апельсиновым соком и дико взглянула на Тэхёна, что опустил глаза. — Извини. Погорячился… но так оно и есть. Отец мне это рассказывал. Он очень сильно любил в тот момент мою маму. Но ты же знаешь, что демоны для любви не созданы.       — И ведь самое ужасное, что я не знаю, что ждёт этого ребёнка, — прошептала Ким и посмотрела в окно. На востоке кроваво-красным пятном разливалось марево, не предвещающее ничего хорошего. Будто буря, которую победил Юнги в тот раз, набирала силы, чтобы напасть на дом, сколоченный из брёвен и досок деревьев, которые знают, что такое боль и смерть. — Потому что я не уверена, смогу ли я его полюбить. Смогу ли полюбить, когда буду рожать. Я же ничего не знаю ни о беременности, ни о родах, — Хонджун дрожащими липкими руками потянулась к глазам, а потом шмыгнула носом. — Я же не врач! Тэхён, я очень сильно боюсь…       — Тогда я буду рядом с тобой до конца, — проговорил Тэхён и перехватил на полпути к лицу руки девушки, — не плачь. Соберись. Тебе самой и так плохо, а твой гормональный фон нестабильный. Съешь лучше ещё апельсин. Или, хочешь, я тебе его почищу?       — Хочу…       Если бы в этом мире был только Тэхён, Хонджун, вероятно, была бы счастлива. Что бы ни происходило между ними, какие бы слова они друг другу ни кидали, они были чуть более чем близки. Тэхён умел утешать словом и делом, заботился не напоказ, а от всего сердца, как его и научила мама. Если бы они познакомились ещё там, наверху, в людском мире, Хонджун была бы счастлива иметь такого друга.       Друга, потому что никого, кроме Чимина, в мужья она не рассматривала.       — Спасибо, что ты у меня есть, — прошептала Хонджун, принимая не только очищенный апельсин, но и открытую упаковку с витаминами. Всю дозировку Тэхён ей расписал на листке бумаги, посоветовавшись с врачом, который был в курсе ситуации частично, сказал, что лучше будет произвести дополнительные осмотры и взять кровь на анализ, но демон уже исчез к тому моменту. — Я не знаю, как бы себя чувствовала, если бы у меня тут никого не было…       — Я думаю, было бы тяжело, — косвенно произнёс Тэхён и подался чуть вперёд — Хонджун прильнула в его объятия, а потом быстро оттолкнулась, будто не хотела лишний раз быть прижатой к сердцу. Для неё объятия имели слишком большое значение. Может, это и плохо. Но, по крайней мере, Хонджун всеми силами старалась сберечь своё и так настрадавшееся сердце.       — Да, я тоже так считаю.       Некоторое время они сидели тихо, поедая апельсины. Тэхён подкинул ещё пару поленьев, чтобы стало ещё жарче, а потом вышел в коридор, оставляя Хонджун наедине с собой. Визиты Тэхёна словно передышка, разговоры с ним — отдушина. И вот уже меньше хочется однажды не проснуться, меньше хочется убивать себя голодовкой и отсутствием диалогов хоть с кем-то.       При этом никаких страхов у Хонджун не было — просто появилось ощущение недавно, что она загнала себя, словно лошадь, в тупик, из которого не выбраться. Она не чувствовала себя ни в чём виноватой и выдыхала, потому что знала, что это осознанно. Старалась прислушиваться к себе, к каждому движению существа внутри, к каждому колыханию. Пинков ещё не было — рано, она не понимала, бодрствует или же спит тот, кто находится в животе, токсикозы не мучили, да и есть особо не хотелось. Но она чувствовала себя слабой по утрам.       Слабой, потому что помнила — когда-то давно, ещё до знакомства с Чимином, читала, что дети в утробе матери питаются буквально её кровью. А если ребёнок не обычный, а, скажем так, с крыльями и рогами? Он тогда не просто кровью питается. Он тогда явно старается сожрать всю свою мать целиком.       — Ты не хочешь прогуляться под моей защитой?       Этот разговор произошёл под вечер, когда Хонджун наконец сама выползла из комнаты и пошла к лестнице. Голос Чонгука девушка узнала бы из тысячи и потому даже глаза не стала поднимать, чтобы удостовериться, что перед ней точно демон. Она даже не стала вздыхать, не стала показывать, что слышала вопрос и готова отвечать, просто замерла на лестнице.       Внутри боролись два воспоминания о демоне, что стоял и будто ждал её. Первое — как он её настигал, пугая, показывая истинный демонический облик. Второе — как прижимал к себе, уберегая от бури и при этом понимая, что она носит под сердцем его ребёнка. У Чонгука были разные грани. И почему-то ни одна из них не нравилась Хонджун.       — Может, я и хочу прогуляться, но какой будет толк от твоей защиты, если самая главная опасность, подстерегающая меня везде, это ты сам? — спросила девушка, наконец подняв глаза на демона. Чонгук сглотнул. Он не знал, чувствовала ли Хонджун тягу к нему, которую невозможно объяснить словами, не знал, как вообще с ней разговаривать на эту тему, а у самого вся душа рвалась к ней.       — Почему ты считаешь, что я опасен?       — Напомнить, сколько боли ты причинил мне даже в отрыве от того, какие раны нанёс мне старший брат?       Чонгук выдохнул, закрыл глаза. Он так и знал, что с Хонджун будет нелегко. Так и знал, что она и ребёнка не примет, и его самого. Ему трудно объяснить, почему он испытывает к ней такие чувства, потому что он не считал нужным объясняться никогда. Но преодолеть черту ненависти, что подвела Хонджун, он был не в силах в данный момент.       Может, пустить всё на самотёк, а там всё устаканится и станет легче?       — Я ещё душка по сравнению с твоим братом, из-за которого ты в детстве стояла в углу.       Хонджун наморщилась, а потом отвела взгляд. Казалось, ей было проще сейчас показывать негатив, чем думать о чём-то хорошем. С другой стороны, Чонгук понимал её в каком-то смысле: ему самому было сложно перестраиваться с простого интереса, с пыток страхом на хоть что-то более нежное и отзывчивое. Он ведь по натуре совсем не такой. Да, он может себя обвинять во всех грехах, потому что сам и есть воплощение греха. Да, он может сказать, что он сам по себе отвратителен, но ни за что и никогда не позволит никому другому сказать это про себя самого.       И только из уст Хонджун он готов был принять грубость.       — Угол — не самое плохое место, если знать, как в нём можно провести время, — Ким включила неприступную королеву, но маска еле держалась на уставшем лице. — Я хочу погулять. Но если ты не будешь меня трогать.       — Без твоего разрешения теперь не стану.       «Теперь».       Что же изменилось?       Хонджун спустилась в нерешительности к Чонгуку и прошла мимо, к двери, что вела на выход. Демон отправился следом, словно привязанный на верёвочке, но всё равно отставал на шаг, будто давая чуть больше пространства, чем обещал до этого. Он в принципе не хотел в данный момент чем-то её ранить — само получалось, он не привык общаться с девушками ласково. Он привык над ними властвовать, унижать, а потом…       А потом он их убивал.       В людской жизни нет ничего ценного для него, если только эта самая людская жизнь не породит другую — ещё одного демона, которого Чонгук вырастит самостоятельно. Он не планировал даровать несчастливой матери жизнь, как Юнги, который в принципе от всех знакомых ему демонов отличался, а потому тело матери станет кормушкой для маленького демона.       Дети-демоны питаются плотью. Мать Тэхёна об этом не знала, пока сам Юнги ей не сказал, что малышу нужно как минимум две свиные туши, пока он не подрастёт, в неделю, а та стала отмаливать сына у бога, потому что хотела вырастить нормального ребёнка. Тэхён стал слабым демоном. Слабым, тем самым, в котором больше любви, чем ужаса, в котором больше божьего помысла, чем откровенного зла.       Наверно, именно поэтому Тэхён так и относился к Хонджун: забота и злоба сплелись в одно, они то ссорились, то мирились, он то приползал к ней на коленях, то уходил в мир людей и наблюдал за её старшим братом. А самому Чонгуку было интересно, кто же выйдет из Хонджун — мальчик или же девочка?       Если будет девочка, то она должна быть подобна Лилит: роковая красотка, которой свет ни видывал, соблазнительница, которая не смотрит ни на кого, кроме объекта своего вожделения, а потом убивает, съедая сердце. Чонгук однажды чуть не попался ей на крючок, как рыбка — лишь прикусил леску, но этого хватило, чтобы чуть не сойти с ума от страсти. Они оба слеплены из одного теста, стоят друг друга, но Лилит никогда бы не посмела уничтожить такого демона, как Чонгук. Слишком уж он знаменит в этом царстве.       Если будет мальчик, то он должен быть подобен отцу: горделивый, высокомерный, он просто обязан сделать так, чтобы весь мир пал к его ногам. Чонгук научит его стоять прямо, не горбясь, научит быть демоном, совсем не ангелом и даже не человеком, а потом заставит отречься от любой любви, что встанет на его пути, будь то мать, женщина или прекрасный суккуб, который облизнётся и покажет якобы привязанность, но захочет лишь энергию.       Пускай Чонгук хотел сделать так, чтобы Хонджун сама сделала первый шаг, но как только открылась дверь наружу, он перехватил её руку и не дал выйти за порог самой. Он не то чтобы хотел её оберегать — не так сильно, как хотел завалить на кровать и унизить, заставить сожалеть обо всём, но то, как она посмотрела на него, как она попыталась вырвать руку из его ладони, стоило всего. Демон улыбнулся, в глазах блеснула чернота, заполняя собой белок, а девушка отвела глаза.       — Под моей защитой — это касаться меня, чтобы никакая буря тебя не пожрала, — сказал Чонгук, наклонившись к уху Хонджун. Она дрожала, принимая правила игры. — Попробуй убежать — у тебя ничего не получится.       — А если я попробую и сбегу? — Хонджун облизала сухие губы и посмотрела на кроваво-красный горизонт. Что же там, за пределами владений Чонгука?       — То я найду тебя и дам медаль. Но ты не сможешь сбежать — я знаю. У тебя не хватит сил.       Может, сил действительно и не будет, всё же Хонджун беременна и чувствовала слабость. Она могла бы убежать в теории. Но на практике — получится ли? Сможет ли отстоять своё право на свободу? Сможет ли сделать шаг, каким бы неправильным он ни был?       — Хватит.       «Я обещаю, что смогу убежать», — мысли были единственным уголком, где Хонджун ещё могла укрыться. А что будет потом, если Чонгук пролезет к ней в голову, она не знала. Да и могут ли демоны это сделать?       Они вышли за порог, и Хонджун немного несмело, придерживаясь за перила, ступила на лестницу, а потом прошла к земле, слегка привыкая к будто бы новым для себя ощущениям. Она давно не покидала пределов дома, давно не ходила так, как ходят обычные люди, давно не позволяла себе вдохнуть относительно спокойно и не скукожиться от приступа нервной дрожи. Сейчас, пускай и с рукой Чонгука на своей руке, она чувствовала себя предельно свободной. Кажется, о большем даже мечтать не следовало.       Хонджун вдохнула немного спёртый от жара воздух и сделала пару шагов вперёд, следуя за Чонгуком. А потом ощутила расслабление, будто кто-то сказал ей, что опасность миновала, а кругом только поля с цветами, всё как в её снах, где присутствовал Чимин. Она прислонила руку к животу, на секунду подумав, что она всё же любит малыша внутри себя, а потом слегка сдавленно убрала ладонь, будто стыдясь своего действия. Чонгук наблюдал за ней молча — им предстоял сейчас серьёзный разговор, и отпускать женщину, что обязательно подарит ему ребёнка, он был не намерен.       — Прежде всего хочу тебе сказать, что я люблю тебя в том смысле, как умеет любить демон человеческую душу, — сказал он, нарушая относительную тишину и спокойствие. Хонджун задрожала, словно лист на ветру, но не отняла взгляда от песчаной дороги, по которой, казалось бы, недавно шла в обратную сторону, к дому, где её ждали лишь кошмары, страх и разочарование. — И эта любовь — она страшна. Она заставляет меня быть с тобой мягким, а также ждать момента, когда наш демон родится.       — Почему ты не можешь называть его ребёнком? — спросила девушка, всё же поднимая на демона взгляд.       — Потому что с рождения демоны не являются детьми. Они от рождения жестоки, едят мясо, а в отдельных случаях — сжирают свою мать изнутри, так и рождаясь, — с каждым словом глаза Хонджун всё расширялись, а дыхание учащалось. Она не должна была этого услышать. Только свыклась с мыслью, что она беременная. Только свыклась с мыслью, что она родит, а Тэхён ей поможет — сам пообещал, а Чонгук говорит такое.       — В смысле — сжирают мать изнутри?       — В смысле ты начинаешь рожать живой, а заканчиваешь — мёртвой, но зато подарившей жизнь демону, — с каждым словом Хонджун всё больше холодела, всё больше чувствовала ужаса и отвращения. Её будто отвернуло от всего, что было связано с ребёнком. Её будто отвернуло от всего, что она чувствовала к нему, что хотела ощущать. Она поняла, что теперь страх руководил её телом. — Но это в отдельных случаях. Я же сделаю так, чтобы эти самые случаи не наступали. Я постараюсь сохранить тебе жизнь, потому что ты сможешь мне родить ещё одного демона. Или ещё двух, трёх. Сколько сможешь. Сколько смогу выдержать я.       — А ты хочешь быть многодетным папашей, я смотрю, — после этих слов Хонджун немного озлобленно вынула руку из ладони Чонгука. Она посмотрела на него с презрением, жалостью и ещё каким-то чувством, которое не могла описать. С другой стороны, могла — но боялась. Это же надо признаться себе. А она не хотела признаваться, что ощущала к Чонгуку интерес.       — Но ты ведь тоже хочешь семью, я прав?       — Не с тобой ни в одной из жизней! — вскричала Хонджун, а потом поняла — если она не сбежит прямо сейчас, то больше не будет ни единого шанса.       Юнги рассказал ей в один из дней, что пока демонический ребёнок в ней, буря, пожирающая людей, её не тронет. Он говорил, что совсем неважно, от кого она забеременела, тот, кто внутри, поможет ей сразиться и будет защищать мать до конца.       Именно поэтому Хонджун развернулась и понеслась сломя голову в сторону от Чонгука, от страшного дома, навстречу неизвестности.       Но дальше ста шагов не смогла сделать, наткнулась на какой-то барьер, не ощутимый, но не позволяющий сдвинуться, нащупала его руками и обернулась в страхе на Чонгука. Что он сделает ей? Но он так и стоял, смотря на девушку, что не могла продвинуться дальше ни на сантиметр, и улыбался. Улыбался, потому что знал, что дальше ста шагов она не уйдёт.       — К великому сожалению, Ким Хонджун, мы с тобой связаны. И стали связаны в тот момент, когда я сожрал душу твоего бывшего жениха. Неприятно осознавать тот факт, что вы были друг другу предназначены, я согласен. Но теперь предназначены мы с тобой друг для друга.       — Ни за что! — закричала Хонджун.       Она сделала шаг назад, потому что Чонгук сделал шаг вперёд. Она билась с барьером, понимая, что должна сбежать, но не могла избавиться от дрожи, продираясь сквозь дебри вперёд. Хоть куда-нибудь. Хоть подальше от Чонгука. Хоть бы на миллиметр дальше, чем есть. Она взвыла лишь раз, когда поняла, что оказалась в ловушке. Впереди был Чонгук, позади — пропасть, которая материализовалась сама под тяжестью её тяжёлых мыслей, а вправо или влево убегать было бессмысленно.       Только свою судьбу отсрочит на мгновение.       — Мы не можем быть связаны, мы не можем быть теми, кто предназначен друг другу, — сказала она, глотая слёзы. Боль за Чимина вновь всколыхнулась и не дала дышать, девушка еле распахнула губы, а потом и глаза — горло сдавило, передавило, стало сложно дышать. Он не заслуживал такой участи. Она тоже. — Я не люблю тебя, Чонгук, и никогда не полюблю так, как люблю Чимина!       — Так и почему ты до сих пор к нему не отправилась? — со злостью спросил Чонгук, в два шага оказываясь рядом. Ему надоели эти метания. Ему надоело то, что люди называют женским гормональным фоном. Ему надоело то, как к нему относится Хонджун. Хоть чем-то она должна быть довольна. — Почему ты говоришь что-то о любви к нему, если давно поняла, что ему не принадлежишь, что принадлежишь только мне?       — Действительно…       Вот, значит, что это за чувство такое, которое не давало покоя. Вот, значит, почему Хонджун чувствовала себя ужасно, отвергая Чонгука. Это не любовь, это больше похоже на странное помешательство вкупе с зависимостью. Причём зависимость исходило лишь от его стороны.       А с её стороны что?       С её стороны страх, ненависть и подчинение. Она ведь всегда ему подчинялась, пускай и грубила, и выводила из себя. Она всегда была готова пойти на уступки, лишь бы он не прикасался к ней. Но он прикасался раз за разом. Пугал раз за разом. Убивал словами, взглядом, действиями.       Он насиловал её душу, её тело, мучил и потом назвал это любовью. Насколько же надо иметь искажённое восприятие, чтобы так называть светлое чувство?       — Ты прав, мне уже пора давно перейти к активным действиям, просто я не знала, что, оказывается, здесь можно умереть. Второй раз, получается? — Хонджун убрала пряди волос с лица и посмотрела на Чонгука. Ничего в его взгляде не изменилось. Он знал, что у девушки кишка тонка сброситься вниз. Но он не знал, что в отчаянии Хонджун была способна на многое.       Даже на самоубийство.       Она знала, что это грех — с раннего детства говорили, что если она умрёт как-то не так, то её не похоронят рядом с родителями, не будут отпевать, да и в принципе забудут, как будто её никогда не было. Хонджун учили, что жизнь надо любить, что она одна, а цикла перерождения не существует — есть только безграничный покой, в который уйдёт невинная душа. Она думала, что обретёт покой.       А в итоге оказалось одной из самых грешных смертных на всей планете.       — Ты не посмеешь.       Кажется, Чонгук начал что-то подозревать. Но он не переходил к активным действиям, не рвался вперёд, не старался перехватить руки или тело. Именно поэтому Хонджун сделала небольшой шаг назад.       — Не бери меня на слабо, потому что я прыгну точно. Я не хочу быть с тобой связанной. Я не хочу, словно инкубатор, рожать тебе демонов и бояться, что кто-то из этих отродий сожрёт меня изнутри. Я не хочу проходить через страх и насилие. Я всегда выбирала кого-то — родителей, жениха, выбирала хорошие отношения с другими студентами, но никогда не выбирала себя. И сейчас я хочу умереть по-человечески. Я хочу быть владелицей собственной судьбы. Я хочу, чтобы моя душа упокоилась с миром.       И Хонджун сделала ещё шаг назад — в пропасть, в неизвестность, зажмурившись и полностью приняв то, что умрёт.       А Чонгук бросился стрелой вниз, за ней, потому что в нём появился лишь один инстинкт — сберечь, помочь, принять основной удар на себя. Он не боялся умереть, но знал — такое самопожертвование сделает его автоматически подобным смертному. Ведь вся его сущность должна быть против человечности, против любви и жалости. Он проявил всё это, прижавшись телом к Хонджун и закрывая глаза, зная, что дальше нет ничего, кроме пустоты и черноты.       Рая для демонов нет, они не уходят на покой — они просто исчезают, не имея ни малейшего шанса родиться человеком, насекомым или камнем.       — Если бы жизнь дала мне ещё раз прыгнуть следом за тобой — я бы прыгнул, — и губы Чонгука накрыли губы Хонджун, что от ужаса, охватившего её, вцепилась в мужские плечи.       Так они и упали.       Хонджун ощутила боль, прорезавшую её со всех сторон — это вонзились острые камни в податливое мягкое тело. Она ощутила, как из неё стала вытекать кровь, как живот, до того плоский, заходил ходуном, чувствуя смерть матери, и улыбнулась из последних сил, закрывая глаза навсегда в объятиях Чонгука. Плод внутри замер, пронзённый особо острым камнем, что пробил поясницу, раздробил позвоночник, а вместе с ним и внутренние органы девушки.       Она сделала мир чище на двух демонов и одного человека.       Чонгук умирал долго, смотря на край утёса, с которого спрыгнул. Смотрел и не мог поверить, что в объятиях, в коконе собственных изломанных крыльев держал девушку, о которой говорил, что позаботится. Только никакой заботы она бы от него не приняла — он бы и не дал ей всего того, в чём она нуждается.       Он ведь демон, а она человек — и нет у них ничего схожего, кроме самопожертвования.       У демонов нет души — он не обретёт покоя, он не станет лёгким облаком после смерти. Хонджун тоже растворится, так и не реализовав себя ни как мать, ни как женщина. Их души, связанные, не вознесутся никогда к прощению.